Продолжение исторической повести "Мертвая петля Ткачева"    

Глава 10

На Внуковском аэродроме Ткачёва встречал Гольцшмидт со своими друзьями, авиаконструктором Шавровым и бывшим военным лётчиком Мосоловым.

В октябре 1915 года Валентин Гольцшмидт ушёл добровольцем на фронт. Воевал в составе двадцатого авиационного отряда, которым командовал есаул Ткачёв. О событиях тех дней Вячеслав Матвеевич  обмолвился в мемуарах одной фразой: «Вновь прибывшее пополнение быстро влилось в основную работу, а юный энтузиаст Гольцшмидт своими упорными, длительными боевыми полётами установил своеобразный армейский рекорд…».

В отличие от Ткачёва Октябрьскую революцию Валентин Иванович поддержал и записался в Рабоче-крестьянский воздушный флот. Но повоевать против белых не удалось, так как его направили на учёбу в основанный профессором Н. Жуковским Центральный аэрогидродинамический институт. По окончании он тестировал там летательные аппараты, за что был награждён орденом Трудового Красного Знамени. В последнее время преподавал в Московском автомеханическом институте.

В апреле 1958 года бывший прапорщик Гольцшмидт, разыскав краснодарский адрес Ткачёва, написал  ему письмо: «Как первый фронтовой командир, Вы заняли в моём сердце огромное место. Я бережно и с гордостью храню воспоминания о Вас, полные чувства глубокого уважения к Вам и горячей любви… Все знали Вашу строгость и требовательность не только по отношению к нижестоящим, но в первую очередь к самому себе. Все знали Вас как совершенно беспристрастного судью. Этими качествами, которые, к сожалению, свойственны лишь немногим людям, Вы снискали себе общие чувства глубокого уважения и сыновней любви, особенно среди мотористов и нас – молодых лётчиков».

 Ткачёв по возвращении из ГУЛАГа влачил полунищенское существование  (в артели для инвалидов переплетал книги, подрабатывал на дому изготовлением сеток-авосек), и Гольцшмидт принялся систематически отправлять ему посылки с вещами, продуктами,  лекарствами. Генерал сердился, отказывался забирать их с почты, но Валентин Иванович не сдавался: продолжал настойчиво торпедировать своего командира сыновней заботливостью. Помог установить связь с историческим отделом Военно-воздушных сил.

 «Все большие деятели авиации сходятся во мнении, – сообщил Гольцшмидт в одном из писем, – что с авоськами нужно вам покончить и целиком перейти на литературу».

К тому времени Ткачёв заключил договор на издание «Русского сокола». Материальное положение  несколько улучшилось, что позволило сосредоточиться на «Воспоминаниях о далёком прошлом русской военной  авиации». Они, по первоначальному замыслу, состояли из трёх частей: «В авиационных школах», «Первые шаги и подготовка», «Участие русской военной авиации в Первой мировой войне». Однако после получения письма из «Воениздата» стало ясно, что его книга требовала основательной доработки. Нужны были документальные подтверждения из столичных архивов.

Гольцшмидт всячески зазывал в гости, обещал познакомить с интересными людьми, увлечёнными историей отечественного военно-воздушного флота. Обещание сдержал: три недели пребывания в Москве пролетели как один день. Правда, случались и нюансы, заставлявшие лишний раз кое о чём задуматься.

Из аэропорта они выехали на «Победе» Шаврова, который для начала предложил покататься по Москве. Он – за рулём. Рядом, за штурмана, тучный Мосолов. Ткачёв с Гольцшмидтом – на заднем сиденье.

– Вам, Вячеслав Матвеевич, как дорогому гостю, право решать, куда поедем, – предложил Шавров.

Ответ ошеломил своей неожиданностью:

– Хотелось бы, Вадим Борисович, начать с Лубянки.

– Хм… Обычно приезжающие первым делом рвутся к сердцу столицы…– простодушным басом отреагировал Мосолов, но Ткачёв не дал ему договорить: «Не знаю, как насчёт сердца, Иван Евсеевич, а вот свои потроха на Лубянке я и впрямь чуть не оставил».

