I

Момент ранения запечатлелся в памяти Ромки вспышкой пронзительной боли. Вторым в боевой двойке запрыгнул в опорник, прижался к наружной стене, вскинув автомат, дал короткую очередь в дальний угол. Напарник его, молчаливый Андрей, прижавшись плечом к внутренней стене угла, рывком метнул в неизвестность глухо бахнувшую гранату. Следом, изогнувшись левым плечом, выдвинул в узкий проход загрохотавший автомат. Высунувшись из-за плеча напарника, Ромка дал еще очередь и рывком прыгнул за угол, Присев с упором на пятку, заскользил глазами по стенам. Метрах в десяти, замаскированный куском прорезиненной транспортерной ленты с одной из окрестных шахт, виднелся вход в укрытие. Их называли лисьими норами. Показав Андрею гранату и получив утвердительный кивок, Ромка точным движением закатил её в нору. Оттуда бахнуло пылью и криками. Подбежавший и прижавшийся ко входу Андрей бросил в нору вторую гранату, громыхнуло сильнее, криков больше не было. Удерживая ствол автомата не дальше локтя от входа и укрывшись за земляным уступом, дал в глубину длинную очередь. Возможность получить в узком пространстве ходов сообщения удар в спину от издыхающего врага была всегда реальной. Жестом показав, что магазин автомата пустой, Андрей присел. В два прыжка оказался Ромка рядом. Ему бы тогда присесть, выставить согнутую в колене ногу, так ведь и лечь при необходимости проще. Но он остался стоять, вжавшись незащищенным броней боком в стену, чуть согнув ноги в коленях, прикрывая собой Андрея и вглядываясь в надвигающийся очередной угол. Всего их было пять, внутри опорника работали вдвоем, еще одна двойка прикрывала сверху, третья двойка была в резерве.

Андрей выдвинулся и дошел уже почти до угла, когда за спиной у собиравшегося идти Ромки полыхнуло. Сзади в бедро отставленной правой ноги впился огромный раскаленный гвоздь. Колено согнулось и уперлось в пол. Прохрипев, что он «триста», Ромка прижался к земляной стенке, двумя руками ухватился за промокшие от крови брюки, согнул ногу в колене, пяткой упершись в пол. С правого плеча сорвал сложенный змейкой жгут, завел его сзади, высоко, почти под самую ягодицу, выставил навстречу указательные пальцы, так что они почти сомкнулись. Потянувшись, спиной и слабеющими руками растянул жгут, перехлестнул его спереди, потом повернул ленты, вышел перехлест с перекрутом. Еще два тура, потом два узла, лег, вытянулся вдоль стены, целясь в открывающуюся сзади нору и оставшийся позади угол. В норе померещилось едва заметное шевеление, и Ромка тут же дал очередь.

Воздух перед глазами начинал колебаться, шлем тянул голову книзу, время казалось ползло по прижатому к лесополосе опорнику. Окликнув Ромку по имени, сверху в опорник спрыгнул Саня из резервной двойки. Защелкнув предохранитель ромкиного автомата, он развернул товарища лицом вниз. Ухватившись за приделанную сзади к бронежилету лямку, Саня, пыхтя, оттянул Ромку шагов на пять от входа в нору. Метнув туда для верности одну за другой две гранаты, Саня вернулся. Присев на корточки, он уложил Ромку спиною себе на грудь, согнул ему в локте руку. Просунув руки в подмышки, он ухватился возле кисти и локтя, привстал, поднял Ромку и, пятясь вдоль стены, стал идти назад.

Опорник тем временем был дочищен, группа закрепления занимала заготовленные врагом позиции. Трупы можно убрать потом, сейчас главное удержаться, контратака будет не только с земли, но и с воздуха, что куда опаснее. К тянувшему Ромку Сане присоединился Андрей. Закинув раненую ногу поверх здоровой, он ухватился за край брюк. Боль, разрывавшая волочившуюся по земле ногу, притихла.

Наверху Ромку уложили в развернутые сетчатые носилки, Двое стали в голове, Андрей в ногах, и пошел первым. Парни пытались подбадривать, рассказывали, что в норе оказались две комнаты, еще и ниша, там тот гад, и прятался, но Ромка его все равно достал.

Открытую местность - «открытку», проскочили быстро, словно всю жизнь груз килограммов под девяносто на три километра бегом носили. В своей лесополосе Ромку укололи в левое плечо обезболивающим, повернули на живот. Разрезав изогнутыми ножницами брюки, затолкали в рану длинную полосу бинта, поверх туго наложили повязку. Рана больше не кровоточила, на ладонь выше неё положили турникет, затягивать не стали, пусть кровь по ноге движется. Сняли шлем и бронежилет, Андрей забрал разгрузку и автомат. Сентябрь хоть и теплый был, а Ромка потерял много крови, стучал зубами от шока. Замотали его в одеяло из тонкой фольги. Серебряный кокон уложили на носилки и стали ждать эвакуационную группу.

Через два часа на стабилизационном пункте, Ромка услышал, что кость цела, но задет нерв, рана обширная, заживать будет долго, и чем закончится – пока непонятно.

Еще через шесть часов, когда вокруг стало сереть, Ромку увезли с другими ранеными. На эвакуационном пункте его напоили горячим чаем, накормили пюре и паштетом. Больно укололи в ягодицу антибиотик и гормон, и чем-то откапали в вену, после чего дышать стало легче, а голова начала проясняться. Еще через сутки его доставили в госпиталь.

II

Из госпиталя Ромку выписали почти через полтора месяца. Рана зажила, оставив сзади на середине правого бедра красный звездчатый шрам. Увидеть который, если как следует извернуться, получалось в зеркале. Удавалось такое редко, трудно было устоять на ногах. Часто правое колено сгибалось само, немело, тянулась в голень ноющая боль, ползли под кожей противные мурашки. Ходить получалось только с опорой.

Диагноз осколочного огнестрельного ранения средней трети правого бедра сменился на посттравматическую нейропатию бедренного нерва справа. Осложнение казалось Ромке губительнее самого ранения.

Военно-врачебная комиссия, которую провели перед выпиской, определила ему категорию Г – временно не годен и выдала направление в реабилитационный центр. Перед этим предстояло ехать в часть, сдавать выписки из госпиталя, забрать необходимые бумаги. И повидаться с матерью. На все отводилось десять дней. Вполне себе отпуск получался.

На вопрос будет ли он нормально ходить, пожилой невролог постучал молоточком по замершему колену, поколол бесчувственную кожу иголкой.

