Анастасия Круглова

Больше всего на свете Лёва боялся наступления вечера.  А именно того момента, когда после ужина мама укладывала его в постель, целовала, говорила ласково: «Спокойной ночи, сынок!», тушила свет и выходила из комнаты.  Тогда-то Лёву и охватывал страх. Он не знал, откуда этот страх появился.  Не знал, откуда в голове у него, шестилетнего, появились эти мысли.  Но каждый раз, когда вечером мама покидала его комнату, ему казалось, что он видит её  последний раз в жизни.  Конечно, он понимал, что это ерунда.  Всматривался в спокойное мерцание светильника, вслушивался в тиканье часов, в разговоры отца и бабушки в соседней комнате, в бряцанье тарелок на кухне, где хозяйничала мама. Вслушивался и уговаривал себя: «Всё хорошо!  Сейчас мама приготовит на завтра ему и себе румяные оладушки, папе и бабушке – блинчики с творогом, сладкий компот из сухофруктов для всех.  Потом примет душ, переоденется, ляжет на диван рядом с Лёвиной кроватью, они улыбнутся друг другу и заснут до утра».  Но чем больше он себя успокаивал, тем больше его охватывал страх.  Он сжимал его в тугой узел, не давал дышать, заставлял быстрее биться сердце.  И Лёва начинал кричать.  Тут же из соседней комнаты прибегали бабушка и папа.  Спрашивали, что случилось, переживали, пытались успокоить.  Но Лёва не слушал их и орал до тех пор, пока из кухни не выбегала мама.  С мокрыми руками, в выцветшем старом фартуке поверх хлопкового халатика в цветочек, испуганная и растерянная она обнимала его, прижимала к себе.

- Лёвушка, сынок, что с тобой?  Что случилось?  У тебя что-то болит?

Она все спрашивала и спрашивала, а он, вцепившись дрожащими пальцами в её плечи, твердил как заклинание:

- Не уходи!  Никуда больше не уходи от меня!

- Что ты, сынок, куда же я уйду?  Успокойся, маленький мой, успокойся!

На следующий вечер все начиналось сначала.

Лёву повели по врачам.  Но врачи, глядя на него, разводили руками, мол, нормальный у вас мальчик здоровый, просто слишком избалованный.  Отец попытался поставить сына на место.  Слыша его крики, теперь не успокаивал, а кричал на него в ответ и даже угрожал ремнем.  Но от этого Лёве было не легче.  Дикие непонятные совершенно беспочвенные мысли, что вот сейчас, сегодня, этим вечером мама якобы поцеловала его в последний раз, продолжали мучить его, а крики отца только заставляли всё глубже замыкаться в себе.  Ведь объяснить свое странное состояние Лёва не мог.  Никому.  Ни отцу, ни маме, ни даже себе.

Было прохладное воскресное утро.  Лёва лежал в постели, уткнувшись лицом в подушку, опустошенный жалкий.  Вставать совсем не хотелось, хотя живот начало сводить от голода.  Но ещё больше сводило его от образа отца.  Взъерошенный и тоже какой-то жалкий он стоял возле кровати сына, бессильно сжимая в руке ремень, и всё повторял  на одной и той же ноте: «Да успокойся же ты дурачок!  Успокойся!  Душ она принимает, сейчас выйдет!  Ты же сам видел, как она в душ зашла».  Но Лёва, конечно, не слушал отца, и успокоиться смог только когда мама, пахнущая свежестью и чистотой, прижала его к себе.

Теперь отец уехал куда-то по делам, мама возилась на кухне.  Лева представил, как она сейчас войдет к нему.  Глаза у неё как всегда после «сумасшедшего вечера» будут усталые, улыбка - грустной, но она, конечно, постарается всё это скрыть от Лёвы, вздохнет и скажет ласково, словно ничего не случилось: «Доброе утро, сынок!»

- Доброе утро, сынок!

Лёва вздрогнул и обернулся.  Мама стояла в дверях и выглядела так, будто собиралась куда-то уходить.   На ней было красивое синее платье в белый горошек с белым воротничком, густые русые волосы заплетены в косу и аккуратно уложены на голове.   Но главное глаза у неё были вовсе не усталые, а весёлые и улыбка весёлая, даже озорная.

