Когда пришло ко мне увлечение грибами, не знаю. Может, когда впервые обнаружил сахарные шляпки шампиньонов в нашем саду, а сам я был чуть больше шампиньона. Или когда мама принесла в подоле абрикосовики, которые меня своим видом совершенно не заинтересовали. Но в памяти остались. Позднее я сам буду их сбивать ногами в саду. Они не вызывали никакого уважения и интереса.

Интерес будет вызревать постепенно, как вызревают в саду яблоки. Сначала цветы ароматные до головокружения. Потом завязь – зелёненькие пупырышки, которые по сути не замечаешь. Затем невзрачная, с ноготь подросшая рать будущего урожая. Но вот завязь подросла, уже обозначились зелененькие яблочки. Их с другими плодами не спутаешь, и начинаешь приглядываться к ним. Особенно к белому наливу. Первые летние, снежно-белые, сочные, ароматные яблоки. Я любил собирать их утром, когда еще свежо, роса на траве, а ты выскочил из уютной теплой постели и полусонный мчишься в спящий сад, скорей-скорей схватить самые крупные, похожие на луны, самые яркие яблоки, кинешь их, ледяные, мокрые от росы, в пазуху и мчишься в постель. И там, отогревшись, вопьешься в них зубами и ощутишь знакомый, такой близкий вкус и аромат и захлебнёшься от обильного сока. Аж глаза закроешь от удовольствия.

Помню, в Грозном работал на телевидении. Некоторые сотрудники ездили в мае собирать в боярышнике какие-то беленькие грибки. Говорили, они хороши и в жарке, и в маринаде. У меня ни эти разговоры, ни призывы составить им компанию интереса не вызывали. Коллективно ездили собирать шампиньоны во второй половине лета на плантации люцерны. Несколько дней в студии шли разговоры только о грибах. Говорят, шампиньонов в люцерне было, как грязи. Много. Разговоры пролетали мимо моих ушей.

Но как-то на исходе дня мы возвращались со съёмок, и я увидел на люцерновом поле несколько грибников с пакетами.

– Давай соберём на жарёху, – предложил оператор. Я промолчал. – Не хочешь – как хочешь. А я пойду, составлю компанию сборщикам. Я поколебался, но увидел, как он стал раз за разом наклоняться и класть в пакет грибы, поспешил на плантацию. Стал выискивать шампиньоны, прячущиеся в высоких стеблях пахучей люцерны, которую позднее скосят на комбикорм. Какое-то время ходил безрезультатно, и когда собрался вернуться в машину, вдруг увидел семейку шампиньонов. Потом другую, третью. О возвращении к машине уже не думал. Сосредоточился на поиске. Это стало интересно.

Набрали с оператором по полному пакету. Дома перебрал, каждый гриб с любопытством рассматривал красноватые пластинки и сахарно-белый верх. Хватило на грибной ужин. И на сковородку, и на супчик.

– Это чем у нас так вкусно пахнет? – спросила, вернувшись с работы, Нина, входя на кухню. – Ох ты, откуда такое грибное богатство?

Рассказал про люцерны и грибы.

– Виктор, – Нина взяла вилку и наколола на неё один хорошо прожаренный гриб с сыром и сметаной и сказала: – Вкусно. Ты научился жарить грибы. Может, пора не только ездить на рыбалку, но и научиться собирать грибы? У нас, кстати, некоторые учителя ездят по грибы с мая по декабрь.

– Как так?

– Обыкновенно. В мае, говорят, уже появляются первые белые. В июне весь набор ценных грибов: от белых до подосиновиков и подберёзовиков. Может, и нам присоединиться к племени любителей тихой охоты? Или мы так и будем только грибоедами? – улыбаясь спросила Нина. – Наверно, в этом увлечении многих грибами что-то есть. Лес, тишина, зверушки. Ароматный густой воздух. Не надышаться. Не то что в городе.

– А что, давай испытаем себя, – сказал я шутя. – Авось что-то из нас да получится.

И мы стали иногда ездить по грибы. И однажды я заметил за собой, что я жду осени. Когда пойдут грибные дожди, станет короче день и умерится наконец жара. А там уже можно будет и собираться в лес. Но всё же в лес мы выбирались поначалу изредка. От случая к случаю. Спорадически. Моя грибная страсть была ещё впереди.

Пришёл очередной сентябрь с его наконец-то прохладными утренниками и росами. После долгой изнурительной летней жары южане наконец с облегчением вздохнули. Для грибников незадолго до первой чеченской войны, весенний сезон оказался неудачным из-за рано наступившей жары. Грибов практически не было. Разве что вдоль высоко в горах где особый .влажный климат. И грибы можно собирать с  мая до ноября.

В   нижнем поясе  лесов было  пусто, равно как и в лесах под  горными сёлами Алкун, Датых,  Мергузты.  Говорят, урожай на грибы был на водораздельном хребте,  где буки и дубы перемежались с сосной .Где дожди  все-таки случались и нередко  грома  взрывали небо и казалось  вот- вот расколется  на части небо или его подожгут сверкающие до рези в глазах молнии. Вот наиболее отчаянные грибники , говорят, добирались даже туда, чтобы утолить голод по собиранию даров леса. По тихой охоте. Впрочем, на Кавказе теперь тихой её назвать трудно. В леса в грибной сезон устремляются стада автомобилей, нарушая вековую тишину лесов, гор и ущелий.

Помнится, ещё четверть века назад грибников  в Грозном,  где я прожил с семьёй   полвека,  можно было посчитать по пальцам. Тогда это была экзотика. Входишь с корзиной опят и других грибов в автобус, троллейбус или электричку, и к тебе обязательно устремляются пассажиры посмотреть, а что там у тебя попало в корзину. И изумлению не было предела. Люди поражались самому факту, что в лесах  Северного Кавказа  растут съедобные грибы и, мало того, их можно собирать и даже заготавливать впрок. Сушить, мариновать, солить. Почему-то бытовало мнение, что грибы растут только в более умеренных климатических и влажных широтах страны, но никак не на жарком Кавказе.. Теперь грибники с полными корзинами грибов стали обыденностью. Разве какой-то особенно дотошный любитель спросит, откуда грибишки. Народ теперь сам с усам. Набрали денег в долг в банках под бешеные проценты, влезли в долговую яму на многие годы, ещё не осознав всей «прелести» быть постоянно с финансовой удавкой на шее, и кинулись осваивать природные богатства края. И при этом ведут себя зачастую в лесу как медведь в посудной лавке. Не умудрившись заглянуть хотя бы в один из справочников по грибам, чтобы отличить съедобный гриб от ядовитого, опасного для здоровья, а то и жизни. Не случайно народ у нас грамотный, а число отравлений грибами не убывает.

Поэтому в преддверии очередного сезона «третьей охоты» хочу напомнить таким неискушенным любителям природы, что такое грибы и как нужно их брать, чтобы не нанести вреда себе и природе обширного края. Владетеля двух теплых морей, гор, бескрайних хлебных нив.

Надо сказать, что наша страна широка и обильна на многое. В том числе бескрайними лесами. Мы – дети леса. Вы не задумывались об этом? Из леса наши пращуры ладили дома, хозяйственные постройки. Всю поэзию, понимание красоты, чувства вкладывали в оконные, опять же вырезанные, выточенные из дерева наличники. Не наличник, а резные картины. Ставили надежные ограды от непрошеных гостей и от зверей. Деревянной сохой вспахивали поле под будущий урожай. Дровами отапливали дома. В холодной России, благо дров хватало. Их заготавливали впрок с осени, когда заканчивались полевые работы. На долгую зиму. Топили русскую печь вдоволь. Русская печь – наше национальное, русское изобретение. Она кормила – на ней готовили пищу, ставя чугуны и горшки с мясом, овощами в печь, где они томились и были вкуснее вкусного. Запах варева, от которого кружилась голова, распространялся по всей квартире. Столы, скамейки в доме опять же были деревянные, как и шкафы, сундуки с расписной одёжей, да женскими сарафанами, солопами, огромными, как летнее лёгкое облако, шалями, да платками, косынками, которыми закрывали в деревне во время работы на полях белые нежные лица от палящего солнца, расшитыми, как луг, цветами. Иконы в красном углу были опять же в оправах из дерева. Освещали дом, когда не было ещё керосиновых ламп, лучиной – сухими щепочками, тоньше карандаша. Которую тоже заготавливали впрок на долгие зимние вечера и ночи.