- Ты ведь и так ходишь, и не под себя, как бывает. Сложно сказать, тут могут вернуться движения, не полностью конечно, переносимость нагрузки возрастет, чувствительность восстановится, тоже не до конца. Может все как есть останется, главное, что ухудшаться не должно. От тебя много зависит, старайся ходить, ногу разрабатывать, массируй её понемногу. Опять же в реабилитационном центре помогут, чем смогут. Но для себя начинай думать, чем будешь в мирной жизни заниматься. И ты это, сопли не развешивай, если бы сантиметров двадцать вверх осколок прилетел – совсем по-другому все вышло. Нога толком не двигалась бы, сидел в коляске или на ходунках ползал, плюс тазовые функции, скажи Богу спасибо, что они у тебя целы.

Ромка понимал, что его пытаются утешить, но легче не становилось.

Три с половиной года назад, ему, случайно оказавшемуся дома, вручили повестку. Большую часть взрослой жизни Ромка проездил по вахтам и шабашкам. В небольшом поселке под Горловкой, названном в честь бородатого основателя коммунистического учения, жила мать. Там он и был прописан. Ромка надеялся отдохнуть, подремонтировать дом, дождаться весны и в который раз махнуть «на севера» за длинным рублем. Так в поселке жили многие, случалось, что даже зарабатывали северную пенсию. Идти в шахту, которая забрала отца, Ромка не хотел. Много было под боком примеров, когда, отдав шахте жизнь, ничего кроме радикулита, запыления легких, вибрационной болезни и глухоты оттуда не приносили. Была и еще одна причина, о ней он старался не думать – накатывало так, что даже пьяного не отпускало.

Получив повестку, Ромка не стал изворачиваться, удирать или в срочном порядке записываться на восстановление освобожденных территорий. В армии он не бывал, но прятаться не хотел: нашла судьба - значит должен.

Через полгода он подписал первый контракт, через год дослужился до старшего сержанта, заместителя командира взвода. Его даже обещали отправить зимой на ускоренные курсы подготовки младших офицеров. Четыре месяца – и две маленькие звездочки твои, получай лейтенант взвод, командуй, разделяй со своими людьми все тяготы и лишения.

Война, о которой раньше вскользь читал в новостях, стала личным делом. После пережитого на войне, людских историй и рассказов матери о жизни в Горловке, видеть во врагах людей он перестал.

В армии всё оказалось простым и понятным, хоть временами со своими тараканами, ходящими парадным строем в заданном направлении. Здесь ему было намного роднее и уютнее, чем в бесконечных шабашках. Там каждый сам за себя, и нет почти ничего общего. В штурмовой роте все сжились до родства, если и случалось что-то, решали вместе, потому из боёв живыми и выходили.

Теперь впереди маячила тоскливая неизвестность. Ехать снова вдаль, искать давно улетевшую птицу счастья Ромка не хотел. Да и не сможет уже, с такой ногой максимум сторожем. В такси и то не возьмут.

Высшего образования у него не было, получил в местном техникуме специальность электрика, с ней по шабашкам и ездил.

- Будет плакаться, жив остался и ладно, деньги за ранение получишь, пару квартир в городе купишь, сдавать будем, вот и копейка. Опять же пенсию назначат, если пить не будешь, нам с тобой хватит, проживём как-нибудь - утешала Ромку мать.

Как-нибудь больше не хотелось. Почти двадцать лет виделись прожитыми впустую, ни вспомнить, ни повторить нечего. За три крайних года он поменялся: стал настоящим, полезным, как ему казалось, нужным хотя бы своим товарищам. Становиться проедателем жизни было тошно. Оставалась надежда на реабилитационный центр: оживет хоть немного нога, дадут категорию В – ограниченно годен, а лучше Б – годен с ограничениями, вернётся к своим, будет ещё из него толк.

III

Реабилитационный центр располагался в небольшом городе на берегу Волги. Ромка впервые видел реку такой ширины, дома на соседнем берегу можно было разглядеть только в бинокль. Или в специальную панораму, установленную на площадке вверху каменной лестницы, рядом с городским музеем похожим на расписной боярский терем. До реки от реабилитационного центра минут десять на такси, пешком сюда пока не дойти.

Большая вода успокаивала, плеск волн в бетонные плиты притуплял тревогу.

Ромке разрешили снять квартиру, в палате с говорливыми соседями он продержался два дня. Те уже вовсю примеряли мирную жизнь, кто-то прикидывал, куда сможет перевестись, если оставят служить дальше. Слушать житейские истории Ромка не любил. Рассказчики описывали себя смелыми, мудрыми и прозорливыми, а остальных недалекими пугливыми несмышленышами. В действительности, и Ромка хорошо это знал, бывало совсем по-другому. Почему люди так любят приукрашать и нахваливать себя, Ромка не понимал. Как и бесконечных, полуфантастических историй о женщинах, которые были, есть, будут. И отдельно о тех, которые уже горько пожалели, жалеют и давятся слезами после своего отказа рассказчику. А тот и хотел бы все простить, назад вернуть, да гордость не позволяет, чему слушатели согласно кивают.

Квартиру Ромка нашел быстро. До широкой, выложенной гранитом набережной от неё было минут двадцать ходу, и то с опорой на палку. Одна комната на девятом этаже, с видом на самую широкую часть Волги и уютным балконом, куда Ромка сразу же вытянул кресло.

Утром, после обхода врача, на котором повторяясь изо дня в день, звучало все то же - «Без динамики», он шел на механотерапию, где ногу сгибали-разгибали, после чего невозможно было даже стоять. Потом были массаж, токи, где мышцы окатывало волнами дрожи; гимнастика в зале, похожем на балетный. Завершался день мучений сеансом иглорефлексотерапии.

Седой Руслан Геннадьевич, погладив большой живот, укладывал Ромку на высокую кушетку и глядя прямо в глаза начинал тыкать пальцем в стопу и голень.

- Чувствуешь?

- Что чувствую? В глубине чувствую, что трогаете.

- Боль чувствуешь? –сильнее давил Руслан Геннадьевич.

Боли Ромка не чувствовал, но все же кивал. Боли не было и тогда, когда под пальцами врача иголка входила глубоко в ткани.

В квартиру он возвращался после обеда, столовая в клинике была хорошей.

Ничего не менялось. Прошла неделя, нога по-прежнему оставалась чужой. Оставались еще четыре недели, потом возвращаться домой, оттуда в часть, потом еще одна комиссия и всё.

Что будет потом, Ромка думать боялся. Особенно страшно и тоскливо становилось, когда наступал вечер. Вдоль улиц загорались фонари, блестевшая от солнца днём Волга становилась темной.

Словно дорога в ад.

Мысли о добровольном уходе из жизни Ромка отгонял. Нельзя мать одну оставлять, так будет совсем подло. Есть еще сестра, она с мужем и дочкой на Урале живёт. Ромка, когда с заработков своих домой возвращался, всегда к ним на пару дней заезжал, Варюшке гостинцы привозил. Выросла уже племянница, в следующем году школу заканчивает, в медицинский собирается, грозится на ноги его поставить.