- Ну-ка, Лёвушка, вставай, быстро завтракай и собирайся.  Да поторопись, а то опоздать можем!

- Куда? – оторопел Лёва.

- Увидишь.  Одевайся.

И вот они уже шли  быстрым шагом по улице.  Лёва крепко сжимал мамину руку, в голове вертелись мысли одна страшнее другой.  Куда мама ведет его?  К очередному врачу?  А что если прямо в больницу?   Но ему ведь совсем не хочется лежать в больнице.  Совершенно.

- Мама – прошептал он, - я…

- Лёвушка, пошли быстрее, опоздаем!

- Мамочка я… - снова начал Лёва и вдруг удивленно замер.

Он увидел, что они подошли к большой площади.  А на площади…  Там вовсе не было здания больницы и вообще какого-то здания похожего на него.  На площади, окруженный раскидистыми деревьями, стоял огромный красно-белый шатер увешанный гирляндами разноцветных фонариков.  В шатер то и дело входили дети и взрослые, внутри шатра ярко горел свет, освещая круглую широкую арену, народу  была масса, но стояла какая-то особая тишина, все будто замерли в ожидании.  Замер и Лева, прижавшись к матери на своем месте в третьем ряду.  Его мгновенно очаровал запах. Удивительный теплый горьковато-сладкий, запах опилок, конюшни, тонких духов.  Он, казалось, был здесь всюду.  Он окутал Леву с ног до головы, обнял нежно мягко невесомо.  Тихонько дунул в лицо, растрепал волосы.  И Лева неожиданно ощутил покой и лёгкость.  Вдруг как-то сразу забылись и прохладное неприветливое утро, и мысли о врачах, больнице, и очередном  сумасшедшем вечере. Вернее не забылись,  просто  всё плохое будто отодвинулось, оставшись за пределами чудесного шатра.

 И началось представление.    

Это было что-то восхитительное!  Это была сказка!  Сон наяву!  Волшебство!  Лева никогда не видел столько красивых, ярких нарядов, блеска, ловкости, смеха.  Летали под самым куполом, поражая зрителей, смельчаки гимнасты в блестящих костюмах, кувыркались на лошадях наездники, прыгал через огненное кольцо громадный лев, смешили зрителей клоуны.  Гремела музыка, раздавались восторженные крики.  А запах…  Он  не исчез, напротив, стал частью Лёвы, стал вдруг таким близким и родным, что Леве казалось, будто он жил здесь всю жизнь.  Будто после долгой разлуки  попал, наконец, в объятия большого верного друга.

Домой Лёва шёл как во сне.  Не видел ничего кроме маминой руки, крепко сжимавшей его руку. Его не покидало ощущение, что он по-прежнему находится в цирке. Гимнасты, дрессировщики, клоуны, будто в гигантском калейдоскопе снова и снова   проигрывали перед ним свои номера.  Снова и снова поглядывали на Лёву их  ясные весёлые озорные глаза.  Такие же, как были сегодня у мамы.  И вокруг всего этого беспрерывно парил удивительный, накрепко впитавшийся в кожу аромат волшебства,

Вечером после ужина мама, как всегда, заглянула к нему в комнату.  Лёва почувствовал, как её губы коснулись его лба, как она укрыла его, вышла за дверь.  Глубоко вздохнул, огляделся вокруг и…  Сначала даже не понял, что изменилось.   Также мерцал светильник, тикали часы.  Также разговаривали в соседней комнате папа с бабушкой, и хозяйничала на кухне мама.  Лёва осторожно сел в постели, и вдруг до него дошло.  Навязчивого страха потерять маму, этого удушающего, непонятного, так изводившего его страха, больше не было.  Ну, не совсем, конечно, не было.  Просто он будто отодвинулся, также как там, в шатре, перед началом представления. И на следующий вечер тоже отодвинулся, будто боялся волшебства, которое поселилось в Лёве.  И Лёва, сам того не замечая, перестал обращать на страх внимание.  А потом и вовсе забыл.

