Я много, очень много жалею. Но сегодня я полна решимости преодолеть всю свою, накопившуюся за годы, серую апатию.

Дорога выдалась долгой. Сотни километров разделяли мой дом и то самое место, где я провела самые счастливые моменты детства — дикий пляж Криницы.

Выйдя на берег, мои лёгкие жадно вдохнули запах морского бриза, будто в последний раз. Этот свежий воздух казался мне слаще мёда. Давно я не наслаждалась чем-то настолько простым, как аромат воздуха. Глядя на безлюдный каменный пляж, у меня перехватило дыхание. Достав фотоаппарат, я присела на корточки и сделала первый кадр: закатное солнце, словно уходя под воду, напоследок озарило всё вокруг ярким оранжевым светом. Мне нравится думать, что Солнце, как заботливая мать, своими последними лучами ласкает каждую капельку, каждый камешек и кустик перед сном.

Вглядываясь вглубь побережья, я узнала очертания старой лачужки. Ветхая и покосившаяся, но такая родная. Это чувствовалось как встреча со старым другом, которого не видела больше десяти лет. Лачуга стояла у самого подножия широкой горы, опоясывающей весь этот каменный пляж. Мой маленький отшельник.

Подходя всё ближе, я, не понимая почему, нервничала всё сильнее. Сердце стучало так, будто вот-вот выпрыгнет из груди.

«Точно ли я обрету здесь покой?» — промелькнула у меня в голове мысль, но ноги будто сами несли меня туда, а камера в руках щёлкала открывавшиеся передо мной знакомые, яркие пейзажи этого места.

Руки начали замерзать. Если закрыть глаза, я непроизвольно представляла, как их пронзают тысячи крошечных иголок, и шептала про себя: «Очнись. Убери камеру. Почувствуй этот момент душой, а не диафрагмой и выдержкой...»  

Убрав камеру в сумку и потерев ладони друг о друга, я подошла к лачужке. Отворив скрипучую дверь, я оглядела эту комнатку. Всё так, как я помнила, только стало более серым и проржавевшим. Комната была обставлена лишь самым необходимым: раскладушка, стол, стул, рыболовная сеть на стене и маленькая полка с несколькими книжками. Пройдя внутрь и аккуратно закрыв дверь, я со всей возможной кошачьей грацией старалась наступать на старые доски, противно скрипевшие под ногами. Шторки на окне слегка колыхались, будто встречая меня, как желанную гостью. Продавив ладонью матрас на кровати, я села на него, облокотившись головой на холодную деревянную стену. Стянув шапку, я тяжело вздохнула: «Я приехала, пап… Я наконец-то приехала. Прости меня, дуру, что так давно тебя не навещала… — к горлу подступил ком, а глаза начали слезиться. — Столько суеты было тогда, сам знаешь, ты же через это проходил… Семья, учёба, работа. Думала, что времени куча, напишу тебе завтра или послезавтра. Этот бесконечный самообман и откладывания привели к тому, что времени не осталось».

Сжав кулак, я вытерла слёзы, скатывавшиеся по подбородку и капавшие на шарф. И, переведя дыхание, почему-то продолжила этот монолог:

«В одно мгновение, в один час ты исчез. Без предупреждения. Без объяснений. Словно тебя и не было никогда, и лишь мои воспоминания могут оживить это место, добавив сюда тебя. Тебя, парусник "Надежда"… — выдохнув, я подняла глаза к потолку, к которому были привязаны несколько бумажных звёздочек. — И твою маленькую покорительницу морей Соньку. Детство, наполненное смехом над глупостями и счастьем, медленно растворилось в призраках прошлого. Память всё покрыла позолотой, лишь ты остался таким, каким был всегда. Высокий, бородатый, такой тёплый и вечно пахнущий табаком и морем. На твоей лысеющей голове всегда была эта капитанская фуражка, а на плечах — длинный синий плащ. Весь ты был такой загадочный, молчаливый со всеми, но для меня ты был тем отцом, что научил меня бесстрашию перед бесконечным океаном. Но я так боюсь… Я так боюсь, что уже утонула в этом бурном потоке жизни, уносящем меня за собой к острым скалам... Мне стыдно перед тобой, пап. Прости меня»

Пронзительная боль со всей силы ударила в виски. Глаза непроизвольно зажмурились. Но когда я держала их закрытыми, мне было легче. Позволив телу расслабиться, я погрузилась в сон.