«Если доживу», - щелкнуло в голове.

Чтобы разогнать тягостные мысли и успокоиться Ромка решил прогуляться. Плохо спал он уже давно, сон был прерывистым. Долго не мог уснуть, потом проваливался в полудрему, из которой часа через полтора выпадал, потом засыпал и снова просыпался уже под утро.

Снились кошмары, часто нелепые. Раз мерещилось ему, как плюшевые зайцы выбрались из унитаза, крышку которого он оставил открытой на ночь. Вцепившись мокрыми лапами, потянули его к узкой фаянсовой горловине. Ромку тогда смутила не сама способность зайцев утопить его, а мотив их действий, совершенно непонятный. Унитаз он стал прикрывать.

Снились погибшие товарищи. Вместе сидели в заброшенном боксе, откуда убывали на ротацию, курили, пили крепкий чай, говорили, шутили, Ромка смеялся. Потом ему звонили по срочному делу, он собирался, на бегу обещал вернуться. Только за широкой, обитой железом дверью бокса, скрипуче отъезжавшей на роликах, Ромка вспоминал, что это место почти год назад разваляла ракета. Он выпадал изо сна, тяжело дышал в темноту, боясь зажечь свет.

Выйдя на улицу, он помедлил, потом пошел в переливающуюся зеленым светом «Пятерочку». Поколебавшись, взял пачку сосисок, пластиковую бутылку сладкой шипучки и бутылку водки, объемом с большой стакан, в его поселке такой объем шахтёры называли «малёшкой».

Дорога вела от магазина к парку мимо старого, ярко освещенного храма. Внутри парка тянулась аллея с уютными деревянными скамьями, по бокам от нее, как показалось Ромке, стояли старые вязы (кроме абрикосы и акации он знал разве что тополь и дуб, да мог ещё отличить сосну от ели).

Присев на скамье, Ромка осмотрелся. Гуляли парочки, вдоль аллеи бегали дети, все радовались. Вдруг стало неуютно, он почувствовал себя чужим. Опершись локтем на костыль, побрел к выходу.

Между парком и набережной в натуральную величину раскинул крылья макет самолета, на таком начинал когда-то один пилот, книгу про него в советских школах читали все.

«Вот сумел же, без ног вернуться в небо, стал истребителем, а тут по земле не выходит».

Ромка попытался залезть в открытую кабину, нога предательски заскользила по гладким доскам на крыле, взмахнув руками, он шлепнулся на колени. Оглянулся, его падения никто не увидел. Развернувшись и спустив ноги с крыла, Ромка поковылял дальше.

Забившись в дальний угол набережной и убедившись, что рядом нет полицейского патруля, Ромка отпил коричневой сладкой жижи, пахнущей сиропом от кашля и бьющей в нос пузырьками. В освободившееся место, оглядываясь, тонкой струйкой влил водку, бутылку отнёс к дальней урне. Выпустил образовавшийся газ и отхлебнул несколько больших глотков.

По телу стало разливаться тепло. На рейде мигали огни грузовых барж, по бетонному парапету прогуливалась серая кошка, выжидательно глядя на Ромку. Он продолжал сидеть, глядя как размеренно качаются на воде чайки. Плеск волн успокаивал. Вскрыл зубами пачку сосисок, привычка носить нож осталась далеко. Разломанную сосиску бросил кошке, та стала торопливо есть, урча и прижав уши.

«Значит, хорошая сосиска» - Ромка жевал, продолжая глядеть на воду.

Через час, выкинув в урну пустую бутылку и скормив чайкам остатки сосисок, он вернулся домой на такси и быстро уснул. Ночью не просыпался и утром снов не помнил.

IV

Так прошли еще три дня. Нога упорно отказывалась слушаться. Ромка начал понемногу смиряться с происходящим, проводя вечера на скамейке в углу набережной. Прихлебывая смесь водки с колой, которую заедал сосисками, он старался не думать о времени, когда, получив на руки выписку, поедет назад в часть.

«Проживу, как-нибудь», - повторял слова матери.

В очередной раз покупая вечерний набор, заметил, что администратор магазина внимательно на него смотрит.

- Вы ведь не местный?

- А сразу заметно?

- Во-первых без карты скидочной, значит, там, откуда приехали, магазинов наших нет, во-вторых говор другой, не здешний. И набор такой, как будто забыть что-то хотите. Или кого-то, - добавила, покраснев.

Ромка не любил, когда к нему лезли с разговорами, особенно женщины. На вид ей было чуть больше тридцати, выходит, что лет на семь моложе его. Высокая, с длинными чуть ниже лопаток прямыми волосами, открытым, веснушчатым лицом. Она смотрела на Ромку глазами сестры, когда он приходил из техникума домой, выпив по дороге портвейна и надеясь избежать нагоняя.

- Даже если и так, я же никому не мешаю, это ведь моя жизнь.

- Так может выговориться нужно, быть услышанным. Я на психолога заочно учусь. Хотите встретиться, поговорить? Меня Оксана зовут.

Ромка понимал, что нужно поговорить с кем-то из специалистов по расстройствам души. Идти к психиатру не хотелось, заработаешь диагноз и все, даже в дворники не возьмут.

Психологов он недолюбливал, считая их шарлатанами, паразитирующими на людской доверчивости. Да и разглядывая выступающую из-под футболки высокую грудь, обтянутые джинсами бедра, он понимал, что разговор может свернуть с узкопрофессиональной темы, а тревожить себя любовными переживаниями ему не хотелось.

- Не стоит, наверное. Добром это точно не кончится.

- Почему так думаете?

- Знаю. Я уже не раз пробовал.

Почти дойдя до выхода, Ромка развернулся.

- Извините, если грубо. За предложение спасибо, может, в другой раз.

- Если надумаете, я здесь два через два, завтра-послезавтра выходной.

Покивав и сделав вид, что задумался, Ромка пошёл к выходу.

Видимо совсем плохо выглядит, раз незнакомые помощь предлагают.

В залитом электрическим светом стекле входной двери на подложке из темноты ноябрьского вечера Ромка увидел свое отражение. Полноватое лицо с густой рыжей щетиной, длинный мясистый нос, чуть вывороченные губы и встревоженные глаза под мохнатыми бровями.

«Леший, он и есть Леший» - всплыл в памяти позывной. Перед отъездом побрился и всё, зарос весь, лицо от ночных прогулок отёчное. Варюшка бы увидала и за бездомного приняла.