После его слов возникла неловкая пауза, которую неожиданно нарушила невесть откуда взявшаяся в кабине муха. С занудным жужжанием она, словно изучая диспозицию, то ныряла между сиденьями, то взмывала к потолку. Сделав несколько залихватских виражей над головами мужчин, попыталась пробиться наружу сквозь лобовое стекло, но, потерпев неудачу, вновь, противно жужжа, заметалась из стороны в сторону, пока, наконец, через открытое Шавровым окно вместе с потоком свежего воздуха не вылетела прочь.

– Видите, даже такие твари на волю рвутся, – прервал возникшую  заминку Ткачёв, давая понять, что разговор течёт в естественном русле. – Но будьте уверены – при малейшей возможности она обязательно вернулась бы в те места, где наследила.

– А вы знаете, Вячеслав Матвеевич, нынче площадь Дзержинского преобразилась, – сказал, закрывая окно, Шавров. – Года два назад в её центре установили памятник «Железному Феликсу».

– Где раньше Никольский фонтан был?

– Фонтан демонтировали ещё в тридцать четвёртом…

– Я и не знал… Меня в сорок пятом отсюда, с Внуковского, «воронком» в закрытый дворик Лубянки доставили. Так же потом увозили. Краешек площади только из окна следователя и видел… Сейчас, интересно, узнаю то окно, из которого мечтал выпрыгнуть…  Да решётки мешали…

– Слава богу, пришли другие времена, – вступил в разговор Гольцшмидт. – Установка такого памятника имеет, по-моему, знаковый подтекст и подразумевает возвращение к ленинским идеалам справедливости. Да и скульптор знаменитый на весь мир – сам Вучетич!

– Согласен с вами, Валентин Иванович, – одобрительно закивал Мосолов, повернув голову к говорящему. Но Гольцшмидт оставил его слова без внимания и продолжил, обращаясь к Ткачёву:

– Евгений Фёдорович Бурче очень хотел присоединиться к нам. Жаль, не получилось приехать. Он хорошо знаком с Вучетичем. Мог бы рассказать что-либо интересное.

Лёгкая суета людей, машин, подъезжающих и отъезжающих из аэропорта, вскоре сменилась довольно широкой, но мало загруженной трассой, окружённой с обеих сторон перелесками с непривычным для глаза кубанца обилием берёз и сосен, при виде которых у Вячеслава Матвеевича приятно засосало под ложечкой. Однако мельком подмеченная деталь тут же выскользнула из поля зрения, и за разговорами Ткачёв не заметил, как быстро они добрались до города.

По мере приближения к центру всё более и более усиливалось оживление за окном. Он смотрел по сторонам и не узнавал прежние места, где бывал в семнадцатом. Да-да… Москва… Июль… Утопающие в грязи после недавно прошедшего ливня окраины с деревянными малоэтажками и ветхими домишками… А при подъезде к городу – берёзовые и сосновые рощи…

Незадолго до Октябрьского переворота Ткачёв возглавлял Полевое управление авиации при штабе Верховного главнокомандующего. Лётное хозяйство, потрёпанное войной и революционной демагогией, срочно нуждалось в залатывании дыр. Сотни ящиков с разобранными аэропланами, доставленными из Франции, застряли где-то в морских портах и на железнодорожных станциях, а фронт обессиливала нехватка самолётов и запчастей к ним. С каждым днём из-за естественной убыли (гибели в воздушных схватках, несчастных случаев, измотанности материальной части) таяли ряды пилотов, а пополнение не поступало.

Страна митинговала. Народ голосовал, избирал комиссаров и председателей, которые должны были контролировать или подменять прежних специалистов и властные структуры. Но чем зачастую они могли помочь, кроме революционного краснобайства?

Двадцать пятого июля авиадарма Ткачёва вызвали в Петроград на заседание Государственного совета по вопросам технического снабжения фронта. По пути он решил заехать в Москву, где начинал работу Первый Всероссийский съезд авиаторов.

 Впечатления от этих мероприятий остались удручающими, но полезными. По возвращении в Ставку Вячеслав Матвеевич дал на подпись в штаб Верховного главнокомандующего проект приказа: «Организовать действенный контроль для обеспечения бесперебойной доставки грузов, застрявших на железной дороге между Архангельском, Москвой и фронтом. Направить в авиационные школы офицеров, имеющих боевой опыт, для отбора кадров во фронтовые дивизионы»…

– Впереди, слева, Вячеслав Матвеевич, одна из жемчужин сталинского ампира – гостиница «Украина». Это мы сейчас едем по Кутузовскому проспекту, – отвлёк от мыслей голос Шаврова. – Его прежнее название – Новодорогомиловская улица.