Ведь держать всегда намного больнее, чем отпустить, верно?

Проснувшись, я потёрла лицо рукавом куртки. Весь стресс разом вышел из меня, оставив лишь чувство умиротворённой безмятежности. Всё вокруг было окутано мраком, только свет проказницы-луны пробивался сквозь грязное оконное стекло. Выйдя из лачуги, я любовалась красотой ночного неба, усыпанного каскадом ослепительных звёзд. Даже сквозь густой туман, поглотивший всё побережье, я могла разглядеть каждую из них. А луна, освещавшая море и игриво поблёскивавшая в нём, словно тянула к себе своей лёгкостью и непринуждённостью — как романтический герой, непринятый обществом, но прекрасный своей детской непосредственностью и авантюризмом. Подойдя ближе к морю, я достала фотоаппарат и запечатлела это мгновение.

Шум моря был очень громким, несмотря на то, что сегодня оно было спокойным, даже, я бы сказала, сонным. Но шум волн смешивался с чем-то инородным для этих мест… пение? Да, именно — тихое пение.

Повернув голову, я в нескольких метрах от себя увидела женский силуэт, сидевший на большом валуне. Она смотрела в сторону моря, причёсывая свои длинные рыжие волосы. Её лицо, усеянное веснушками, было поднято к небу, озарённое лунным светом. Кожа была бела как снег. На ней было платье, лёгкая накидка (невзирая на суровый декабрьский холод) и сапожки. Мурашки пробежали по всему телу. Наведя на неё объектив, я поймала этот загадочный кадр. Когда я взглянула на результат, пение стало затихать, а потом вновь набирать силу. Подойдя чуть ближе, я не успела заговорить первой.

— Чего это вы так поздно гуляете? — спросила она, хитро улыбаясь.

— Дышу воздухом. А вы не замёрзли?.. — недолго думая, ответила я.

— Я? Нет-нет! Жду, как за туманом капитан выйдет в море…

— Капитан в туман? — переспросила я, поправив края шарфа. Глядя на неё, мне невольно стало холодно.

— А вы не знаете? Значит, не местная… — её слова неприятно кольнули меня, но спорить было нечего.

— Можете рассказать, пожалуйста?

Обняв колени, она положила на них голову и, недолго помолчав, начала рассказывать легенду о тумане:

«На самом краю скалистого побережья, где ветер выл старыми песнями о кораблекрушениях, жил одинокий капитан. Не из здешних он был, пришёл с туманных северных морей, и потому селяне сторонились его, как призрака. Каждую ночь, когда последний огонёк в посёлке гас, а луна пряталась за рваными облаками, тяжёлые шаги его сапог по скрипучему дереву причала будили тишину. Он отчаливал на своём паруснике "Скиталец", и всегда, всегда в зубах его, прикушенная с одного края, тлела тонкая сигарета. Огонёк её был единственным маяком в кромешной тьме. Капитан курил не переставая, задумчиво глядя в горизонт, которого не было видно. Пепел, седой и лёгкий, как пепел сожжённых писем, осыпался на его чёрную густую бороду. Шли годы, ночей было тысячи, и так много пепла упало на него, что стала борода у капитана совершенно седой, будто его посыпало инеем вечной зимы. Из-под низко надвинутого козырька фуражки, лакированного и потёртого временем, не видно было глаз. Лишь иногда, когда луна вырывала из мрака его лицо, вспыхивала в глубине пара точек — два уголька усталой, старой печали.

Он был суров, капитан. Слово его было редким и тяжёлым, как якорная цепь, а шуток он не понимал вовсе. "За словом в карман не лезет, — шептались бабы на сходках, — потому и карман у него пуст, кроме табака да спичек". Сельские мальчишки боялись его, как огня, и слагали о нём небылицы. А он возвращался на рассвете, когда небо на востоке толькотолько серело, и выгружал сети, полные до краёв рыбой — живой, серебряной, пахнущей глубиной. Но богатства ему это не приносило. Словно не за рыбой он ходил, а за чем-то иным, что скрывалось за гранью ночи. И душа его ныла от смертной, застарелой скуки и одиночества, что были обширнее и глубже любого моря.