А миски, тарелки, туева, кружки, ложки были опять же деревянные. Отведаешь духмяных щей, потом быстренько заберёшься на полати – на печь с лежанкой, пышущую теплом и жаром, закроешь глаза и отдашься на волю печи. А что за радость была зимой: после холода, работы на морозе вернуться в дом, забраться на вожделенную печь, где была обязательно лежанка для сугреву. И грелись, оттаивая и телом, и душой. Мне рассказывал писатель Юрий Красавин, уроженец глубинной России, новгородчины, что там, оказывается, даже умудрялись мыться в печи! Уверял меня, что это в тех краях было обычное дело.

Сколько, помню, наветов обрушивали на русскую печь нынешние обладатели газовых, электрических печей и парового отопления. Они по простоте душевной думали, наверно, что наши предтечи обогревались всегда нынешними приборами – достижениями человеческого гения, и потому русская печь им кажется слишком непомерно большой и нелепой. Запамятовав, что печь, занимавшая полквартиры, не только согревала, но и врачевала от простудных заболеваний. Лечила и тело, и душу.

А обувка наших бабушек и дедушек, их родителей и бабушек-дедушек, родителей тех родителей в глубинах времени изготавливалась, точнее плелась, из липового лыка. Носилась один день. А потому, отправляясь на более долгие сроки куда-то по хозяйственной или другой надобности, наши предки брали с собою вязанку лаптей, перекинув их через плечо. Вязанки лаптей всегда в прок висели в прихожей или в сенях. Да, лапти-скороходки быстро изнашивались. Но зато у них были и достоинства. Прежде всего они были лёгкие. В них ноги не уставали. И не натирались до крови, как иной раз мы их натираем в сапогах. Помню, как мы сдирали на ногах кожу в армии на марше. «Морозили, небось, ноги в лаптях», – скажет современный критик. Для сугреву были теплые портянки! Удивительно? А что же мы не удивляемся, что те же голландцы до сих пор носят глиняную, обожженную в печи обувь и отказываться от неё пока не собираются. Лично я, отправляясь по грибы, с удовольствием бы надел лапти, а придя вечером домой с корзиной даров леса, спокойно бы их выбросил.

Лес нас издревле кормил. Вспомним, что веками Россия вывозила в Европу рухлядь – пушнину: соболя, горностая, куницы, бобра, белки – самый ценный наш товар, добываемый в лесу. Вывозили ещё мёд. Русские издревле занимались бортничеством. Вывозили лес. Лес был нашей валютой. Из леса ладили торговые, военные, рыбацкие и прочие корабли, карбасы, лодки. Устраивали в дуплах деревьев ульи или вырубали и держали пчёл. Мёд употребляли в пищу. Мёдом лечились. Торговали. Широкие бескрайние леса формировали наш русский мягкий характер, нашу отзывчивую душу, человечность, гостеприимство.

А кто не знает, что огромные лесные просторы России делают её самой богатой грибной страной в мире. В лесах нашей страны, по мнению специалистов, можно собирать миллионы тонн грибов. Берутся же пока не более пяти процентов. А было время, когда российские грибы были важной статьей экспорта. Вывозили за рубеж соленые и сушеные грибы. Знаменитые рыжики солили в бутылках, представляете, их размер – с ноготь большого пальца! Сколько их надо было собрать только на одну бутылку! И крестьяне, тем не менее, собирали, а точнее, как сказали бы истинные грибники, брали. И был сбор: соленье, маринованье, сушенье грибов – важным подспорьем их бюджета.

Да и как им не быть, когда в императорской России грибным промыслом славились Олонецкая, Вологодская и Костромская губернии. Столицей грибной торговли славился город Судиславль, что в Костромской губернии. Каждый год в недавнем прошлом можно было наблюдать грибные караваны телег, груженых грибным товаром: грибами солёными, грибами сушеными, отправлявшимися в города, где была нужда в этом деликатесе. Конечно, перво-наперво в Петербург. В Белокаменную везли вологодцы. Она была ближе. Везли прежде всего рыжики и грузди. В каргопольском уезде Костромской губернии, в лесах вокруг Каргополя не далее 25 вёрст собирали, страшно подумать, до 150 тысяч пудов красных рыжиков и груздей, наиболее ценимых грибоедами! Их и сегодня чтут заядлые грибники самыми ценными. Белый тут, как говорится, и рядом не стоял. А какой же всё-таки первый – к единому мнению до сей поры прийти не могут. Одни отдают предпочтение груздю, другие – рыжику. Известный писатель, автор книги о грибах Владимир Солоухин отдавал первенство рыжику. Называл рыжики – из особой любви к ним – рыжичками.

Занятие грибами приносило очень даже неплохой доход. Например, грибники Пошехонского уезда умудрялись зарабатывать на реализации грибов до 120 тысяч рублей. Это когда корова стоила несколько рублей. Грибы, можно сказать, были золотыми. А то и подороже золота.

С.Т. Аксаков, сам страстный грибник, так оценивал значение грибов для россиян: «Для горожан грибы – лакомство. Для народа – пища, а в иных местах и отрасль дохода». Он оставил замечательные книги об охоте и рыбалке. Жаль, намеревался, но не успел написать труд о грибах. Представляю, какое это было бы захватывающее чтение!

Интересно, что сушили грибы веками в печи, нанизав шляпки на тоненькие палочки, и ставили в печь неподалёку от огня. Говорят, таким образом сушат во многих российских деревнях грибы и в наше время. Хотя в достатке в магазинах имеется электрических сушилок на любой вкус. Но истинные грибники предпочитают древний способ сушки грибов впрок в печах. Считают, что такой гриб духмяней, чем сушёный в электропечи. Сушат ещё и, нанизывая грибы на нити.

И сегодня на вокзалах Москвы, Санкт-Петербурга, других городов можно встретить бойких и не очень торговок сушёными белыми грибами на ниточках по сумасшедшей цене. Иногда они случаются и на рынках Краснодара, как правило, приехавшие из центральных районов. Дары природы покупают бойко. При том, что если перевести цену сушеных белых на вес, то они окажутся дороже знаменитой черной икры. И ведь берут. Ради неповторимого запаха белых, когда они распустятся, разомлеют в кастрюльке с разварной картошечкой да укропчиком. Умнёшь миску такого варева, и жизнь покажется удавшейся. Вот что делают с человеком простые грибы! Впрочем, почему же простые? Они чудо как красивы, каждый на свою особинку. Важные, важней некуда, как сановники в присутственных местах, которым смертельно надоели бесконечные просители, толстяки белые; простушки сыроежки в зеленых, белых, красных, желтых косынках; стройные, подтянутые в оранжевых беретах осиновики; чванливые, осознающие свою редкость и красоту царские, или кесарские, грибы, которые так любили цесари Рима и Греции.