– Да, роскошный дворец! – оживился Ткачёв, с интересом разглядывая здание. Затем, о чём-то вспомнив, заёрзал, стал озираться по сторонам и, не найдя того, что искал, с сожалением произнёс. – Здесь, на Дорогомиловской, кладбище должно быть. Мы в семнадцатом на нем одного молодого лётчика похоронили. Фамилию сейчас не припомню. Выполнял тренировочный полёт и разбился.

– Поздно всполошились. Хотя вы там всё равно ничего не увидели бы, – скривил губы в улыбке Шавров и пояснил. – Кладбище лет двадцать, как закрыли. А в начале пятидесятых снесли и на его месте построили  дома для партийных и советских работников. Тоже впечатляют масштабностью и колоритом.  Жаль я не обратил вашего внимания, когда проезжали мимо.

– На костях построили? – неожиданно поинтересовался Ткачёв.

В машине опять возникла небольшая заминка, пока Мосолов не пророкотал, словно Диоген из бочки:

– Ленинград тоже на костях стоит. Да и пирамиды, я уверен, не только потом человеческим пролиты. А их величие никто не отменял.

Но Шавров тут же прервал его рассуждения:

– Это разные понятия, дорогой Иван Евсеевич. Одно дело – смерть при строительстве, а другое, как правильно определил Вячеслав Матвеевич, строительство на костях.

– А я считаю, за последние годы была проделана грандиозная работа по реконструкции въезда через Можайское шоссе, – подключился к разговору Гольцшмидт. – Вспомните, какое убожество было раньше. Ведь это Западные ворота в столицу! Парадный въезд, так сказать.

– Недавно вот Гагарина по дороге с Внуковского встречали. Живой коридор на проспектах ему устроили, – поддержал Гольцшмидта Мосолов. – А представьте себе чествование первого покорителя космоса на фоне полуразваленных лачуг. Нехорошо вышло бы.

– С этим не поспоришь, – согласился Шавров, притормаживая на светофоре. – Но, думаю, было бы правильней построить дома для правительственных чиновников в другом месте. На кладбище красивый парк разбить с каштанами, клумбами. А то, говорят, когда котлованы под фундаменты рыли, много черепов человеческих наружу вывалили. Нехорошо, скверно вышло.

Сдвинув брови, Ткачёв вдавил спину в дерматин сиденья. Не нашлись, чем ответить Шаврову и Гольцшмидт с Мосоловым. А тот, поддавшись телом вперёд, выжал сцепление, медленно тронулся на зелёный и ещё подбросил пищи для размышлений, хотя самому, чувствовалось, слова тоже давались нелегко.

– Недавно вычитал у Карамзина о смерти князя Святослава в битве с печенегами, – сиплым голосом произнёс он, после чего вибрирующим покашливанием прогнал застрявший в горле и мешавший ему говорить комок слизи. – …Так вот, их предводитель, по имени Куря, оковал череп русского князя золотом и сделал из него… кхе-кхе… красивую чашу для питья.

– А вы смогли бы из такой чаши пить? – усмехнулся Ткачёв. Вопрос прозвучал риторически и, естественно, не требовал никакого ответа.

По левой полосе «Победу» обогнал синий «Москвич». Следом за ним «дышал» жабрами  «Запорожец». Справа, оставляя после себя клубы белого дыма, натужно прибавлял в скорости старенький грузовичок. Шавров резко переключился на третью передачу и тоже поддал газу.

– Так быстро сцепление убьёте, – предостерёг его Мосолов.

– Согласен, но я в редких случаях подобное допускаю, – ответил Шавров. Он мельком взглянул в зеркало заднего вида и, словно окончательно убедившись в безопасности, набрался смелости сказать. – Честно говоря, слова Вячеслава Матвеевича о строительстве на костях меня ввели в ступор. А сейчас вдруг подумалось: какую непоправимую цену можно заплатить за святотатство! Знаете ли вы, куда подевались печенеги? Канули в лету. Растворились, как общность, в дымке истории.

После услышанного Мосолов озадаченно почесал затылок. Натужно прокряхтев, Гольцшмидт попытался было возразить, но почему-то  осёкся.