Но однажды случилась беда, от которой содрогнулись даже камни на берегу. Шторм, чёрный и яростный, как разъярённый зверь, налетел внезапно и поглотил рыбацкую флотилию. Самое большое судно, "Удача", с десятком лучших мужиков посёлка — отцами, сыновьями, мужьями — кануло в пучину. Море выбросило лишь обломки да одинокий бессловесный башмак. Село погрузилось в траур, стенания женщин смешивались с воем ветра.

И тогда, на третьи сутки, когда надежда уже истлела, как последний уголёк в очаге, они вспомнили о Капитане. Толпа, бледная, с потухшими глазами, приплелась к его хижине. Они не просили, они молили, валялись в ногах у этого угрюмого чужака, хватались за подол его промокшего плаща. "Найди их! Верни души! Хоть тела, хоть кости!" — голоса их были хриплы от слёз и отчаяния.

Капитан долго молча смотрел на них. Пепел с его сигареты падал на седую бороду, не встретив взгляда — глаза его по-прежнему скрывала тень козырька. Не сказав ни слова, он развернулся и пошёл к причалу. Механически стал готовить "Скитальца". Он не взял ни еды, ни свежей воды — только пачку сырого табака да коробок спичек. И когда последний трос соскользнул с кнехта, он, стоя у штурвала, раскурил свежую сигарету. Дым заклубился вокруг него густым нимбом. Так, окутанный дымом и тишиной, он растворился в уже сгущавшемся на горизонте тумане.

А ночь спустилась странная, беззвёздная. И на пляж тихо опустился туман — не обычный, сыроватый, а густой, молочно-белый, живой. Он стелился по воде, окутывал скалы, заглядывал в окна. Он был таким плотным, что в нём глохли звуки, и мир стал призрачным сном.

Под утро, когда туман начал таять, устав от своей собственной тяжести, из его пелены медленно, как видение, выплыло судно. Это была "Удача". На палубе стояли мужики — целые, невредимые, лишь очень усталые и безмолвные, будто очнувшиеся от долгого забытья. Радость, дикая и исступлённая, всколыхнула село! Женщины рыдали, обнимая своих, дети плакали от счастья. Но "Скитальца" не было.

Никто не видел, как он искал их. Никто не слышал боя со стихией. Просто он ушёл в туман и не вернулся. С тех пор прошли годы. И родилась в тех краях новая примета, ставшая молитвой. Когда с моря на берег сползает густой, молочный туман, особенно в тревожные ночи перед штормом, старые жёны, глядя в его пелену, тихо говорят: "Смотри… Туман спустился. Значит, Капитан раскурился. Значит, душа его тоскует и скучает. Теперь жди — море обязательно отпустит твоего".

И будто в ответ, в глубине белой пелены, иногда мерещится тусклый, одинокий огонёк. Словно кто-то там, далеко, затягивается сигаретой, охраняя покой тех, кто вышел в море. И ждёт, чтобы больше никто не возвращался домой в одиночку.

Так вот и я жду. Жду, когда вернётся мой Ванечка, четвёртый год уже пошёл. А я пою, как он любил, чтобы легче ему было найти берег. Косы свои отращиваю, чтобы были виднее. Ох, знали бы вы, девушка, как легенда о тумане мне душу греет, честное слово!»

Я затихла. Незнакомка, больше похожая на сказочную ундину, и её рассказ так растрогали меня, что я не могла её оставить. Забравшись к ней на валун, я присела рядом и сказала:

— Все приплывут домой…— Погладив её по плечу, я улыбнулась

— Верно! — Рассмеялась она и снова запела, продолжив причёсывать свои волосы.

Не отчаивайся

А я погрузилась в раздумья. Капитан из легенды так похож на моего отца, что под конец истории по коже вновь пробежали мурашки. Но мне так хочется верить, что мой старый одинокий морской волк всё-таки обрёл покой, раскуривая свои сигареты и объединяя семьи своим благодатным туманом надежды.

Илл.: А. Люмес