И Оксана эта, зачем с ним заговорила? Разве что совсем одинокая, раз в его сторону посмотрела. Ведь красивая, молодая ещё, даже если одна, и, наверное, с ребенком. Нашла бы себе кого-то стабильного, предсказуемого, сейчас ведь сколько мест для знакомств. Новости в интернете читаешь, так и там познакомиться предлагают.

Привычно усевшись на скамейку, он стал смотреть на воду.

«А может погиб у неё кто? Потому и помочь хочет, чтобы от водки не загнулся», - от воды Ромка отвернулся: до греха совсем близко. Упершись глазами в брусчатку пола, открыл пачку с сосисками и стал прихлебывать водку.

Допив, броском отправив бутылку в урну, опустил голову на руки и принялся медленно дышать, ждать пока снизу-вверх начнёт подниматься по телу волна покоя. В руку уткнулось что-то мокрое.

На уровне глаз была собачья морда, даже лицо, подумалось Ромке, так серьезно смотрели глаза. Сидящая перед ним, собака облизывалась и виляла хвостом, переминаясь на передних лапах. Немолодая, высотой примерно до колена, с толстыми лапами и хвостом и совершенно кошачьими полосами на серо-коричневом меху. Она выглядела ненастоящей, словно сбежала из мультфильма и не может найти себя, вот и скитается по дальним закоулкам.

Разорвав зубами целлофановую обертку, Ромка сунул собаке пару сосисок. Аккуратно обнюхав угощение, собака подошла ближе и положила голову ему на колено.

- Ну, что случилось? Ты потерялась? Выгнали тебя? Хозяина ищешь? – желание помочь чужой беде выгоняло из головы начинающееся опьянение.

- Бухтелка, ты к солдату пристаешь, неймется тебе, - в конусе фонарного света на краю набережной бодро хромал старичок. – Или, извините, Вы офицер?

- Да какое там? Старший сержант, и можно на «ты», - махнул Ромка. Выканье его коробило, казалось неискренним хитрым умыслом, словно цыгане в поезде фальшивые драгоценности продать пытаются.

Старичок оказался Петром Александровичем. Бухтелку лет семь назад подобрал на улице внук. Пять лет назад он выучился в местном медицинском колледже на фельдшера. Спустя два года уехал примерно в те края, откуда приехал Ромка.

«Мир тесен, и Земля имеет форму чемодана, в одном из углов все сходятся», - голова окончательно прояснилась. Стало стыдно за помятый вид, многодневную щетину и свежий перегар. Одновременно перед стариком и собакой.

- А ты почему такой… пришибленный? - старичок помялся, боязливо косясь на Ромку. Бухтелка, глядя на хозяина, попятилась.

Он хотел было рассказать про ранение, про непослушную ногу, про то, как хотел стать офицером и остаться в армии, про начавшуюся три года назад другую жизнь, про товарищей. Но стал, уперев глаза в пол, рассказывать про Оксану.

- Знаю её, в следующем году двадцать лет как нашу школу закончила. Её муж лет десять назад бросил, на заработки уехал и не вернулся, сына сама тянет. Видишь, даже учиться пошла. Как была доброй души, такой и осталась, не озлобилась. И держит себя в чистоте, - внезапно добавил старичок.

Ромка попросился пойти с ними, Павел Александрович широким жестом показал на освещенную набережную, в дальнем конце которой виднелась залитая лунным светом беседка. Опираясь на палку, он шел рядом со стариком, Бухтелка трусила чуть впереди.

Отец ушел из жизни, когда Ромка был ещё совсем мальчишкой. Взрослого мужчины, с которым он мог бы, не боясь насмешки, откровенно поговорить не было, а с женщинами такое не обсудишь. Изнутри пришло к Ромке ощущение, что со старый учитель (на директора Павел Александрович был не похож, слишком уж добродушный) его хотя бы поймет, а на большее и рассчитывать не приходилось.

V

Окончив девятый класс Ромка поступил в техникум. Первое время про одноклассников позабыл. Учеба, помощь матери по дому, тренажерный зал, куда он ходит, чтобы создать фигуру, которая будет нравиться девушкам. Если и общались, то вскользь, на ходу, социальных сетей тогда не было. Так прошел год, потом еще полгода. Разговоры на бегу, планы на будущее, хвастовство родительскими подарками. Ромку это задевало, социальное неравенство он ощущал тогда глубоко внутри, как сейчас боль в ноге. Иногда казалось ему, что всякими дорогими обновками и предстоящими скоро переменами в жизни хвастаются перед ним именно потому, что на лице его ясно читалась жгучая зависть. Ромка начал сторониться людей и прятаться от общения.

Весной, когда апрель снял с девушек толстые куртки и шапки, нарядив в короткие юбочки и колготки, Ромка встретил на улице одноклассницу.

Год назад была она неприметной невзрачной тихоней, с худыми, выгнутыми коленками кнутри, ногами. Волосы острижены в вечное каре. За глаза её звали жабой.

Превращение из лягушки в царевну было таким стремительным и неожиданным, что Ромка поначалу её не узнал. Поздоровалась она первой и с явным удовольствием наблюдала за произведенным эффектом,

Льняные ровные волосы чуть ниже лопаток, открытый лоб, чуть подведенные раскосые глаза, кожаный жакет, под которым тонкий свитер с горлом выпукло обтягивал грудь, юбка чуть ниже колена, под ней охватывающие голень сапоги.

Смотри, додумывай, представляй сколько хочешь, что там скрыто от разгоревшихся глаз.

Она ездила в город к репетитору по иностранному языку, поступать собиралась в Киев, на специальность, от которой у Ромки даже дыхание сперло, все обучение на английском, практики и стажировки за границей.

Ромка говорил потом, что на него нашло, накатило. Наваждение приключилось. Махнув на учебу, прибегал он встречать её из школы, шёл рядом, преданно заглядывая в глаза. Летом катал её по степным дорожкам на велосипеде, вскользь, словно случайно прикасаясь к упругой груди. Для таких прогулок она обычно одевала свободные шорты почти до колена и такую же футболку. Раздолье для фантазии, но ничего конкретного.

Ночами Ромка не мог уснуть. Воображение, ещё лишенное практического опыта, рисовало ему сцены настолько выразительные, что он то и дело убегал в летний душ, откуда возвращался тяжело дыша.

В один из дней августа, когда она рассказала, что через неделю уедет, и вернётся уже неясно когда, но точно не раньше января, Ромка набрался смелости.

Сбивчиво, задыхаясь и краснея, он стал рассказывать о том, что чувствует. Потом рассказал, что у него никого еще не было. совсем задыхаясь сказал, что будет ждать. А когда закончит техникум – приедет к ней, и они станут жить вместе.

Она посмотрела на него так, что Ромка почувствовал себя конюхом, приглашающим на сеновал если не принцессу, то, как минимум, её двоюродную сестру.