О грибах: шампиньонах, трюфелях, сморчках – впервые упоминают уже в четвёртом веке древнегреческий учёный, друг Аристотеля Теофраст и в первом веке нашей эры Плиний Старший, который первый попытался классифицировать грибы, разделив их на съедобные и ядовитые. В первом и втором случае речь шла о грибах Средиземноморья. Но они дороги и нам, жителям более северных регионов. Толи посланцы более теплых краёв, толи наши, свои эндемики. Как цесарские грибы – эти красули, эти баловни жаркого юга – оказались у нас на Кавказе, совершенно в других обстоятельствах, но приспособились и выжили, поговорим позже.

Поговорить есть о чём. Ну, например, как объяснить, что цезари спокойненько произрастают в Монголии, где летом под сорок жара, а зимой мороз. Каждый вид грибов – на особинку, а их съедобных в нашей стране более трёхсот видов! Есть где разгуляться воображению грибника. При этом грибы можно использовать в питании свежими, сразу же после леса и тщательного отбора. Нужно только помнить, что они должны принять ванну из кипятка. И только после этого их можно отправить на сковородку или в кастрюлю с бульоном. Впрочем, благородные грибы в такой ванне кипятка не нуждаются. Речь о белых, подосиновиках, берёзовиках, маслятах, рыжиках и прочих. Их можно сразу, почистив и обмыв, отправить на сковородку или в кастрюлю. Можно засолить, как рыжики, грузди или те же белые или березовики, серушку, замариновать или высушить в русской печи, предварительно хорошо её протопив, и нанизав шляпки грибов на палочки. Впрочем, с баловнями грибного царства это делать не обязательно, если речь о белых, осиновиках, берёзовиках и других. Палочки с грибёшками поставить сушиться в печь. Опять же, при сушке в печи запах, грибной дух распространяются по всей квартире. В такие моменты от печи не хочется отходить. Так и стоял бы день и ночь, завороженный необыкновенным запахом, идущим из печи, которым невозможно насытиться.

Сегодня уже можно без труда приобрести сушилку электрическую, и сушите себе грибы на здоровье. Просто, быстро и никаких по сути трудов. Но многие истинные грибники предпочитают сушить грибы по-прежнему в печи. Говорят, такие грибы, в отличие от сушилок, духмяней. Сушилки, кстати, недороги и по карману каждому грибнику, и суши себе на здоровье не только грибы, но заодно и красный, оранжевый шиповник, малозаметный в листве среди острых колючек. Зато,  когда ляжет лист, ягоды шиповника словно обретают особую красоту. Горят, словно рубины. Их видишь ещё издалека, на подходе к лесу. Шиповник любит расти на суходолах, полянах, вдоль оврагов. Спешишь за грибами, но пройти просто мимо так и манящих рубинов, невозможно. И кусты шиповника и боярышника ужасно колючие. Как не стараешься быть осторожным, всё равно несколько раз уколешься. Но обязательно остановишься и нарвёшь пакет. Не удержишься, осторожно надкусишь носик или там, где ягода держалась на плодоножке, и ощутишь прохладный неповторимый вкус. Который невозможно спутать ни с каким другим.

Вернувшись из леса, заваришь щедрую горсть рубинов шиповника с горсточкой опять же скромных ягод боярышника – невзрачных, маленьких серых комочков, но чрезвычайно пользительных, не спеша, смакуя каждый глоток вкуснейшего пахучего варева, вооружишься хорошей книгой, заберёшься в глубокое кресло, удобно устроишься и подумаешь: вот оно счастье, которое мы нередко просто не замечаем. Боярышник – боярыня, так называют в сёлах и деревнях, хуторах это малоаметное дерево, помятуя,  о целительных свойствах его ягод.

Поэтому несёшь из леса главную добычу – грибы, но рядышком непременно окажутся и ягоды шиповника и боярышника. Кстати, боярышник называют боярыней возможно не только за врачебные свойства его ягод. Может быть, ещё и потому, что всегда незаметное дерево боярышника в конце весны, когда открасуются, отцветут пышным цветом плодовые деревья: вишни, абрикосы, персики, яблони и черешни, – вот тогда, всегда неожиданно, явит свою красоту боярышник. Он цветёт один. Всегда щедро, словно окутан белой невесомой кисеёй сверху донизу, и расточая нежный запах. Одним словом, боярыня.

Удивительно всё-таки. Вкусы людей со временем меняются. Старое забывается, на смену приходят новые интересы, вкусы, увлечения. А привязанность русских людей к третьей охоте – грибной – сохраняется веками.

Грибниками были И.И. Левитан, А.П. Чехов, С.И. Танеев. Друзья втроём исследовали грибные места Звенигорода. У подмосковной деревни Чепчиха Солнечногорского района Подмосковья собирал грибы поэт А.Н. Майков, о чём и написал в стихах:

Осинник жёлтый бьёт тревогу, А красных мухоморов ряд, Как карлы сказочные, спят…

Не избежал этой страсти к тихой охоте Пётр Ильич Чайковский. В одном из писем он сообщил брату Модесту: «Вчера день был холодный, но вечером мы всё-таки ездили в лес. Что за прелесть вчерашний лес, искание белых грибов, которых здесь немало…» В другом письме брату он признавался: «Грибной сезон в полном разгаре, и я ежедневно приношу целые ворохи шампиньонов, которые съедаются частью в жареном виде, частью в виде мариновки». В последние годы жизни Пётр Ильич поселился в Клину, откуда рукой было подать до леса. В его дневнике, который он вёл здесь, можно прочитать: «Минута, когда видишь и срываешь хороший коричневый гриб, очаровательна».

Мальчиком с бабушкой собирал грибы Алексей Максимович Горький. «Тёмной рукой бабушка срывает травы и рассказывает мне о целебных свойствах зверобоя, буквицы, подорожника, о таинственной силе папоротника, клейкого иван-чая, июльской травы – плавуна. По запахам трав она знала, какие грибы должны быть в этом месте, какие – в ином, и часто экзаменовала меня».

Поразительно точно писал о свойствах грибов М.М. Пришвин, сравнивая их с людьми. Хорошую книжку о грибах и грибниках Крыма написал А.И. Семёнов. А вот как отозвался о грибах профессор Санкт-Петербургского университета Д.Н. Кайгородов в самом конце девятнадцатого века: «Многочисленный, разношёрстный и совсем своеобразный грибной народец представляет собой одно из самых интересных произведений природы».

Цитировать, перечислять можно бесконечное число авторов, писавших о грибах. Библиотека о грибах действительно огромна. В неё трудно что-либо добавить. Разве что поделиться впечатлениями о своих походах по лесным чащам в поисках этого самого удивительного народца. Назову только ещё двух авторов, которых я время от времени перечитываю. Это Владимир Солоухин с его волшебной «Третьей охотой» и геолог Пётр Сигунов. Исходил сотни дорог по многим малоизведанным регионам страны и всюду помимо образцов горных пород собирал грибы. Чтобы потом рассказать о своих грибных походах в замечательной книге «Лесное счастье».

Мой личный опыт скромнее, чем у названных авторов. Но поделиться некоторыми грибными историями могу, которые случились ещё в Чечено-Ингушетии. Ну , и конечно на Кубани, куда я переехал позднее. Ещё в моём  «лесном» багаже уже были истории с собиранием грибов на Алтае, на Валааме, в Ставропольском крае, В Прибалтике, в Северной Осетии,  в Абхазии , в Германии в горах Шварцвальда (  в Черных горах). О некоторых из  них я расскажу в этом очерке.

Была ранняя весна. Середина марта. Зима еще словно была в раздумье: уходить или нет .А весна  казалось тоже неуверенно присматривала: её время при шло или нет. Было прохладно.    

