Для восьмилетнего Саши кубанское лето пахло липким соком раздавленной шелковицы, пыльным железом трамвайных путей и нагретой речной тиной, которую тянуло ветром со стороны Карасунов. В этот душный, замерший полдень, когда мать уснула в прохладе кирпичной пристройки, мальчик тихонько шмыгнул за калитку. Обуваться он не стал — земля в тени каштанов была мягкой, прохладной и приятно щекотала босые ступни, а на солнце асфальт обжигал пятки так сильно, что приходилось бежать вприпрыжку, звонко шлепая по серой пыли.

Он держал путь в глухие переулки за улицей Горького, туда, где город, казалось, забывал сам себя. Здесь, среди палящего марева, еще не было высоких стеклянных коробок, в которых взрослые пили кофе из бумажных стаканчиков. Тут тянулись бесконечные, потемневшие от времени деревянные заборы. Из-за них свисали тяжелые ветви вишен, а в глубине дворов лениво ворчали на привязи псы. Саша зажал в кулаке три ржавых гвоздя и стеклянный зеленый шарик — свои главные сокровища за сегодняшний день — и свернул в тенистый тупик, где у самого края дороги стояла старая, вросшая в землю саманная хата дяди Миши.

Этот двор был для Саши центром вселенной. Одинокий старик, которого все в округе считали чудаком, умел творить настоящие чудеса: из простых липовых чурок он вырезал свистульки, крошечные телеги и кораблики с тонкими мачтами.

Но сегодня у ворот было странно пусто. Широкие резные ставни, всегда распахнутые навстречу солнцу, оказались наглухо закрыты. Саша замедлил шаг, спрятав стеклянный шарик в карман шорт. Возле покосившейся калитки стояли двое чужих хмурых мужчин в строгих костюмах. Они не обращали внимания на жару, громко спорили и обмеряли старый кирпичный забор длинной латексной рулеткой, которая с сухим шуршанием ползла по растрескавшейся кладке.

— Деда Миши нету, — пролепетал Саша, робко подойдя ближе и заглядывая в щель между досками. — Он в магазин ушел?

Один из мужчин, не глядя на мальчика, чиркнул что-то в планшете и глухо обронил:
— Нету твоего деда, малец. В интернат его увезли вчера, захворал старик. А этот ветхий хлам под снос идет. Землю строительная компания выкупила. Уходи давай, сейчас техника зайдет.

Саша замер, чувствуя, как внутри всё похолодело, словно он посреди тридцатиградусной жары глотнул ледяной воды из колодца. За углом переулка утробно, со страшным металлическим лязгом взревел мотор. Из-за каштанов медленно выполз огромный желтый экскаватор, тяжело переваливаясь на своих черных гусеницах прямо по раздавленным, чернильным ягодам шелковицы.

Мальчик в ужасе бросился к калитке, вцепился пальцами в шершавое дерево:
— Нельзя! Там же кораблики! Там верба!

Но его никто не слушал. Рабочий в оранжевом жилете грубо, но не больно отодвинул Сашу в сторону. Тяжелый стальной ковш с грохотом поднялся вверх, на секунду затмив собой палящее солнце, и с хрустом обрушился на крышу саманной хаты. Сухая глина брызнула в стороны серым облаком, обнажая старые деревянные перекрытия. Следом покатилась вниз побеленная труба, хороня под обломками и резные ставни, и деревянные игрушки, которые дед годами бережно раскладывал на подоконнике. Столетняя верба во дворе жалобно затрещала, когда гусеницы подмяли её корни под себя.

Саша не заплакал. Он развернулся и побежал прочь, не разбирая дороги, чувствуя, как раскаленный асфальт обжигает босые ноги. Ему казалось, что если он остановится, то этот желтый стальной монстр догонит его и растопчет всё, что у него осталось.

Домой он вернулся только к вечеру. Мать суетилась на кухне их новой, пахнущей свежими обоями квартиры на одиннадцатом этаже многоэтажного новостроя. Саша молча прошел в свою комнату, взобрался на широкий подоконник и прижался лбом к прохладному стеклу.

За окном расстилался огромный, чужой Краснодар, мерцая миллионами панорамных окон и неоновых вывесок. Старых трамвайных переулков отсюда не было видно — их окончательно поглотило наступающее стеклянное будущее. Саша медленно разжал кулак и посмотрел на свои ладони. Они были чистыми, но на ступнях, прямо под ногтями, еще осталась сухая серая пыль и въевшийся, темный шелковичный след — всё, что уцелело от его навсегда ушедшего детства.

Илл.: репродукция картины Григория Булгакова — «Старый Краснодар, ул. Фрунзе» (1962 г.)