 Шавров включил радиоприёмник. «Советский народ под руководством партии берёт всё новые и новые рубежи, – бойко отрапортовал диктор. – Одну за другой вписывает он героические страницы в летопись коммунистического строительства».

Поддавшись всем телом вперёд, Ткачёв приоткрыл форточку. В кабину пахнуло свежим воздухом вперемешку с автомобильными выхлопами.

Калининский проспект проехали молча, слушая обзор газеты «Правда». За окном царила строительная суета: сносились старые малоэтажки, работали краны, возводились корпуса новых зданий.

На проспекте Маркса диктор сообщил, что вчера в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца состоялось вручение Ленинских премий 1961 года. Собравшиеся там представители общественности горячо приветствовали и поздравили выдающихся деятелей культуры и искусства А. Прокофьева, А. Твардовского, М. Стельмаха, В. Пашенную, С. Рихтера с высокой наградой.

Гольцшмидт тронул за плечо Ткачёва, показал на Большой театр и прервал молчание ехавших в машине словами:

– Я купил назавтра два билета на «Лебединое озеро». В главных партиях Плисецкая и Фадеечев. Сходим?

Спасибо за шикарный подарок, Валентин Иванович. С большим удовольствием, – ответил Ткачёв. Он снова откинулся  на мягкую дерматиновую спинку и обратил внимание на оживлённое многолюдье в липовом сквере возле гостиницы «Метрополь».

В памяти всплыл июль семнадцатого. Там, в сквере, должен находиться знаменитый  «Петровский» фонтан с амурами. Но сейчас его было невозможно разглядеть. На месте бордюрного камня предполагаемый цветочный партер обрамлял деревянный забор, за которым возвышалась серая гранитная глыба.

Как оказалось, месяц назад сквер возле проспекта Карла Маркса превратился в мастерскую  Льва Кербеля. В октябре начинал работу исторический двадцать второй съезд КПСС. К его открытию требовалось из доставленного сюда 160-тонного монолита выполнить скульптуру, как бы выступающего с трибуны, заточённого по грудь в камень бородатого мыслителя. На съезде Н. Хрущёв объявит, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, а Маркс с 15-метровой высоты должен был наблюдать за движением к намеченной цели, мужественно терпя выхлопные газы от транспортного потока. Но с каждым годом токсичный смог на проспекте становился всё гуще, а партийная цель всё дальше.

Несомненно, этот «призрак коммунизма», за которого Кербель удостоится Ленинской премии, будет выглядеть гораздо мощнее и выше от вскоре показавшегося впереди «Железного Феликса». Но тем не менее и высокая стройная фигура в длинной шинели тоже бросалась издалека со всех девяти улиц и проездов, вливавшихся в площадь Дзержинского.

«Победа» обогнула по кругу памятник и припарковалась возле здания «Детского мира». Мужчины вышли из кабины на залитый майским солнцем асфальт. Ткачёв попытался отыскать глазами окно, из которого когда-то следователь с прокурором разглядывали прохожих, выискивая среди них красивых девушек. В памяти всплыло похотливое мордастое лицо прокурора… бритый, с царапиной череп следователя… кабинет на четвёртом этаже…

Но нужное окно так и не распознал.

– Не кажется вам, что раньше всё здесь выглядело как-то неуютно, куце, – вернул Ткачёва на площадь голос Гольцшмидта. – Памятник словно оживил архитектурный ансамбль Лубянки.

– Вучетич – умница! Идеальное сочетание скульптуры и пьедестала, – поддакнул ему Шавров. – А как тонко сумел передать характер, посмотрите! В задумчивости чуть опущена голова; несгибаемый, полный мужества, внутренней силы взгляд и распахнутая навстречу ветру шинель…

– Настоящий символ и карающий меч революции, – подытожил своим могучим басом слова Шаврова Мосолов.– Он возвышается над площадью, будто внушая, что наша безопасность находится в надёжных руках.

– Да-да-да, – рассеянно глядя на памятник, согласился с Мосоловым Вячеслав Матвеевич, почему-то в этот момент вспомнив портрет Дзержинского на стене в кабинете следователя…

Следующая остановка была недалеко от Лобного места на Красной площади. Полюбовались куполами Собора Василия Блаженного. Послушали бой курантов.