Мы ехали на съёмки документального телевизионного фильма «Лермонтов на Тереке». Выехали, как всегда, очень рано: едва-едва брезжил рассвет. В бордово-красных  тревожных  красках. Стало как-то тревожно и  на душе. Было в этом восходе, в его красках что-то мистическое. Мы проехали четверть часа, может, чуть больше, и на Терском хребте, в десяти километрах от Грозного,  на пронзительно зеленых всходах пшеницы,  я увидел слетающихся птиц. Самых разных пород: сорокопутов , щеглов, зябликов, жаворонков и других. Они слетались в одну точку и садились рядом в полном молчании. Чего раньше я никогда не наблюдал. Чтобы разнокалиберные, разных пород птицы усаживались рядом. Зачем? Что их заставило сделать это? Как в тревожном рассвете, так и теперь в  молчании слетевшихся в одну  точку птиц было что-то жутковатое, мистическое. Я сказал водителю остановить машину, а Юрию Тимофееву, замечательному оператору,  окончившему   ВГИК, с  которым я часто успешно работал для Центрального телевидения,  предложил  снять редкую картину. В угловое приоткрытое окошко.

– Я не смогу в него снимать. Надо открыть дверь машины.

– Нельзя. Птицы услышат и улетят.

Я тихонько настаивал. Оператор возражал. Вдруг появился орёл и направился к сидевшей стае птиц. Я ожидал, что птичья мелюзга тут же прыснет в страхе в разные стороны, спасая от хищника жизни. Но ни одна птица не шелохнулась. Не стронулась с места. Орёл сел прямо в середину стаи.

– Снимай же наконец, – прошептал я оператору. – Такую мистическую картину можно увидеть разве что раз в жизни. Или никогда. Снимай через открытое угловое маленькое стекло. Иначе нам никто никогда не поверит, что мы наблюдали такую редчайшую картину. Природа никогда, наверно, не раскроет нам всех своих тайн.

Но оператор настроил камеру и попытался вопреки моему возражению открыть дверь. Птицы услышали какой-то посторонний звук и мгновенно разлетелись. Взлетел, тяжело махая крыльями, и орёл.

– Ну, что доволен? Открыл дверь? Снимай теперь.

– Я же тихо открыл.

– Тихо для тебя. Но не для птиц. Ты упустил редчайший момент. Таких кадров у тебя больше никогда не будет. Твой сюжет мог обойти весь мир. У тебя был такой шанс…

Но он, кажется, ничего не понял.

– Ну не снял. Какая проблема? – недоумевал оператор.

Добавить мне было нечего. До самой прославленной среди кавказцев станицы гребенских казаков Червлёной,  где жил не один век многочисленный  староверский род  моей мамы, Анны ,   в девичестве  Рогожиной,   червлёнской казачки.  Её дед по отцу был личный дворянин,  полковник Иван Петрович Рогожин. Его  младший сын  тоже был полковником: Рогожин Анатолий Иванович. Личный дворянин, полный Георгиевский кавалер,   награждённый четвёртым георгиевским орденом с бантом и золотым оружием. По материнской линии,   мамин  дед  полковник императорской армии, личный дворянин  Иван Ефимович Фролов.  Мама моей мамы Анна в девичестве Фролова тоже была личной дворянкой.  Мамин отец  погиб в Первую мировую . Через год умерла и мать,  оставив пятерых  малых детей , отданных в приюты.

Чёрвлённую хорошо знал Михаил Лермонтов,  любил  Лев Толстой. В повести « Казаки» Толстой списал станицу Новомлинскую с Червленной.

Бывая здесь на съемках весной,  летом  или в сентябре я часто собирал на лугах, унавоженных  червлённскими стадами  коров  и овец  ,  пакеты  жирных,  толстых , упругих  шампиньонов, которые хотелось есть тут же сырыми. Такими они выглядели привлекательными. Шампиньоны  можно было собирать до самых морозов. Хватало здесь и луговых, летних опят.  Сбор опят требовал вдержки. Попробуй понагибайся за каждым крохотным грибком на тонких ножках и такой же крохотной  шляпкой. Но мало какой гриб  сравнится с луговым опёнком,   невероятно  аппетитным запахом. Откуда он берётся в таком тщедушном тельце гриба, непостижимо.  

17 июня 1840 года в письме А.А. Лопухину Лермонтов сообщил, что покидает Ставрополь и едет в действующий отряд на левый фланг в Чечню «брать пророка Шамиля». Согласно «Отношению из штаба войск Кавказской линии и Черномории к командующему Тенгинским пехотным полком» удостоверяется этот факт, что Лермонтов 18 июля «командирован на левый фланг Кавказской линии для участия в экспедиции в отряде под командованием генерал-лейтенанта Галафеева», стоявшей в Грозной.             

Лермонтов уже бывал здесь в 1837 году, сосланный на Кавказ за стихи о гибели Пушкина. Лермонтов писал: «Что - то на перекладных, то верхом изъездил Линию всю вдоль, от Кизляра до Тамани». Не раз бывал в Червлённой ещё ребенком, когда бабушка Елизавета возила его на Кавказские Минеральные Воды. Был вероятно здесь Лермонтов и подростком, проездом к бабушке Екатерине Алексеевне в Шелкозаводскую.

Напоминают об этом стихи  « Черкешенка»,  написанные начинающим   поэтом в одиннадцать лет. На хуторе Паробоч, ,  двухэтажный крепкий дом Хастатовых,  когда - то представлял собой укрепление, отгороженное  тыном и рвом. В сторону  буйного  мутного Терека , который протекал  в нескольких десятках  метров от усадьбы Хастатовых ,  день и ночь  смотрели  заряженные две пушки. На берегу росли великаны осины с черными могучими стволами внизу и нежно- зелеными вверху. Приезжая сюда , в разное время    по журналистской надобности,   я всегда брал корзинку на всякий случай. И она оказывалась кстати. Я обнаруживал здесь в восьмидесяти километрах от Грозного, куда мы приезжали за полтора часа,  семейства купных ядрёных подосиновиков,  в красных панамах. Секрет видимо был в том, что берег  щедро орашался водами Терека. Если бы было не так,  и берег был  сухой, на  нём бы  не росли   осины. Не было бы и подосиновиков.

     Был ли двухэтажный дом собственностью Хастатовых или они его арендовали на лето, как предположил И.Андроников, исследователь

творчества Лермонтова , мы наверно  не узнаем уже никогда. Народная молва утверждает, что дом принадлежал  семейству генерал -  майора  Акима  Хастатова , женатого на двоюродной бабушке Михаила Лермонтова Елизавете Алексеевне  урождённой помещице Столыпиной и что здесь ещё в 1837 и 1840 годах Михаил Лермонтов гостил уже офицером. Дом охранялся Ивановским казачьим постом.

    До наших дней дошло предание: однажды по дороге в Шелкозаводскую или в Паробоч, находящийся по соседству со станицей,  в марте 1837 года,   Лермонтов прибыл  в  Червленую , в казачье правление отметить подорожную  и в прихожей увидел знаменитую здешнюю красавицу Дуньку Догадиху. Казачка  баюкала малыша и напевала  ему песню. Мирная картина произвела на Лермонтова   огромное впечатление  и  вдохновила его на создание  «Казачьей  колыбельной  песни». 

     На творчество Лермонтова оказали неизгладимое впечатление горы Кавказа, казачьи песни, горские предания, о чём можно судить по его произведениям: «Мцыри», «Кинжал», «Дары Терека», «Черкешенка», «Кавказ», «Сон» («В полдневный жар в долине Дагестана с свинцом в груди лежал недвижим я…»), в котором Лермонтов  увидел свою судьбу,  а  так же «Валерик», «Демон». Без пребывания Лермонтова на Тереке, общения с близкими родственниками, прежде всего с  сыном Екатерины, дядюшкой, отчаянным  храбрецом, Аким Акимычем Хастатовым, у которого  жила одно время  умыкнутая им   красавица кумычка Бела ,  возможно не было бы романа « Герой нашего времени». А если и был бы , то другой. Аким Акимыч разоружил пьяного казака в Червлёной, запершегося в избе и грозившего убить всякого, кто попытается войти в избу. Этот случай  Лермонтов описал  в  « Фаталисте».        

