Про дядю Тимура сложно писать. Особенно сложно делать это аккуратно и последовательно. Его и ставить-то «в один ряд» с этими словами нельзя. Я бы сказала, что это неудобный, громкий и резкий человек. Он не про аккуратность – ни в речи, ни в действиях. Его всегда много. Есть же такой тип людей: слов, эмоций, движений – всего с избытком.

Мы едем к нему в Абхазию всегда долго. Серпантин, море справа, горы слева, потом пост, потом ещё два часа по дороге, где асфальт то появляется, то исчезает. Папа за рулем молчит, но я вижу: внутренне он уже там. Когда мы сворачиваем на грунтовку и под колёсами начинают шуметь камни, он дышит иначе. Глубже.

Дядя Тимур встречает нас не сразу. Мы долго сигналим, и сначала к машине выбегают его собаки. Они добрые и очень любят лакомиться хурмой, которая осенью падает с дерева прямо на землю. Только после них появляется хозяин дома – руки в карманах треников, на ногах резиновые тапки. Курит. Папа вылезает из-за руля, разгибает затекшую спину, и дядя Тимур говорит негромко:

 – Приехал, Вовулёк!

И это «Вовулёк» меня каждый раз пробирает. Потому что я вдруг вижу не своего отца, не взрослого мужчину и главу семьи. Я вижу мальчишку. Того самого, который обдирал коленки, воровал соседскую алычу и был для кого-то просто Вовульком. Это странное чувство. Будто мне на секунду показали другую версию родного человека, которую я не застала.

Мы приезжаем к дяде Тимуру редко. Раз в год. Но каждый приезд – как будто и не расставались. Так бывает только с очень близкими людьми. Время между встречами сжимается.

Участок у него огромный, вдоль реки. Я не знаю, сколько там соток, но когда идёшь от дома к реке, успеваешь подумать о многом. Слева сад – лимоны, мандарины, фейхоа, хурма. Он сажал их сам, и в каждом дереве есть смысл: это для тени, это для внуков, это просто красиво цветёт. Справа хозяйство: коровы, свиньи, куры, гуси. Собаки носятся стаей, кошки жмурятся на солнце. Пахнет сырой землёй, дымом от костра и мандариновыми корками. Запах сложный, непривычный для городского носа.

Река внизу. Обрыв – метра три, не больше, но сидеть на краю страшновато. Вода шумит постоянно – такой ровный, густой звук, который через час перестаёшь замечать, а потом, когда уезжаешь, вдруг понимаешь, что в городе и тишина-то неправильная.

Первое, что мы видим, когда входим в дом, – большая гостиная с диваном. Там всегда сидела мама Тимура. Она была сидячая, не вставала много лет, но комната её была центровой. Не дальней, не спрятанной. Она была тем человеком, с которым здороваются в первую очередь, а потом уже раздеваются, моют руки, садятся за стол. Мы целовали её, она улыбалась, держала за руку, спрашивала что-то тихо, с мягким акцентом. И только потом, отдав дань уважения, мы шли дальше. Просто так было заведено. Сейчас её уже нет, но я всё равно первым делом смотрю на этот диван. По привычке.

Дядя Тимур ухаживал за ней и при этом оставался громким, смешливым, живым. Не дал болезни матери сделать дом тихим и печальным.

Дядю Тимура самого слышно задолго до того, как становится видно. У него громкий голос, раскатистый смех, он постоянно жестикулирует, перебивает сам себя, хватается за голову, хохочет, снова рассказывает. Рядом с ним всё время что-то происходит. Он рассказывает истории из детства, про соседей, про корову, которая ушла в лес и вернулась через три дня с чужим телёнком. И так рассказывает, что ты видишь эту корову, этот лес, этого телёнка. У него – дар слова. Папа рядом с ним затихает, качает головой, иногда вставляет короткие реплики, но в основном слушает. И видно: ему хорошо.

Мою бабушку дядя Тимур очень уважает. Всегда про неё спрашивает. Мне каждый раз напоминает звонить ей чаще. Это не нравоучение. Это он из своего опыта говорит. Каждый звонок, каждое слово при жизни – оно важно.

Он воевал. Я не знаю подробностей и никогда не спрашивала. Рассказывал обрывками: что было страшно, что терял друзей, что после войны ходил по горам и искал неразорвавшиеся снаряды. Опасная работа, требующая особого склада характера. Однажды объяснил коротко: «Чтобы дети могли ходить босиком».

Вечером мы все сидим под навесом. Темнеет поздно, как всегда на юге. Воздух становится влажным, с реки тянет прохладой, вдалеке слышно вой шакалов, а в саду стоит бочка с водой, в которой каждую весну появляется очень громкая лягушка.

Я смотрю на дядю Тимура с папой и думаю о времени. О том, как странно оно устроено. Вот два взрослых мужчины, у каждого за плечами своя жизнь, свои войны, потери и радости. А где-то там, в складках памяти, они до сих пор мальчишки, которые гоняли мяч по пыльному двору, покупали пирожки с заварным кремом и верили, что весь мир у них в кармане.

Утром дядя Тимур набьёт нам багажник, пожмёт руку, посмотрит внимательно – и мы попрощаемся до следующего приезда.

Вот такой он. Ничего особенного вроде бы не делает. А после встречи с ним хочется быть немного лучше. Чуть внимательнее к близким. Чуть спокойнее к трудностям. Чуть ближе к себе настоящей.

И всегда вспоминается его: «Вовулёк!»

Илл.: Петровская-Петовраджи Ольга