Видно было её бесят Ромкины фантазии, что между ними может быть нечто общее, кроме таких прогулок, в которых он выполнял роль обслуги.

- Нет, Рома, извини, не получится у нас ничего, твоей первой я точно не буду. Если очень захочется, сходи к Наташе, которая через две парты от тебя сидела, она от тебя без ума, точно не откажет.

Еще через два дня она уехала. Через день Ромка выпал из оцепенения, в котором он находился все эти дни.

С бутылкой шампанского он пришел к Наташе. Пришлось посидеть пару часов в малиннике, пока родители её улеглись спать. Все случилось в летнем душе, просто и механистично. Потом они пили шампанское, потом убирали в душе. В два следующих вечера все повторялось, потом Наташа тоже уехала.

Червем прокралась в Ромкину голову мысль, что если будут у него деньги, то будут и женщины. Закончив техникум, он сначала пытался работать на ремонтах квартир, но ниша была занятой, конкуренция жесткой, одиночек быстро выдавливали. Через пару лет он впервые поехал на заработки. Оставленное в груди ледяное жало отталкивало возможность привязаться к кому-либо, осесть на одном месте, завести семью. Да и надеялся он втайне, что история, которая так больно оборвалась в степи, ещё продолжится.

Временами, когда луна особенно ярко светила в окошко бытовки, в которой жили вахтовики, в полудреме мерещилась Ромке их встреча, разливалась по телу дрожь, сменявшаяся теплом. Казалось Ромке, случись то, в чем тогда отказала и будет жизнь как разлившееся в небе северное сияние, как звенящая тишина тайги. Так, что всего изнутри наполнит и никогда не отпустит.

Прошли десять лет. Ромка готовился праздновать тридцатилетие. Дома, конечно, среди соседей-вахтовиков не было никого, с кем хотелось бы видеться на своем празднике. Да и они, спешащие домой к семьям вряд ли поехали бы в другую страну, к диковатому, замкнутому парню.

- Лягушонка твоя объявилась, на автобусе рейсовом прискакала, сидит, вон, у матери дома. На праздник её не пущу, - сразу предупредила мать. - Не надо мне тут. Потом санстанцию вызывать придется.

Увидев, как Ромка тяжело задышал, мать встрепенулась:

- Да ты не сопи, пойди, поговори, да не с ней только, как она жила все это время!

Ромка, не отводил взгляда.

- Вот вытаращился, и из-за кого ведь, - вздохнула мать. – Сколько уже жду, когда нормальную девушку в дом приведёшь, заживешь по-человечески, а тебя в чужое болото тянет.

Повздыхав на ромкино своеволие, мать все же рассказала, что ещё во время учебы, на одной из стажировок, познакомилась лягушка-царевна с богатым студентом-арабом, да так его очаровала, что решил он, с согласия родителей, конечно, на ней жениться.

- Пришлось ей, правда, невинность себе восстанавливать, в Киеве, за большие деньги. А невинность, она в голове, а не между ног, ей бы это тогда понимать. Ну, да ладно, - продолжила, успокоившись, мать, - вышла она за этого араба, прожили они семь лет, а детей нет. У них это, как семейное проклятие, напасть на весь род. В общем, посовещались они всей своей арабской семьей и нашли этому бедолаге вторую жену, уже из местных. А нашу затейницу на второй план задвинули, вроде прислуги, за домом следить, да с чужим ребенком нянчиться. Вторая-то жена сразу забеременела.

Потом ромкина мечта непонятным образом смогла уехать в Италию, там продержалась год, потом вернулась в Киев, и вот теперь приехала сюда.

- Надеюсь, что ненадолго.

Приходить на праздник Она, Ромка теперь звал её только так, категорически отказалась.

- Развяжут языки, и тебе вечер испортят и мне потом тяжело будет. Подарок тебе дарить. Закончится все и приходи, только не пей много.

С трудом досидев до конца вечера неожиданно трезвый Ромка, под неодобрительный взгляд матери, забрал со стола бутылку вина и стал собираться.

- Ты хоть домой-то вернешься сегодня?

Ромка неопределенно махнул головой.

Она с порога повела его в большой, увешанный коврами зал. На ней было длинное, чуть ниже колен, обтягивающее серое платье

- Мать сегодня на работе, вернётся за полночь.

От вина она категорически отказалась.

- Не люблю алкоголь, плачу потом много.

Ромка, который так давно ждал этой встречи не мог поверить в её реальность. Она выглядела даже лучше, чем тогда, почти пятнадцать лет назад, юношеская свежесть сменилась выдержанностью стиля.

- Готов к своему подарку? Тогда иди в душ.

В душе Ромка привычным способом пытался унять колотившую его дрожь.

Выйдя из душа, он увидел её сидящую в кресле с поджатыми ногами. Взяв его за руку, она повела его в спальню, легко толкнула на разложенную кровать и медленно потянула платье через голову.

Так же как Ромка ждал этой встречи, так оказался он не готов к наступившему разочарованию. Случившееся напоминало поездку в такси, стрижку у опытного парикмахера, любой процесс, участие в котором носит формальный характер, несмотря на внешнюю безупречность происходящего. То как технично она изгибалась, подстраиваясь под его движения, постоянно заглядывала в глаза, совмещала свои движения с его дыханием, наполняло происходящее такой механистичностью, что, когда все закончилось, Ромка даже испытал облегчение.

- Ну как? Доволен? Понравилось?

- Да, я об этом всю жизнь мечтал, - начал было Ромка.

- А я взяла и мечту твою выполнила. Видишь, какая я фея. Ладно, беги домой, а то вдруг мать раньше времени вернётся.

Больше они не встречались. Ромка, придя домой понурый, матери ничего объяснять не стал, успокоил только, сказав, что ничего постыдного и тем более беззаконного не случилось. Через неделю он уехал на очередную вахту.

Павел Александрович глядел на Ромку с сочувствием.

- Жаль, конечно, что так вышло. Юношеские мечты они ведь самые яркие, живые, от них обычно до конца жизни чистотой веет, а тут такое. Хотя, ты ведь тела её попробовать хотел, оно и случилось. А что не так все сложилось, как ты представлял? Тут ведь жизнь, кто знает, через что ей пройти пришлось. Ты, главное, чужое от себя отпусти. А там, глядишь, и родную душу встретишь, вот там и откроется тебе столько всего, что и вместить не сможешь.

VI

Утром Ромка проснулся почти на полчаса раньше будильника. Словно, выброшенный из кровати, пошел в ванную. Вода здесь каждый день и таким напором, которого в Донбассе никогда не было. Ощущая, как тело становится мягким, Ромка долго стоял под щекочущими струями. Сбрил щетину, в зеркале вроде бы и он, а выглядит уже не так измученно.