Аким Акимыч жил в нескольких  верстах от родителей в купленном им имении  « Райский сад». Это и был райский сад: с цветущими весной яблонями и вишнями, виноградником, клумбами с роскошными цветами. В доме Аким Акимыча гостили  Александр Дюма ,  молодой, будущий гений литературы Лев Толстой, живший три года в станице Старогладковской, что в десяти верстах от Шелкозаводской  и записавший в дневник в один из дней 1852 года:« Третий день читаю Лермонтова». Видимо  в доме Аким Акимыча  много говорили о творчестве поэта.

Дом Хастатовых в Паробоче  производил сильное впечатление на фоне  скромных казачьих хат,  находившихся поблизости.

Я  собирался  подняться на веранду второго этажа, чтобы выбрать удачную точку для съёмки, ступил на первые две ступеньки лестницы и вдруг увидел мальчика лет трех – четырёх ,черноволосого,  в  яркой рубашечке навыпуск, схваченной  узким ремешком, в крохотных сапожках гармошкой.

У него было  невероятно счастливое личико. Никогда я не видел таких счастливых лиц.  Ребёнок словно весь был пронизан светом. От него невозможно было оторвать глаз. Он  что-то держал в руках, что я не рассмотрел. Видно , что-то  маленькое.  И медленно спускался со ступеньки на ступеньку.  Я замер, но мальчик уже видимо почувствовал чьё -то присутствие. Поднял от ладошек личико. В нём промелькнул испуг и в туже секунду он исчез.

Так это был призрак! Казалось совершенно реальный. Я знал, что  лестничные доски с момента постройки дома ни разу не менялись и поэтому вполне могли  сохранить   давнюю память. Я с младенческих лет  видел призраков в разные годы, в разных  местах. Но такую яркую картинку видел впервые. Обычно призраки бывают видны в слабом свете. Ранним утром,  вечером, ночью.  Днём гораздо реже. Неожиданная встреча с мальчиком -призраком  выбила меня   из рабочего состояния. А вдруг этот ребёнок был  Мишель Лермонтов! Ведь он именно в этом возрасте  гостил с бабушкой Елизаветой Алексеевной  в доме Хастатовых.

Я был так взволнован, увиденным,  что смог сосредоточиться только через полчаса и начать съёмку.  Мы в Парабоче сняли дом Хастатовых, интервью местных казаков, рассказали на плёнку о том, что связывало Лермонтова с хутором, имением бабушки Елизаветы Алексеевны, и отправились в обратный путь. Ну, конечно,  мы не могли не задержаться в дубраве,  бывшей по соседству с хутором Паробоч.  Мы обратили на неё внимание, когда спешили на хутор бабушки Лермонтова. Нам нужно было захватить утренний, особый мягкий свет для съёмок телеочерка. Теперь, почти выполнив план на сегодня, мы остановились в двух сотнях метров от хутора у старой, наверняка помнящей Лермонтова дубравы.

    Я назначил съёмки в Паробоче  именно в марте, в начале весны,  потому   что   здесь в марте  1837 года  гостил  Михаил Лермонтов, сосланный на Кавказ. Можно с большой долей вероятности представить, что  поэт  мог здесь в дубраве  гулять, сочиняя стихи, собирать грибы. Один, или в компании с Аким Акимычем, его дядюшкой или с Елизаветой Алексеевной. Мы вошли в дубраву с оператором  Юрием Тимофеевым и были очарованы дубами-гигантами в несколько обхватов. Наверняка они уже были взрослыми при Лермонтове. Нам стоило ступить в обнажённую рощу, ещё не успевшую обрядиться в весенний зелёный наряд, как мы обнаружили под ногами, под дубами, полчища игрушечных минаретов, оказавшихся при ближайшем рассмотрении сморчками с чудо-куполами, и строчки ,  похожие на раздутые ветром волосы детей или  девушек.  Конечно же, это оказались строчки обыкновенные. Ничего себе обыкновенные! Ими можно было любоваться как картинами знаменитых художников. Не было ни малейшего сомнения, что их в мартовские, ещё не ставшие по-настоящему весенними дни,  собирали эти первые весенние грибы сёстры Екатерина  Алексеевна с Елизаветой Алексеевной. А, может, рядом был и маленький, затем подросток, затем взрослый Михаил Лермонтов. Ну какой русский откажется от сбора грибов, если они растут в сотне шагов от твоей усадьбы!

      Дворяне видимо считали сбор грибов делом  не достойным их положения. Толи дело охота или в  крайнем случае рыбалка. Об этих видах охот можно прочитать во многих  дневниках, записях, письмах   дворян. Но о грибах - полное молчание   то не значит, что грибы не брали.  Конечно брали, но записей о них никогда не делали. Во  всяком случае я не видел. Между тем , во многих дореволюционных трактирах , ресторанах, харчевнях в меню непременно присутствовали грибы. Да что  там в  меню ресторанов! В меню царских приёмов уже с шестнадцатого века значились грибные блюда во всех видах: и свежие, и солёные.

     В Париже в знаменитом русском ресторане « Гришка Распутин»  я увидел в меню полный набор грибных блюд. И горячих,  и холодных,  и в выпечке. Среди посетителей  ресторана значатся графы, бароны,  князья. И закусывали за милую душу наливочки  груздочками солёными да рыжиками. Но вот сбор грибов видимо для них был чем-то  не достойным их высокого положения и звания. Но  конечно же собирали и помалкивали.  А  вот в письмах, дневниках  сообщать   об этом считали видимо недостойным пера.  Употреблять же грибы,  так пожалуйста. Делилась ощущениями о тихой охоте,  как правило,   творческая интеллигенция: художники ,писатели,   поэты, композиторы артисты.

      Мы с оператором оставили машину и направились в дубовую рощу. В

 грибную пору .когда заосеняет,    здесь бывает масса белых, осиновиков, берёзовиков, . Есали я оказывался в эту   пору здесь ,  никогда не проезжал мимо,   не потратив час- два на сборы грибов. Вполне можно было представить, что бабушка Елизавета потчевала внука и любимую сестру Елизавету Алексеевну солёными или маринованными дарами леса.

– Это что за чудо-юдо? – спросил меня сильно удивлённый Юра Тимофеев ,  глядя на строчки и сморчки  через окуляр камеры.  Я наговорил на камеру текст про грибы и Лермонтова, про Екатерину Алексеевну и Елизавету Алексеевну, а потом оператор разобрал камеру, уложил в кофр, и мы вплотную занялись грибами. Неужели они съедобные? Сморчки условно ядовитые. Но многих грибников это предупреждение не останавливает. Они предварительно перед жаркой или варкой их обязательно проваривают. Немало охотников, которые собирают и строчки. Говорят, отваривают дважды, прежде чем готовить. Интересно, что там после двойной варки от грибов остаётся?

– Не представлял, чтобы грибы могли являть такие чудеса изобретательности природы! – никак не мог успокоиться оператор. – Жена меня с ними выгонит, – изрёк он. – Но я хочу всё-таки попробовать. Жена  спросит,  где собирал и удивится названию хутора. Оно действительно какое—то не русское. – сказал оператор.

Я был уверен, что моя жена тоже велит выбросить    дары ранней весны куда подаьше. Но глядя на  такое грибное Эльдорадо, не мог не достать нож и не начать собирать  нежданные   сморчки.– Юра, это  непривычное нашему слуху   название  хутору дал один из венценосцев. Он поручил венгерскому агроному Парубачу обследовать земли данного региона на предмет возделывания винограда. Россия завозила вина из Европы, это дорого. Нужно было производить свои. Венгерский агроном доложил после пребывания на Тереке, что здесь возможно возделывать лозу. Подтверждением чему служили  посадки винограда во многих дворах казаков, которые, по местным преданиям, впоследствии подтверждённым археологами, возделывали здесь ещё по меньшей мере две тысячи лет назад. При хазарах. В честь этого агронома и был назван царём данный хутор.