Шло время. Лёва подрастал.  К врачам его больше не водили, отец не кричал, напротив, был очень доволен сыном.  Только почему-то всё чаще хмурился, когда, приходя с работы, слушал радио или  брал в руки любимую газету.  Но Лёва об этом как-то не задумывался, ничего особенного не замечал.  Просто радовался жизни, которая лишившись привычного изматывающего страха и стыда за него, оказалась свободной и счастливой.  И не знал, что наслаждаться ему осталось совсем недолго… 

Вечер.  А может и ночь.  А может утро.  Нет, всё-таки вечер.  Хотя не всё ли равно.

Лëва лежал на полу в глухом каменном помещении без окон. Лежал, прислушивался к собственному прерывистому дыханию и думал: «Как же больно.  Как больно». Больно было везде, во всем теле. В руках, ногах, голове, особенно сильно и невыносимо горела спина. Лëва изо всех сил старался не шевелиться, но это мало помогало. Очень хотелось пить. Невольно вспомнился компот из сухофруктов, его любимый, сладковато - пряный, божественно вкусный, мама часто варила такой. Мама. Лёва внутренне вздрогнул. Закусив губу, очень осторожно повернул голову вправо. Она лежала рядом,  лицо у неë было все сине -  фиолетового цвета, страшно опухшее, сквозь разорванную одежду виднелись раны. Наверное, Лёва и сам сейчас был не лучше. Но о себе он не думал. Смотрел на мать, не отрываясь, и пытался понять дышит ли она. Лежит неподвижно, губы приоткрыты. Неподвижно. А может… Нет. Нет, не может быть!

- Мама, - окликнул Лёва хриплым шёпотом, - мамочка, ты меня слышишь?

Никакой реакции. Леденея от ужаса, превозмогая чудовищную боль, Лёва подполз ближе к матери и осторожно тронул еë за руку. Раздался слабый стон. Жива. Слава Богу! Лëва тихонько погладил руку матери, спросил уже чуть увереннее:

- Как ты? Тебе очень больно?

Мама с усилием медленно открыла глаза, и некоторое время смотрела, будто сквозь Леву. Потом прошептала  едва слышно:

- Я ничего не сказала им... Ничего... И ты сынок тоже... Молчи.

- Да, мама, конечно. Я знаю. Я не скажу. Ты, мама, за меня не бойся.

Лёва отчётливо увидел перед глазами толстого лысого мужика в чёрной форме с белой повязкой на рукаве. В руках он держал плеть и этой плетью бил Леву по спине, ногам, рукам, бил не переставая, задыхаясь от ярости.  Лёва лежал перед ним привязанный к скамье и смотрел в стену. 

Сквозь гул в ушах до него доносились резкие отрывистые выкрики офицера, проводящего допрос, и переводчика, но он либо молчал, стиснув зубы, либо глухо отвечал одно и то же:

- Я ничего не знаю.

Однажды он почувствовал, как спину и без того горящую от плети, словно обожгли раскаленным пламенем.  Новая дикая боль ударила в голову и свет померк.  Его привели в чувство, однако продолжать допрос  тогда больше не стали.  Отвели обратно в общую с мамой камеру. В камере он опять на время провалился в черноту.

Маму тоже мучили. Лёва не видел, как, но знал: ещё сильнее, чем его. Лёва в такие моменты забывал про собственную боль, про то, что его самого, скоро снова заберут на допрос. В такие моменты он думал только об одном: хотя бы мама вернулась обратно. К нему. Пусть лучше его потом бьют и мучают, пусть. Только бы увидеть маму ещё раз. Только бы она осталась жива и вернулась.