Сцепив зубы стал делать зарядку, прижавшись к стене приседал и вставал, стараясь не опираться на костыль. Не с первого раза открываются внутренние резервы, а с тысячного подхода, в госпиталь он, пусть и с передышками, пришел пешком.

Так обернулись следующие две недели. Днём Ромка занимался ногой, которая понемногу становилась послушной, возвращалась чувствительность, отступала боль, движения в колене становились обширными. Как-то, после очередной остановки, размышляя, что подарить Павлу Александровичу перед отъездом, он даже прошёл почти триста шагов без опоры.

Вечерами они встречались на углу парка. Бухтелка издалека приветствовала Ромку глухим лаем и бежала к нему. Потом появлялся и Павел Александрович. Быстро идти он не мог, сказывалось больное сердце, в их неторопливой, размеренной прогулке виделась Ромке счастливая жизнь, когда ниоткуда не ждешь угрозы и нет срочных дел.

Бухтелка неторопливо трусила впереди.

Ромка рассказывал о своей жизни, о товарищах, об оставшейся дома матери, о надежде выздороветь и вернуться в часть. Павел Александрович слушал, кивал, иногда дополнял истории Ромки примерами из местной жизни, получалось, что жизнь везде похожа, люди, хоть и разные, а глупости вытворяют одни и те же.

Павел Александрович рассказывал о внуке, который из расположенного неподалеку большого города переехал сюда, к деду, сперва на учебу.

Бухтелку он встретил на улице, возвращаясь домой из колледжа. Собака словно искала кого-то, бегала вдоль улицы и вглядывалась в отрешенные людские лица.

«И то ведь, хорошо если просто воткнут наушники и идут, бывает, что уставятся в экран и вообще ничего не замечают».

Через несколько дней стало понятно, что собаку выгнали, может быть завезли и оставили. Сначала Саша стал её подкармливать. С улицы Бухтелку забирали вместе. Родители категорически запретила привозить её домой, мол, жизнь будет собачьей, грязь, вонь, антисанитария в квартире, да и ремонт недавно сделали. В общем, самому понимать нужно, парень уже взрослый, незачем создавать родителям ненужные проблемы.

«И вообще, может ей на улице комфортнее, там свободы больше, чем дома в четырёх стенах».

Закончив колледж, Саша остался жить с дедом. Устроился работать на скорую, познакомился с девушкой, уже собирался её замуж звать.

«А тут бывший её ухажёр из Москвы приехал, встретиться пригласил. Рассказал, как у него все там хорошо и позвал с собой ехать, нечего, значит, тебе тут с голодранцем, у которого и квартиры нет, судьбу свою связывать».

Продолжение Ромке было понятно.

- Вот, выдра, - называть расчетливую барышню собакой, хоть и непутевой, при шагающей вперевалку Бухтелке он постеснялся.

Спустя полгода войны, когда в реабилитационный центр стали поступать раненые, Саша, вернувшись с дежурства стал объяснять деду, что он хочет уехать. Мать была категорически против, объясняя, что полдела убьют, а если покалечат – кто за ним ухаживать будет. Детей для того рожают, чтобы они родителей досматривали, а тут наоборот. В то, что Саше удастся вернуться целым и невредимым, родители не верили.

Павел Александрович, хоть и не понимал в точности, что толкает молодого парня на войну, все же поддержал его выбор. И так ведь уедет, а родная душа, которая без всяких советов и нравоучений просто примет и поддержит, там особенно нужна. Ромка согласно кивнул, в семье его выбор мать приняла, а поддержала только Варюшка.

Каждые полгода Саша приезжал на две недели в отпуск. Ездил сам к родителям, вместе они приезжали сюда, мать его даже гуляла с Бухтелкой.

- Замечательная собака, добрая, умная, воспитанная, но пусть живет здесь.

Павел Александрович выходил с Бухтелкой сразу после звонка Саши. Живой, день прошёл спокойно, можно и тихий сон нагулять. По секрету оказалось, что собаку Саша назвал Гердой, старик переиначил имя на свой лад.

- Что это за имя странное, Герда, чужое оно, холодное, а она наша, родная. Да и лает только на своих, на чужих рычит.

Нога начинала понемногу слушаться Ромку, он мог пройти без палки уже куда больше трёхсот шагов, колено уверенно разгибалось, с вытянутыми руками он приседал уже двенадцать раз.

Павлу Александровичу перед отъездом он собирался подарить новый смартфон, Бухтелке – гарнитур для зимних прогулок. На тощем подшёрстке зимой много не нагуляешь, а свой маршрут Павел Александрович вышагивал, видимо, в любую погоду.

VII

Павла Александровича с Бухтелкой не было уже три дня. Сначала Ромка подумал, что может быть приехал в отпуск внук, или дочь приехала в гости, сам старик точно никуда не уехал бы, Бухтелку никому особо не оставишь. Уже двигаясь к парку Ромка сообразил, что, если бы приехал Саша, они бы познакомились, внуком старый учитель гордился, когда рассказывал – голос менялся, становился теплее.

Решение искать старика с собакой пришло внезапно, проходя мимо полуторавекового храма, Ромка развернулся и побрел вверх по улице, откуда раньше встречал его приветливый бухтелкин лай. Он шел здесь впервые, и сам не понимал, что нужно сделать. Людей вокруг почти не было, да и как объяснить кого он ищет?

Пройдя полкилометра, местами он даже переходил на бег, Ромка оказался на развилке, где можно было пойти прямо, повернуть налево и направо, разворот назад не рассматривался.

Непонятно почему он повернул влево, в сторону сияющего рубиновым «Магнита». Рядом парнишка лет двенадцати бойко грузил ящики с овощами в припаркованный на обочине грузовичок.

Услышав за спиной смешанный с поскуливанием знакомый сиплый лай, Ромка крутанулся и побежал к семенящей к нему Бухтелке.

- Бухтелочка, родная моя, а Павел Александрович где?

Собака жалась к его ногам и жалобно скулила.

Она выглядела осунувшейся, шерсть местами была испачкана грязью.

Ошейника на ней не было.

Присев, Ромка вынул из штанов ремень и, сделав подобие ошейника, одел на собаку.

Парнишка сгрузил ящики в машину, водитель протянул ему сторублевую банкноту и, посигналив, уехал.

- Тебя как зовут? – поманил мальчика Ромка.

Оказавшегося Колей мальчика, он попросил посидеть с Бухтелкой. Сам пошел сквозь раздвижные двери магазина, наверняка там знают Павла Александровича, хоть что-нибудь, а прояснят.