– Здесь почти три четверти века назад Суриков писал «Утро стрелецкой казни». Сейчас картина находится в Третьяковке. У вас завтра ещё архива не будет, поэтому давайте туда сходим, – продолжал заботиться о культурной программе для своего командира Гольцшмидт. – А сегодня вечером соберёмся у меня. Поговорим о вашей книге. Бурче тоже обещал подъехать.

Часам к пяти дня мужчины ненадолго распрощались возле дома Гольцшмидта. При расставании Ткачёв неожиданно поинтересовался у Шаврова:

– Вадим Борисович! Почему вы сказали, что на месте кладбища правильно было бы разбить каштановый парк? А не берёзовый, к примеру, или не липовый, как возле «Метрополя».

– Не знаю, – Шавров с удивлением посмотрел на Ткачёва. – Это первое, что пришло мне в голову.

Видимо, не к месту заданный вопрос сбил авиаконструктора с толку. Он смутился и, отвечая, не вспомнил, что в эти майские дни во многих столичных парках расцвели каштаны.

ПРИМЕЧАНИЯ.

1. Габитус (лат.) – внешний облик, вид. В социологии: система устойчивых приоритетных схем мышления, восприятия и действий, сформированных социальной средой.

2. «Оттепель» – период правления в СССР Н.Хрущёва с 1953 по 1964 гг., сменивший сталинизм и названный по одноимённой повести И. Эренбурга  из-за либерализации общества.

3. Никольский фонтан – один из старейших фонтанов Москвы, созданных скульптором И. Витали. В 1835 году был установлен на Лубянской площади. Сейчас находится в Нескучном саду (парк Горького).

4. Вучетич Е.В. (1908-1974) – сов. скульптор, нар. худ. СССР (1959), Герой Соц. Труда (1967), лауреат Сталинских (1946, 1947, 1948, 1949, 1950) и Ленинской (1970) премий; автор ансамбля на Мамаевом кургане, памятника Воину-освободителю в Берлине и др.

5. Сталинский ампир – ведущий архитектурный стиль в СССР с конца 30-х до середины 1950-х годов, характеризующийся торжественностью, масштабностью и богатым декором.

6. Святослав Игоревич (933-972) – великий киевский князь, талантливый полководец; погиб в битве с печенегами у Днепровских порогов

7. Прокофьев А.А. (1900-1971) – рус. Сов. поэт, Герой Соц. Труда (1970), за сборник стихов «Приглашение к путешествию»  удостоен Ленинской премии (1961).

8. Твардовский А.Т. (1910-1971) ­ рус. сов. поэт, общественный деятель, автор «Василия Тёркина», лауреат Гос. Премий СССР (1941, 1946,1947, 1971); за поэму «За далью – даль» удостоен Ленинской премии в 1961году.

9. Стельмах М. А. (1912-1983) – укр. сов. писатель, Герой Соц. Труда (1978), за трилогию «Большая родня»(1951), «Кровь людская – не водица»(1957), «Хлеб и соль»(1959) в 1961 г. получил Ленинскую премию.

10.Пашенная В.Н. (1897-1965) – актриса Малого театра с 1907г., народная артистка СССР (1937), лауреат Сталинской(1943) и Ленинской премий (1961).

11. Рихтер С.Т. (1915-1997) – советский пианист, народный артист СССР (1961), Герой Соц. Труда (1975), лауреат Сталинской (1950) и Ленинской (1961) премий.

12.Плисецкая М.М.(1925-2015) – прима-балерина Большого театра (1940-1990), Герой Соц. Труда (1985), народная артистка СССР (1965), лауреат Ленинской премии (1964).

13. Фадеечев Н.Б. (1933-2020) – ведущий артист Большого театра (1952-1977), народный артист СССР (1976).

14.Кербель Л.Е. (1917-2003) – сов. скульптор, нар.худ. СССР (1977), Герой Соц. Труда (1985), лауреат Сталинской (1950) и Ленинской (1962) премий СССР.

15. Петровский фонтан – один из старейших сохранившихся фонтанов столицы, располагается на Театральной площади. Надпись на нём свидетельствует: «Изваял и в металл произвёл Иван Витали. Москва. 1835 год».

16. В народных поверьях каштаны символизируют изобилие и здоровье, способность забирать отрицательную энергию и очищать человека от скверны. Их цветы – это крупные пирамидальные соцветия-свечи.

Илл.: П. В. Рыженко