Лёва знал, чего хотят фашисты. Хотят, чтобы они выдали имя, фамилию и местонахождение одного человека -  партизанского связного одной из подпольных групп. Когда внезапно началась война, ушел и погиб на фронте  папа, скончалась, не справившись с горем от потери единственного сына, бабушка. Фашисты оккупировали город, спустя несколько месяцев после начала оккупации к ним однажды ночью постучали. Мама открыла. За дверью стоял человек.  Высокий седой,  в грязной, испачканной кровью куртке. Страшно бледный.  Это был их знакомый, товарищ отца, который с момента появления в городе захватчиков, был связан с партизанами.  Через него проходило много крайне важной информации.  Раненый, наверное, упал бы, переступив порог, если бы мама с Левой не подхватили его. Они подхватили, уложили в постель в самый дальний и незаметный уголок квартиры, и мама стала ухаживать за ним. Она ежедневно промывала и смазывала чем-то гостю рану, которая оказалась очень глубокой, поила его каким-то специальным отваром. Лёва ей помогал. Но главной его задачей было чутко прислушиваться, следить за обстановкой. И немедленно предупредить маму, если вдруг окажется рядом с их подъездом или тем более квартирой кто-то посторонний. Лёва очень боялся тогда, что об их тайне узнают немцы.  Стыдился своего страха, ведь ему уже не шесть лет, он скоро станет взрослым.  Но все равно боялся. Не за себя даже, а за того человека, папиного товарища, что скрывался у них, пока рана кровоточила. И за маму. Особенно за маму. И, как оказалось, боялся не зря. Хорошо хоть, что к тому моменту, когда их с мамой схватили, ворвавшись в квартиру, Лёва  успел предупредить гостя об опасности и тот уже, почти оправившийся, быстро ушёл.

- Сынок...

Лёва вздрогнул, возвращаясь в реальность. Снова осторожно погладил маму. Только теперь не по руке, по волосам. Грязным и спутанным.

- Я здесь, мама. Что ты?

- Сынок послушай... Меня скоро опять заберут... Наверное, уже навсегда. Ты...

- Нет! - Лёва почти выкрикнул это и сам удивился, откуда взялись у него силы.

- Тише, - прошептала мама, - услышат.

Лёва притих, но повторил с тем же отчаянием, изо всех сил стараясь, чтобы не дрожал голос:

- Нет, мама. Мы будем вместе, слышишь? Нас скоро освободят!  Да-да, придут наши и освободят, вот увидишь!

- Эх, сынок...

Мама грустно улыбнулась ему разбитыми, распухшими губами.

И Лёва понял, что она не верит. Совсем. Честно говоря, он и сам - то почти не верил в то, что говорил.  Ну как их освободят, если город полон фашистов? Значит, их расстреляют.  Но... Но ведь это невозможно! Невозможно допустить, чтобы они погибли. Чтобы мама погибла. Мама... Мамочка... Эх,  если бы можно было выбраться отсюда! Уйти. Убежать. А может... Может рассказать все-таки мучителям о связном? Ведь тогда, возможно, их освободят. Его и маму. Но ведь выдать  своих соотечественников, борцов с захватчиками, значит сделаться предателем! И что потом?  Как тогда жить? Разве поймёт его мама?  А папа понял бы?  А другие люди?  Нет, не поняли бы!  А значит надо молчать.  Молчать.

Ох, как же всё болит! Лёва застонал и тут же испугался, не слышит ли мама. Ей-то гораздо хуже. Но мама не слышала, глаза еë были закрыты, кажется, она снова впала в забытье. Открылась дверь камеры, в проходе стоял полицай.  Лёва внутренне сжался. Неужели сейчас подойдет к матери, грубо растолкает еë, уведет? Да она даже на ноги встать не сможет, а уж перенести очередные побои и подавно. Что же это? Значит, всё? Значит, конец? Полицай сделал шаг вперед. Протянул руку к матери и.. . Лёва сам не понял, как это произошло. С диким воплем, уже почти не думая и не видя перед собой ничего, кроме чёрной формы  с белой повязкой, совершенно забыв про адскую боль в собственном избитом теле, он прыгнул и вцепился в полицая. Мелькнула мысль: «Вот теперь точно конец. Мама...». В глазах стало темно... И  вдруг... Что это? Грохот, шум... Выстрелы? Если да, то кто стреляет? Фашисты?  Или...  Яркий свет ударил в глаза. И Лёва вдруг ясно увидел перед собой огромную залитую ярким светом  арену. И понял вдруг с невероятным удивлением, что грохот вовсе не от выстрелов. Музыка. Это была музыка! И под эту музыку прыгает через огненное кольцо громадный лев, несется на лошади лихой наездник, смешат публику клоуны, где-то высоко-высоко под самым куполом парят смельчаки гимнасты.  И запах.  Теплый горьковато-сладкий.  Почти забытый, но такой родной... 