Полная жизнерадостная кассир долго выясняла кто-такой Ромка, откуда он взялся и зачем ищет Павла Александровича. Выяснив, она поставила на ленту табличку «Перерыв 15 минут» и повела Ромку на улицу.

Прикурив от его зажигалки Полина, от приставки «тётя» категорически отмахнулась, она вздохнула. Оказалось, что утром после последней их прогулки Павлу Александровичу позвонила дочь, чего обычно не случалось.

Ночью в стабилизационный пункт прилетела ракета, в живых не осталось никого.

Павел Александрович отправил Бухтелку гулять одну, оставив дверь открытой. Она, подвывая и цепляясь в одежду, притянула Полину, которая нашла старика, сидящим за столом. Опершись на локоть, уже невидящими, подернутыми пеленой глазами, смотрел на открытую в телефоне фотографию – он, Саша и Бухтелка на набережной.

Тело забрали, приехавшая на следующий день дочь после похорон собрала пакет с документами на квартиру. Отключила всё, что подлежало оплате, вывела Бухтелку во двор, сняла с неё ошейник и уехала.

- Так вот, Ромчик, и вышло, - по-мужски твердо Полина смяла в пальцах окурок. – Кормлю её утром и вечером, ходит со мной на работу, а где ночь проводит неясно. Домой её не заберу, муж против, да и не собачница я. Она ведь еще под окном своим воет, соседи злятся. Думали завтра в муниципальный приют сдавать, а там разговор какой – за три месяца не забрали – усыпление и кремация.

Наполнявшая душу душным жаром ярость вмиг исчезла, вытирая нос, Ромка заплакал.

- Эй, ты чего? Ты же не ребенок?

- Успел, Полина, успел, Бог меня сюда привел, есть он все же. Не ради меня, ради неё, - тыкал он пальцем в собаку, - они ведь меня спасли, как шелудивого пса с помойки житейской вытянули. Я её теперь точно никогда не оставлю.

В магазине нашелся корм, миска и шампунь. От потраченных на Бухтелку денег Полина твердо отказалась, щедро изругав Ромку. Ошейник и поводок Ромка решил купить завтра, тогда же показать собаку ветеринару.

Бухтелка терпеливо ждала рядом с Колей. От жгучей вины за чужое предательство и за собственную бесчувственную глупость разрывался в душе концерт внутренних кошек.

- Ты мне прости, если можешь, что раньше не пришел, не искал тебя и Павла Александровича. Я расслабился, ожил, нога зашевелилась. Разве ж мог подумать, что с тобой так поступят? И кто? Ты же ей доверяла, пошла с ней… А она! – голос срывался. Сказать Ромке было нечего, да и какой смысл был в словах, которые уже ничего не изменят. – Знаешь, одни мы с тобой на свете. Иди ко мне жить, я тебя не предам и не обижу, уедем отсюда, у меня дом, там мама моя. Ты не подумай, в доме жить будешь, никакой будки.

Подойдя и упершись лапами ему в колени, Бухтелка положила голову Ромке на плечо. Прижавшись к собаке и гладя её шею, Ромка, успокаиваясь, мелко вздрагивал. Притихнув и отдышавшись, обнялся с Полиной. Вместе с Колей они побрели дальше.

Оказалось, что заработанное вечерами парнишка откладывал, чтобы купить матери роликовые коньки.

- У меня они есть, а у неё нет, придет весна будем вместе кататься, когда у неё выходные.

Втроем они прошли минут пять, Ромка не спускал глаз с Бухтелки, которая прижавшись к его ноге, каждые полминуты искала его взгляд. Уткнувшись в колено, она поднимала голову, которую Ромка тут же принимался гладить.

Перед входом в «Пятерочку» их ждала Оксана.

- Ждала одного, а пришли сразу трое.

Ромка быстро, а потому путано объяснил случившееся, в конце попросив прощения.

- Виноват, требую наказания. Оксана отмахнулась:

- Забыла все давно, легче тебе, и ладно. Ты, давай, хозяйке квартиры звони, вдруг нельзя у неё с животными.

Женщины все же понимают жизнь куда лучше мужчин – куда точнее ориентируются в море бытовых мелочей и способны предвидеть внезапное появление житейских рифов.

Хозяйка оказалась категорически против, не помогло даже предложение двойной оплаты за оставшиеся дни.

Ошарашенный Ромка переводил взгляд с Бухтелки на Оксану.

- Ладно, не печалься, пусть она пока у нас поживет, вместе с ней гулять будем, если все согласны.

Коля согласился сразу, Бухтелка особо не возражала, у Ромки внутри подгорало от желания подхватить Оксану на руки и закружиться с ней.

Выяснилось, что они почти соседи, в окно видеться можно, если как следует присмотреться. На четвертом этаже в пятиэтажке, окно и балкон.

В двухкомнатной квартире все было опутано сетью проводов от переносных розеток, штатные розетки работали не везде и плохо. Лампы горели вполнакала.

Бухтелку усадили в ванну, к помывке она видимо была приучена, и даже урчала под теплой водой. Ночлег ей определили под столом у Коли, на сложенном в несколько слоев ватном одеяле.

От ужина Ромка твердо отказался. Стыд, смешанный с благодарностью, толкал его за обитую изнутри дерматином дверь.

Договорились, что утром в шесть пойдут гулять с Бухтелкой, потом Коле в школу.

Дома Ромка сразу пошел к окну, они помахали друг другу почти синхронно.

Засыпая, Ромка гадал за что Бог ему послал сегодня такую радость и поддержку. По собственным представлениям жил он грешно, особенно крайнее время, и, если чего заслуживал, так хорошего пинка.

«Значит, готовит меня к чему-то, пригожусь ещё», - сквозь надвигающийся сон разливалась теплом уверенность.

VIII

Возвращаясь из госпиталя, Ромка накупил нужного электрику добра. У Оксаны, о чём она сказала ещё утром, был выходной. Увидев, сколько розеток, ламп, патронов, автоматических предохранителей, выключателей и проводов выгружаются из пакета, она только вздохнула:

- Я теперь с тобой долго не рассчитаюсь.

Прикрепляя на лоб фонарик, Ромка посоветовал такие разговоры оставить.

- Не то покусаю.

Огоньки вспыхнули в серых глазах.

- А ты за какие места кусать будешь? Может, я там невкусная?

- За мягкие и нежные, - Ромка вдохнул, набираясь смелости, с женщиной заигрывать, это не опорник штурмовать, тут куда тоньше надо. – Еще и какая вкусная.

Бухтелка, притопав, издалека наблюдала за работой, незаметно оказываясь под рукой, при каждом небольшом перерыве. Коля, как мог помогал, Оксана готовила ужин.