Здесь, опять же в версте или двух от станицы гребенских казаков Шелкозаводской, на хуторе в 1784 году приобрёл у купца из Кизляра некоего армянина  завод для переработки шёлка-сырца генерал -  майор в отставке, Аким Хастатов  со своей семьёй , тремя детьми,  женатый на помещице Екатерине Алексеевне  Столыпиной,  сестре бабушки Лермонтова Елизаветы Алексеевны.

Едва войдя в  рощу, мы онемели.  На земле в роще ещё не было ни травинки. Одна жёсткая дубовая листва, которая совершенно не поддавалась тлению. Но эта жесткая листва была сплошь  покрыта морем сморчков и строчков. Словно их здесь высеял какой - то доброхот, не предполагая, что грибов будет такая прорва. Невозможно ступить  на землю, чтобы не раздавить гриб.  Объяснения такому  невероятному обилию ранне -весенних грибов , простое:  их здесь никто никогда  не собирал. Строчки и сморчки были не в почете у казаков. Вот они и   расплодились  в каком хотели количестве. Мы с  оператором собрали только сморчки  по небольшому пакету и ретировались.

В США и Канаде каждую весну проводят чемпионаты по сбору сморчков.   Об этом событии  пишут в газетах. Сообщают в репортажах по телевидению.

На Тибете сушеные сморчки считают лучшими в мире грибами.

А мы что-то  слишком осторожничаем, хотя знатоки утверждают, что  сморчки, предварительно  отваренные,  совсем не плохи, приготовленные  на сковородке.  Лично я не пробовал. Может попробую в этот раз.

***

Люблю просыпаться утром. Рано. Так рано, что даже птицы только-только осторожно начинают славить будущий день. Тоненькими  молоточками в невесомые серебряные колокольчики начинают постукивать синицы. Подадут голос удоды. Спросят: «Кто вы? Кто вы?» – и умолкнут. Тут вступают в птичий хор вездесущие воробьи. Никогда не унывающее племя. Их голоса сразу заполняют округу. Но нет. Так только кажется. Никто не может перепеть голос дрозда. А тут ещё иволга напомнит о себе свистом. Зазвенят зяблики. Гулко прокатится печальный голос кукушки. Его подхватил дрозд, и начинает нарастать каждый миг птичья симфония жизни. Не знаю музыки прекрасней музыки птичьих утренних голосов. Они не ждут аплодисментов, оплаты за вход. За право слышать их. Они бессребреники, наши птицы. Наши друзья, которых мы часто несправедливо не замечаем. А они всегда рядом. Мы выжили их с их жилищ в лесах и лугах, в заросших кустарником оврагах, и они вынуждены селиться рядом с нами в городах. А что им остаётся делать? Или исчезнуть, или приспособиться жить с нами. Как это давно сделали ласточки-певуньи. У вас плохое настроение? Послушайте певунью ласточку. Нет в птичьем царстве-государстве другой птицы, чьё пение исполнено такой жизненной силы, такого жизнелюбия, что оттает любое самое чёрствое сердце.

Помню, однажды со мной на грибы напросился давний приятель, киновед, за которым я раньше никогда не замечал искреннего отношения к природе. Она для него просто не существовала. Мы заночевали в лесной деревне. Я по привычке проснулся рано и не обнаружил в комнате приятеля. Вышел на его поиски во двор и неожиданно увидел его слушавшего пение ласточки. Он облокотился на плетень, положил голову на ладонь и слушал. Он не слышал, как я вышел из дома. Он весь был поглощён пением певуньи ласточки, жившей здесь же на веранде. Я ещё с вечера сразу заметил её гнездо. Ласточки любят селиться рядом с жильём, а то и прямо в доме, в сенях, в коридоре. Над дверью, у входа в комнату. Наверно, чувствуют, что их никто не обидит и в случае необходимости защитит. Приятель наконец заметил меня.

– Старик, послушай, как поёт ласточка! Я никогда раньше не слышал. Как будто мама погладила по сердцу.

Я слушаю симфонию птичьих голосов за окном и начинаю одеваться в одежду, приготовленную для похода в лес. Вот в птичье многоголосие вплетается звонок первого трамвая, кажется с утренней хрипотцой и словно со смущением, что он звенит так рано и будит тех, кому пора вставать, но и тех, кому вставать не обязательно. Пенсионеров, детей, больных. Кому так важен утренний чуткий сон. И я накидываю на плечи рюкзачок с едой, беру корзинку, мою драгоценность, купленную на суке – так в Стамбуле в Турции и на арабском востоке называют рынок, или базар. Такую корзинку – лёгкую, крепкую, без сноса. Удобную. О такой я мечтал. У нас такую не купишь. Продают только подарочные для женщин. А для других нужд – тяжёлые плетёные из толстых прутьев корзины, в которых удобно хранить картофель и прочую овощь. Но идти с ними по грибы нечего и думать. Однажды поехал на фирму, которая занимается плетением корзин. Просил директора изготовить мне корзину для походов в лес. Показал ему рисунок. Пообещал двойную оплату. Он рассмеялся: «Мы такие, говорит, не плетём. Может, когда-то плели, да теперь утратили навыки. Говорят, такие продают в Риге. Поезжайте туда. Ещё привозят из Турции».

Я поехал в Турцию. И увидел огромное разнообразие корзин самого разного назначения там, где никак не ожидал их увидеть. Теперь мне завидуют все грибники города. Пытают, где достал. А узнав, удивляются: «Мол, чего чудак сбрындился, что ли, от грибных походов. Надо же подумать только, за корзиной ездил в Тьмутаракань! В Турцию? Да нет, смеюсь, ездил полюбоваться античными развалинами в Измире. Их там больше и величественнее, чем в древней Греции или Риме. Ощущение сумасшедшее. Мы говорим, что древние люди были примитивными. Откуда же тогда такая красота в архитектуре! А может, мы, а не они дикие. За прошедшие века, тысячелетия утратили гармонию, чувство красоты, которые были присущи нашим пращурам? Сегодня трудно отыскать такую. Испанский архитектор Гауди выломился из общего ряда серости и поднялся до уровня античных архитекторов. А может, в чём-то и превзошёл. И вот едут со всего мира туристы поглазеть на чудные творения испанца. А он всего лишь демонстрирует чудеса природы. Да-да, всё, что он сотворил, Гауди заимствовано, подсмотрено у природы. Древние люди были частью природы, а мы это чувство утратили. Гауди возвращает нас к истокам. И мы удивляемся. Слава богу, хоть не разучились удивляться. Так я удивлялся красоте, чувству возвышенного, что пробуждает в каждом не зачерствевшем сердце храм Святой Софии в Стамбуле, бывшем Константинополе. Главное в этом городе, стоящем на стыке двух миров, двух континентов, двух культур, конечно, постоять в храме Святой Софии в Стамбуле. Поцеловать святой порог и двери, войти в которые мечтал всегда. Войти и замереть. Раствориться, словно тебя вовсе нет. И остаться наедине с Ним. Ты и Он. И вся Вселенная. Что ты, Человек, творишь с собой и миром. Ты творение божье, а не сатаны. Почему мы так редко думаем об этом, захлёстнутые повседневной пылью псевдоважных дел. За этим, а не за корзиной ездил я в Стамбул. Ездил за собой.