Чья-то прохладная шершавая рука легла Лёве на лоб, и он открыл глаза.  Белые  стены, белый потолок.  Высокий худощавый доктор в белом халате.

- Как вы себя чувствуете, молодой человек?

Лёва вздрогнул. И ощутил, как отозвалось болью тело. Он застонал сквозь зубы. Доктор вздохнул и покачал головой.

- Звери, - пробормотал он - вот же звери! До чего исполосовали - то тебя, а?  Ну ничего, ничего, главное жив. А все остальное вылечим, заживет со временем.

Жив... Заживет со временем.... Сознание медленно, словно нехотя возвращалось к Лёве. Вспомнился холодный подвал, жирный полицай с плетью, мама вся избитая, также,  как и сам Лёва, а, может, ещё и хуже, лежащая рядом с ним в полузабытьи. Потом снова полицай. А потом...

- Мама! - Лёва вскакивает, но почти сразу, вскрикнув, теперь уже от  боли, снова падает на кровать - где она?! Еë... Еë... Нет!  Нет!

Перед глазами все плывет, дыхания не хватает. Словно сквозь толстый слой ваты доносится до него голос доктора

- Тихо, тихо, успокойся! Жива мама твоя! Слышишь, жива, все хорошо! Вы в безопасности.

И, помолчав, добавил:

  - Хотя, признаюсь честно, это настоящее чудо.  То, что вы выжили. И что наши ребята всё-таки прорвались к городу, и освободили его. С огромными потерями, но освободили.    Тоже чудо, можно сказать.

Чудо.  Лёва будто снова увидел подвал, офицера,  полицая в чёрной форме с белой повязкой,  избитую, измученную маму. Ощутил, как с диким отчаянием, позабыв про всё на свете, бросился на полицая, как понял отчётливо: всё.  Теперь точно конец...  И вдруг, будто в сказке: радостная веселая музыка, улыбающиеся артисты.  И давным-давно забытое удивительное ощущение безграничного счастья. Покоя, безопасности.

- А… К маме можно?  Сейчас? 

- Эх, герой, - доктор впервые чуть улыбнулся, - сейчас ты и встать-то не сможешь. И мама твоя тоже... Сам понимаешь... В общем позже.  Надо подождать.

 Ладно, надо так надо.  Он подождет.  Главное  мама жива, он тоже.  Рядом свои, а значит, впереди у них всё будет хорошо.  Теперь уже точно…

Ясный звездный вечер.  Он лежал в постели и, слегка прикрывшись одеялом, задумчиво смотрел за окно.  Вошла в комнату мама.  Ровный неяркий свет ночника озарил её лицо.  Её рука, тёплая и шершавая, легла ему на голову провела по волосам.  Нежно и ласково.  И такой же нежный ласковый голос тихо совсем как в детстве прошептал:

- Спокойной ночи, сынок!

- Спокойной ночи, - ответил Лёва, не отводя глаз от её лица, - ты хорошо себя чувствуешь?  С делами управилась?  Может помочь чем?

В последние месяцы у мамы всё чаще стали болеть старые раны, полученные в фашистском плену, всё чаще они вместе вспоминали папу и бабушку. В такие моменты мама то тихо плакала, обняв сына, то наоборот, становилась холодной, замыкалась в себе.  И лишь спустя мучительно долгие минуты, а иногда и часы, снова возвращалась к нему в уже теперь мирную жизнь. 

- Нет-нет, всё хорошо.  Я сейчас  ещё немножко и тоже лягу. Спи.   