Через несколько часов, когда все розетки, выключатели и лампы заработали, Оксана позвала за стол. На ужин были голубцы. Ромка ел, не глядя в тарелку, прильнув взглядом к Оксане. Та опускала глаза и краснела. Коля с Бухтелкой все видели, но молчали.

На прогулке, когда Коля с Бухтелкой ушли чуть вперед, Оксана, прижалась к Ромке.

- Мне тебя Бог послал, - шепнул он в пахнущее цветами ухо, - родную душу.

Перед подъездом, отправив Колю с собакой домой, Оксана шагнула к Ромке. Потому как вздрагивают ресницы и губы, Ромка понимал, что сейчас будет главный разговор вечера.

- Ты, если хочешь, оставайся у нас ночевать. А хочешь я к тебе приду, минут через сорок, когда Коля уснёт? Только, я уже долго одна, совсем одна, если что не так будет, ты не сердись.

Прижав её к себе, Ромка гладил льняные волосы и шептал:

- Хочу, конечно, еще как хочу, никогда, наверное, так не хотел, как сейчас. А только не надо нам с тобой сейчас вдвоем вот так оставаться. Всему своё время, и я от тебя никуда не денусь. Придёт наша пора, и тогда уже точно всё откроем. Вот тогда и покусаю тебя, нежно и ласково.

Оксана хихикнула и чмокнула его в губы, глядя с ожиданием.

Закрыв глаза, Ромка медленно прикоснулся к мягким губам.

IX

Утром Ромку разбудил звонок Андрея. После короткого обсуждения чего да как (живы все, целы, Ромка идет на поправку) оказалось, что в части формируют взвод беспилотников. Ромку там видят инженером. Отфотографировать и отправить написанный под диктовку Андрея рапорт, Ромка успел минут за пять. Когда товарищ отключился, Ромка знал, куда сегодня поедет вместо госпиталя, и позвонил Оксане.

На городское кладбище приехали с Бухтелкой. Усадив Оксану на скамейку, Ромка поверх кроссовок одел ей бахилы. Нога была маленькой, получилось легко. Поругиваясь, стал натягивать бахилы себе, нога большая, выходило плохо.

- Подожди, давай я, - присела перед ним Оксана. – Тут с пятки одевать нужно, вот, всё и готово.

Ночью был дождь, ноги скользили, поддерживая друг друга побрели сквозь ряды крестов и памятников.

Среди свежих, аккуратно отбитых холмиков, Ромка увидел крест, под которым была фотография Павла Александровича.

Вверху над ограничившими жизнь цифрами большими буквами была отпечатана фамилия.

- Бухтелкин, - протянул Ромка, виновато глядя на собаку.

Поискал глазами место почище, махнул рукой и опустился на колени.

- Ты прости меня, дядя Паша, не суди там дурака. Откуда мне знать было, как оно все вышло? И что проводить тебя не пришёл, прости, и за то, что душа твоя родная на улице оказалась, и натерпелась всего, тоже прости. Виноват я, не хуже других, потому, что лишь про себя думал, а ты для всех жил.

Ветер размазывал по лицу слёзы, ставшая рядом с зажженой свечкой Оксана, вытирала их бумажной салфеткой.

- И дочь свою, дядя Паша, ты тоже прости, слепая она, от горя слепая, придёт время, откроет ей Бог глаза, поймет, что наделала. А Бог есть, дядя Паша, я это теперь точно знаю.

Бухтелка мокро уткнулась в щеку, поскуливая перед портретом.

- Да, дядя Паша, она теперь с нами жить станет, все хорошо у неё будет, никому её не отдадим. А как вернусь, мы обязательно к Саше сьездим, найду куда и поедем. Сейчас не успею, да и сорваться боюсь, сказать не к месту. Она, - он благодарно посмотрел на Оксану, - хоть и рядом, а не сдержусь. Нельзя ведь так, дядя Паша, пусть их Бог судит. А там уже не оспорить, не отвертеться.

Назад шли молча. Ромка держал Оксану за руку.

- Его в школе Бухтелкой звали, за глаза, любя, конечно.

Повернувшись, она взяла вторую его руку.

- Только, знаешь, давай, её больше так звать не будем. Во-первых, грустно, а, во-вторых, у неё же теперь новая жизнь. Давай её, например, Булка, назовём. Так веселее будет, да и на старое имя похоже.

Ромка, улыбнувшись, кивнул.

- У тебя, что фамилия Булкина?

Оксана засмеялась.

- Нет, фамилия моя сладкая, но бывает, что и с кислинкой.

- Карамелькина? – неуверенно улыбнувшись, начал гадать Ромка.

- Малина, только ударение на первый слог, в школе и на работе сначала неправильно говорили.

Игра Ромке понравилась, с Оксаной было легко, вроде бы и знакомы три дня, а без неё и никак уже.

- А мою фамилию мыши едят!

- Ух ты, загадал загадку! - задумалась Оксана, - Зернов, Сыров, Крупский?

- Коркин, - улыбнулся Ромка, - С Малиной как раз пара получается.

- Ты это… сейчас… о чем? – вздрагивая, прошептала Оксана.

Ромка, не отрываясь, смотрел ей в глаза.

- Замуж тебя зову. Уеду скоро, через полгода в отпуск вернусь, свадьбу сыграем. Коля мне сыном будет.

- Ты уверен? Про замуж? Даже не попробовав?

- А что пробовать? Ты разве пирог какой, или суп, чтобы пробовать? Ты моя родная душа, моя, нашёл тебя наконец, и другой не хочу, чувствую так.

X

Через день в вечерних сумерках на залитой теплым фонарным светом платформе они стояли перед автобусом.

Пора было идти, водитель, хоть и с пониманием, а показывал на часы.

- Ну иди, а то придется нам с тобой ехать, - веселость давалась Оксане с трудом.

Развернувшись, Ромка дошел до автобуса, и даже поставил ногу на ступеньку, потом сунул дорожный рюкзак водителю:

- Две минуты, братское сердце, я их столько ждал.

В три прыжка оказавшись рядом, обхватил их обоих, прижал к себе:

- Вернусь я, обязательно вернусь, все хорошо будет, слышите!

Оксана кивала, растирая слезы, Коля пытался казаться серьезным. Булка в новом ошейнике с мигающими огоньками и датчиком местоположения просто пыталась его лизнуть.

В автобусе, прижавшись к стеклу, Ромка махал трем фигуркам, ставшим ему ближе всех.

Когда автостанция скрылась из вида, Ромка достал смартфон и стал создавать группу. На заставке разместил фотографию – Оксана и Коля стояли в беседке на набережной. Она глядела на Волгу, откуда, казалось, должен был приплыть корабль с алыми парусами. Оксана добавила фотографию, где Ромка пытается бежать, а рядом прыгает Булка. Название придумал он простое и точное – «Родные души».

Иллюстрация