Мы ждём встречи с инопланетянами. А что мы им явим? Свои бесконечные войны, новейшее оружие для уничтожения себе подобных, расчеловечивание человека? Вот результат прогресса человечества. Или регресса? Есть учёные, которые доказывают, что человечество не развивается, а наоборот, деградирует. Свидетельств тому масса.

Чтобы не думать об этом, сбегаю в лес. Общаться с природой. Она многому может научить. Может поэтому мы её безжалостно уничтожаем. Уже нечем дышать. Допрогрессировались. В Японии продают в магазинах и на улицах кислород. Чистый воздух. На несколько вдохов. У нас продают чистую воду. Чистая ли? Где её взять чистую? Раньше в лесах Кубани были сотни родников с действительно чистейшей, как слеза ребенка, как роса на рассвете водой, бьющей из недр земли. Извели леса с их сложнейшей экологией. И ручьи, и речки, в которых можно было ладонью зачерпнуть эликсир и утолять жажду, исчезли. Сухие балки, овраги, заросшие бурьяном, напоминают, что когда-то здесь была жизнь. Ведь вода и есть жизнь и её главный творец. Сегодня, собравшись в лес, я везу бутылку воды с собой. В лесу её не найдёшь.

На спящей улице было зябко. Я был одет легко. В лесу нельзя иначе. Начнёшь потеть и через час-два будешь мокрый до нитки, словно попал под ливень. А там и простыть недалеко. Подошёл мой номер трамвая, и я доехал до автовокзала «Южный», откуда автобусом, набитом грибницами, спешу в станицу Ставропольскую, славную опятами. Интересное разделение. За благородными грибами охочие до даров леса горожане едут в леса под станицей Калужской. А за опятами – в станицу Ставропольскую. Почему такое деление грибных предпочтений, никто объяснить не может. А хотелось бы понять. Лес одинаковый. Бук да дуб с примесью осины. Горы одни и те же. А какие здесь могут быть другие? Конечно, если походить как следует по хребтам да логам, отмахать не один километр по ущельям и лесам, то и в Калужской наберёшь опят. Но в Ставропольке это сделать гораздо проще. И здесь у каждого свои заповедные места. Одни выходят заранее, уже у бывших, теперь

заброшенных садов, и шагают до леса ещё с полчаса, с километр-два, не меньше. Зато там, говорят, грибов не меряно. Так оно и есть. Вечером, когда грибники возвращаются оттуда, сразу замечаешь, что у них гриб отменный. Один в один, хоть на выставку. Другие едут до середины станицы или конечной остановки и спешат опять же каждый в свою излюбленную сторону. Одни шагают на хребет, который высится рядом почти до облаков. Страж станицы. Так и есть. Там и сегодня видны следы оплывших окопов с войны., теперь захваченных опятами. Здесь держали оборону солдаты, а потом партизаны. Отсюда сверху долина, станица видны как на ладони. Отсюда наши бойцы и били прямой наводкой по врагу. Я однажды был там. Собрал горсть ржавых использованных гильз. Они все у меня в столе как память о мальчишках, моих сверстниках, державших в руках не теплые ладошки милых, а холодные винтовки и автоматы. Я положил на бруствер окопа букетик собранных по дороге скромных голубых цветов. Дальше по дороге есть памятный знак в память о партизанах. Ни один грибник не проходит мимо. Постоят. Вспомнят. Положат цветы, собранные здесь же по соседству в лесу. Выпьют по глотку водки или самогонки. Окропят из стакана скромный памятник. Помолчат. Нет ничего дороже этого молчания.

Грибники спешат направо, за реку. Переходят по канату. По тому, что осталось от прежнего мостика. Тоже уметь надо. Канат болтается, и надо умудриться удержаться. Мостик был. Но случившееся наводнение несло коряги, и они-то сбили, сорвали с мостика доски. Канат уцелел. С тех пор минуло немало лет, но сделать новый переход некому. Вот и занимаются грибники акробатикой, рискуя свалиться с высоты в быструю речку.

Те, кто боятся натянутого через реку каната, переходят реку вброд, рискуя набрать ледяной воды в сапоги. И набирают. Выбираются на противоположный берег, дрожа от горной ледяной (в любое время года в реке) воды, сразу выжимаются или надевают запасённые на такой случай теплые носки и стоически спешат уйти поскорее от берега. И понятно почему. Я здесь был один раз. Перебрался по канату на другой берег и сразу пережил какое-то сильно неприятное чувство. Словно оказался во враждебном мире. Это ощущение создавали невероятно огромные белолистки, которые, казалось, держали на своих державных огромных чёрных стволах и кронах облака, да что облака, само небо. Возможно, такие леса были в достославные времена юрского, девонского или бог ещё знает какого периода. Я не геолог. Могу только предполагать. Чёрные деревья давили меня своей огромностью, и я поспешил убраться отсюда как можно быстрее в лес по обочине хребта, где хоронились под раскидистыми дубами опята. Дальше, я слышал, был когда-то сосновый бор. Грибов, говорят знатоки, в нём было не меряно. Белых, рыжиков, груздей, маслят. Но сейчас мне было не до них. Только что пережитое ощущение враждебности этого места долго преследовало меня и будет преследовать не один год. Стоит только мне оказаться рядом. Не удивительно. Если бы тогда из-за деревьев, похожих на глыбы чёрных скал, неожиданно вышли гигантские динозавры или плезиозавры, саблезубые тигры или другие чудища из далёкого прошлого, я бы нисколько не удивился. А может, эти места законсервировали память и хранят её до сих пор о давно минувших эпохах? Всё может быть. Рискнуть и снова пережить давящее чувство какого-то животного, глубинного страха, опасности у меня не было никакого желания. Я лесной человек. Вырос в лесу. Жил лесом. Но ничего подобного никогда не испытывал.

Другие грибники давно ушли вперёд. Я слышал, что если идти вверх по тропе среди ущелья, никуда не сворачивая, выйдешь к сосновому бору. Точнее, к тому месту, где он когда-то был. Теперь там стоят только обугленные отдельные стволы. Кто спалил хранительницу грибных богатств, неизвестно. Может, какой-то грибник не погасил сигарету и бросил её на настил хвои. Или молния ударила в сухую хвою, и она вспыхнула как порох, кто знает. Грозы здесь случаются часто. Жаль, я не застал то время, когда здесь в сосняке, где стояли прямые как струны, пахнущие смолой сосны, собирали корзины грибных народцев. Сосна, она ведь чем-то особенно люба грибам. Когда-нибудь учёные смогут, наверно, разъяснить эту загадку.

Мне же оставалось только охотиться за вездесущими опятами на высящихся вокруг станицы хребтах в буковых лесах, где в разные годы брали лес, и теперь порубки захватили любимые многими опята. Да и как их не любить.   Собирать опята  – одно наслаждение. Когда после скитаний по дубравам, буковым урочищам вдруг увидишь желанную стайку опят, прежде чем срезать их, обязательно вволю ими налюбуешься, а уж потом отправишь в корзину. Опята хороши во всех видах готовки. Они хороши и жареные, и в супе, и сушёные, и маринованные, и солёные. Почему их относят к третьей категории грибов, не знаю. Это несправедливо. Они заслуживают большего. Как минимум быть во втором ряду по ценности. Уступая лишь королям и князьям грибного царства: белым, рыжикам и груздям. Ну, может, ещё маслятам.

      Я выхожу за полкилометра до станицы. Справа от меня лес, сбегающий к реке. Правый берег реки щедро зарос орешником. Под орешником любят расти опята. Но здесь ни разу меня не порадовала ни одна семейка опят – дружных ребят. Чем объяснить это, не знаю. Кажется, для роста опят здесь есть всё: и богатая подстилка из листьев, и рыхлая земля, и на склоне достаточно солнца, которое цедится сквозь шершавые листья деревьев. Всё есть для их обитания. Но их нет. Знаю, что в других местах из орешников без опят никогда не уйдёшь. Одна из грибных загадок.