Она вышла. Лёва лежал, смотрел на свет от ночника ровный неяркий.  Мирный.   И слушал  звуки.  Тоже  мирные. Вот на кухне зашумела вода, зашипела кастрюля, звякнула тарелка.  Снова зашумела вода, теперь уже в душе.  Неожиданно отчаянно защипало в глазах. Лёва глубоко вдохнул, пытаясь сдержать слёзы.  Кажется помогло.  Но всё равно хотелось плакать.  Нет, не из-за страха за маму.  Лёва теперь точно знал, что пройдёт ещё каких-то несколько минут, и она  войдет в комнату.  Слегка мокрая теплая живая.  А вот бабушка, папа…  Они больше не войдут. Никогда. Лёва яростно провел рукой по мокрым глазам, отвернулся к стене.  И вспомнил вдруг как за ужином мама сказала, будто между прочим:

-Надо бы завтра пораньше выйти из дома.  На всякий случай, чтобы не опоздать.

И вот они стоят на площади.  На маме синее платье в белый горошек с белым воротничком.  Очень похожее на то, довоенное платье, только рукава и подол теперь были длиннее. И волосы мама теперь укладывала особым образом, прикрывая шею и одну сторону лица.  Они стоят на той самой площади, где до войны, окруженный деревьями,  был раскинут  красно-белый шатёр. Сейчас шатра нет.  Вместо него располагается на площади огромное круглое здание с широкими витражными окнами и уходящим в небо сферическим куполом. На фасаде здания, над главным входом большими красными буквами написано «Цирк».

Когда подошли к входу,  Лева вдруг замер, на секунду снова почувствовав себя маленьким мальчиком.  Он незаметно взял маму за руку, решительно шагнул за дверь и…  Ничего не почувствовал.  Совершенно.  Не было волшебства, радости, не было арены.  Только какие-то лестницы, длинные кольцевые пролёты.  Слегка пахло свежей краской, ещё чем-то неизвестным, оно и понятно, ведь здание цирка у них в городе открыли совсем недавно.  Но где же другой запах? Прекрасный  удивительный, так очаровавший когда-то маленького Лёву в его первый и единственный до сегодняшнего момента поход в цирк?  И где же артисты?  Лёва растерянно оглянулся на мать.  Та уверенно тянула его куда-то сквозь стремительно редеющую толпу народа.  Внезапно заиграла музыка.  Лёва с мамой ускорили шаг и, наконец, оказались перед тяжёлой бархатной портьерой пурпурного цвета.

- Давай, Лёвушка, заходи быстрее, мы итак уже немного опоздали – поторопила мать.

Лёва машинально шагнул за портьеру, пропустив вперед себя маму, и… 

Моментально перехватило дыхание, закружилась голова.  Лёва  пошатнулся, подумал: «Сейчас упаду!»  Но не упал.   Его поддержал запах.  Знакомый теплый горьковато-сладкий до боли родной запах.  Он окутал Лёву с ног до головы, обнял, ласково пригладил волосы, залез под рубашку.  Шепнул в ухо: «Ну, здравствуй, дружок. Я ждал тебя.  Молодец что вернулся».  И Лёва вдруг заплакал.  Совершенно беззвучно, просто потекли по щекам горячие  соленые слёзы. Лёва никак не мог их остановить.
 Только сейчас, стоя здесь и глядя сквозь слёзы на множество зрителей, на залитую светом прожекторов арену, где уже кружились в феерическом танце ловкости гимнасты, только теперь он, наконец, осознал, как сильно боялся.  Боялся, начиная с того момента, как оказался у входа в это красивое, но незнакомое ему здание.  Боялся, что всё то, что он видел и чувствовал сначала когда-то в детстве, а затем в фашистском плену, то волшебное ощущение цирка, начинающееся с запаха, было всего лишь плодом его воспаленного воображения.  И что теперь, когда был он уже почти взрослым, в спокойное мирное время, в новом здании это ощущение не придёт к нему.  Или он не сумеет его почувствовать.  Но оно пришло.  Он почувствовал.  И понял, что оно не уходило и не уйдёт от него никогда.  Лёва вздохнул полной грудью, расправил плечи. И снова будто услышал тихий шёпот: «Ну, здравствуй, дружок. Молодец, что вернулся».

Илл.: К. Ф. Юон