Сегодня решил подняться на хребет. А это, как говорят, ближняя даль – километра два-три надо прошагать вверх по достаточно крутому склону хребта. Я долго не решался. Но был наслышан, что там всегда много опят. И сегодня решился. Заставил себя покорить хребет. Я слышал, что там, на сугреве, на боковине хребта, где давно вырублен лес, на пеньках жируют, загорают семейки опят. Шагать на хребет надо не меньше часа. Вооружился крепкой палкой. Иду. Вскоре чувствую, как стала мокрой спина. Вокруг меня столб мошек и комаров. Сломал ветку бересклета, уже начавшего краснеть, и стал обмахиваться от надоевших гостей. Изредка попадаются кусты кизила со свисающими к дороге редкими ярко-красными ягодами. Урожай давно сняли сборщики, торгующие спелым кизилом на рынках города. Грибникам достаются остатки. Но какие же они красивые, сочные, сладкие, эти остатки!

Срываю на ходу несколько мягких ягод и спешу дальше. Отдыхал на лежащих у дороги засохших и упавших деревьях когда-то могучих буков со стволами в несколько обхватов. Каждому по нескольку сотен лет. Теперь они лежат и служат стульями, креслами для отдыха грибников. Отдыхаю и я, а потом продолжаю штурмовать склон хребта, который не спешит сдаваться. Сбоку от меня, справа и слева, сверху нависают ветви деревьев. Но это не тот лес, который можно использовать в каком-нибудь деле. Так себе, сорный лес. Разве что на дрова. Но и он нужен Земле, всякой живности. Глаз замечает овраги, в которых не так давно шумела, пела вода. Родники, мелкие речушки. Срубили лес – и ручьи, речушки, где воробью по колено, исчезли. В них, говорят грибники, была необыкновенно вкусная вода. Из дому в лес воду не брали. Приносили домой из леса чудо-воду. Пили как исцеляющее средство от всех недугов. Теперь о ней остались одни воспоминания. В лесах Кубани исчезли сотни ручьёв и речек. Вот цена неразумного хозяйствования человека. Лес – сложнейшая экологическая система. И её нужно уважать. Если бы не было сплошных рубок, сохранился бы лес, и сохранились бы ручьи и речки со всякой в них жизнью: рыбешками, букашками-таракашками, плавунами, береговой растительностью, птицами, зверушками. Теперь вместо них сухая или заросшая бурьяном, иногда кустарником земля. Радуешься, когда замечаешь, что в овраге тянутся к солнцу кисти спелой иссиня-чёрной ежевики или кусты дикой малины. Природа как может восстанавливает себя.

Но вот он и хребет. По нему вьётся когда-то проложенная рубщиками леса дорога. Не успела зарасти. Да и грибники, охотники не дают исчезнуть дороге. Прохожу по ней по хребту метров пятьдесят, не спешу сразу перейти на противоположную солнечную сторону хребта и прямо с дороги замечаю первые стайки грибов. Многие семьи располагаются прямо на земле, среди низкой травы. Возможно, там скрыты корни бывших срубленных деревьев, питающих опята. Тут уж им раздолье. Шляпки с двугривенный. Не больше. В самый раз на засол или в маринад. Плотно жмутся друг к другу и к пеньку. Руку не просунешь. Оглядываюсь. Ни одного среза. Значит, в последние дни сюда никто из грибников не заглядывал. Меня это открытие радует. Я снимаю рюкзак и укладываю на высокий пенёк, чтобы мне было его видно издалека. Достаю из корзины нож с кривым лезвием. Так удобней и быстрей срезать пучки опят. Но подумал, отложил нож и вооружился ножницами. Ими работать сподручней. Думаю секунду: с чего начинать? С пеньков или резать те грибы, что на земле. Хороши и те, и эти. Приземистые, плотные на толстых ножках. Лучше не бывают. Начинаю резать и на пеньках, и на земле. Замечаю, сколько примерно прошло времени, когда корзина была уже полная. А грибов вокруг было ещё много. Будет где разгуляться другим грибникам. Обещаю себе заглянуть сюда ещё в следующий выходной. На автобус путь не близкий. Хотя идти вниз по хребту не то, что спускаться по пологому склону. К тому же идти  по  лесу всегда редкое удовольствие. Лес, живой , как мы,  и всегда разный. В безветренный- тихий и не слышный. При ветерке  слегка шепчется,  о чем - то своём. При ветре шумит, как будто ссорится с соседними деревьями.

В кубанских лесах есть много разных грибов, в том числе благородных. Но корзины любителей третьей охоты чаще все-таки заполнены опятами.

Поведаю еще одну историю об этих  скромных и вкуснейших дарах природы. Очередной отпуск мы  с  семьёй запланировали как водится  еще зимой. Уговорились  уехать  от нашей несносной жары в Прибалтику. Я купил путёвки в Юрмалу в дом творчества писателей. Было начало августа, но берег  Балтийского моря был совершенно пустынным .Поинтересовался у местного жителя почему такая  картина. Он объяснил,  что в Балтийском море можно купаться только в июле, когда температура воды 18 градусов. А собирать янтарь, на что я втайне рассчитывал, сейчас  совершенно бессмысленно.  Море спокойное. Откуда же взяться январю? Его выбрасывает на берег штормовое море. Поэтому  за янтарём охотятся по преимуществу  зимой, в феврале , когда особенно часто случаются шторма. И тогда море выносит к берегу  драгоценный янтарь .

Узнав, что мы с юга, над нами  смеялись  прибалтийцы: летом вся страна едет на юг  или мечтает о юге, а вы зачем -то приехали на север.

Оставалось одно: обратить взор на хвойные леса, .где должны быть грибы.

Я покупал билет на электричку до конечной станции, а  выходил там, где мне понравится.  Моему удивлению не было конца :я не находил множества грибов , на что рассчитывал.  Возвращался в  дом творчества  почти пустой , ну с каким - то десятком маслят, берёзовиков или лисичек. Ни  одного белого! 

Оказывается,   прибалтийцы отдают предпочтение серой рядовке. Её солят и всю  зиму употребляют с салом и картошкой. Это  их главная еда. Такое предпочтение рядовке отдаётся  видимо потому, что благородных грибов мало,  за ними не наездишься.  Рядовки же полный лес.  Пару раз наведаешься лес и на кадушку привезёшь. Я не сильно расстраивался. Сосновый лес сам по себе хорош. Красивые,   стройные,   вытянутые как струны скрипки высокие сосны,  с  красноватыми  стволами  и неизменным запахом смолы.  от которого слегка кружится голова,   притягивали как магнитом  бродить весь день по лесу и не уставать. Напротив,  чувствовать себя бодрым и помолодевшим  на десяток лет.

     Однажды я неожиданно набрёл на лесосеку.  Там, где несколько  лет назад шумела берёзовая роща,   теперь стояли с метр высотой пеньки и все до единого были покрыты как шубой молодыми опятами. Я не заметил ни   единого среза грибов.  Я был удивлён. Позже мне объяснили, что в Прибалтике не принято брать грибы ,  растущие на деревьях. Я нарезал корзину , привез в дом творчества и отправился с грибами на кухню , попросить  пожарить их к ужину.  К удивлению, услышал, что  поварам запрещено категорически готовить грибы,  дабы случайно не отравить писателей. С  трудом уговорил молодую симпатичную повариху.. Она согласилась с одним условием, что пожарит грибы только после  того,   как все повара уйдут после работы домой. И мы никому об этом не расскажем.

     Прошло две недели как  мы отдыхали в Юрмале и моя семья успела

 намёрзнуться и потребовала досрочно  отбыть на Черное море, что мы и сделали. Улетели в Сочи.

Илл.: Владимир Белов