I

Набравший скорость поезд застучал колесами по рельсам. Бабушка приготовила документы и билеты. Их уже смотрели перед посадкой, а теперь будут снова проверять. Дедушка объяснил Маше, что так всегда делают, даже если поезд последний, все должно быть по правилам.

Маше посмотрела в билет. В правом углу бледно-желтого прямоугольника была выбита дата – двенадцатое июля две тысячи четырнадцатого года, затем время отправления поезда из Донецка и время прибытия в Москву. Девочка стала загибать пальцы, получалось, что ехать предстояло почти двадцать часов.

- Исторический документ, - необычно высоким голосом сказал дедушка, - вернешься, музею подаришь. Билет на последний поезд этого лета.

По тому как торопливо дедушка говорил, и как суетливо бабушка перебирала вещи в дорожной сумке, Маша поняла, что взрослые волнуются. Поезд замедлил ход, за окном проплыл железнодорожный переезд, с двух сторон от которого были расставлены бетонные блоки, обложенные мешками с песком. Над кирпичным домиком возле которого одетая в оранжевый жилет стояла железнодорожница бился на ветру трехцветный флаг Донецкой Республики. Папа рассказывал, что такие сооружения называют блокпостами. Войска, да еще на технике, они надолго не задержат, разве что машины проверять, чтобы совсем уж в открытую не заехали диверсанты. Кто такие диверсанты Маша не знала, а спрашивать у дедушки сейчас было совсем неудобно.

На середину блокпоста вышел совсем молодой мужчина в потертой камуфлированной куртке и брюках. Уложив автомат на плечо, свободной рукой он махал уходящему поезду. Маша потянулась помахать в ответ, но внутри что-то дернулось, вдруг кто увидит. Оба они, солдат и девочка, были сейчас на родной земле, но совсем скоро начнется край уже ставшим чужим. И люди, которые видят её сейчас, могут там оказаться своими.

- Последний, - вздохнул кто-то сзади.

- Почему последний, - спросила вслух Маша.

- Потому, что последний такой пост, - кивнула ей проводница в похожей на маленькую розу шапочке. В свежеотглаженном розово-красном костюме, с аккуратно собранными в узел волосами, она уверенно постукивала каблучками бордовых замшевых туфель. Маша совсем не удивилась бы, увидев такую девушку, гуляющую на городской набережной или бульваре. Их одинокая всезнающая соседка всегда говорила, что стрижка, платье и туфли на каблуках – лучший способ найти хорошего мужа. Подтянутостью и подчеркнутым спокойствием проводница казалась неуместно-чужой среди всколоченно-раздраженных пассажиров, бесцельно передвигающихся по пространству плацкартного вагона.

- Дальше другие будут, - проводница стала сверять протянутые ей документы с билетами.

- Ты без родителей едешь? - поднятые вверх стрелки делали глаза девушки похожими на лисьи. Маше казалось, что проводница хитрит, лисы ведь редко бывают искренними, во всяком случае, при первом знакомстве.

- Они работают и отпуск у них еще не скоро.

Проводница отдала бабушке документы и уходя подмигнула Маше.

Может быть и нет в ней ничего лисьего, подумала девочка, может быть она так же, как и все волнуется, просто изо всех сил старается это скрыть.

Бабушка быстро застелила постели и, усадив Машу к окну, стала доставать еду, спрятанную в пластиковых контейнерах. Девочка уверенно замотала головой.

- Не тронь ты её, - просительно зашептал дедушка. - Не до еды ей сейчас. Да и я на неё смотреть не могу. Прячь лучше, потом, когда все проедем, ужинать и сядем.

Пока взрослые препирались, Маша отправилась гулять по вагону.

Напротив, на неразложенном боковом месте сидел молодой человек, одетый в джинсы и темную футболку с длинными рукавами. Его нервно сжатую кисть поглаживала девушка с густыми золотистыми волосами. Маша так восхищенно наблюдала, как они рассыпались по худенькой спине, что не заметила и подошла совсем близко. Девушка твердым голосом говорила, что главное проехать Краматорск, где будет проверка от СБУ (Служба безопасности Украины) и Харьков, там таможня, дальше все будет спокойно. Заметив Машу, она замолчала.

- Извините, я не нарочно, у Вас такие красивые волосы, - виновато забормотала Маша.

Поезд снова замедлил ход. За окном на высоко задранной к небу мачте болтался большой двухцветный флаг. Сложенные из толстых бетонных блоков кубы, щелями амбразур косились на вытянутую ленту трассы. В дрожащей тени за домиком железнодорожника спряталась зелёно-серая машина, напоминающая молоток на толстых гусеницах. Её длинная тонкая пушка, торчащая из приплюснутой башни, была направлена на дорогу, заполненную легковыми и грузовыми автомобилями. Рядом с домиком, в серо-песочном камуфляже, в маске черепа и солнцезащитных очках стоял солдат, направляя на проезжающий поезд матово-черный пулемет с фигурным деревянным прикладом и с пристегнутым снизу большим зеленым коробом. Маша удивилась тому, как быстро глаза схватывают опасность. Ей показалось даже, что она видит, как солдат водит из стороны в сторону стволом пулемета и сделала шаг назад. Девочка поняла, что солдат чувствует себя чужим в этом краю, поэтому, чтобы заглушить собственный страх, пытается нагнать его на окружающих.

- Лучше бы тебе стыдно было, в поезд пулеметом тыкать, - неожиданно вслух сказала Маша и покраснела.

Девушка, приложив палец к губам, углами рта чуть приподнялись: - Вот закончится все, вырастешь, и у тебя такие будут. Ты куда едешь?

- В Москву, - ровно ответила Маша.

По тому, как девушка напряженно вглядывалась в скрывшийся за окном блок-пост, было понятно, что вагон, и все вокруг железнодорожного полотна для них с парнем наполнены опасностью, которая закончится, когда двухцветные флаги останутся далеко позади. Захотелось сказать, что-то такое, отчего она снова улыбнется, но уже по-настоящему, и парень рядом с ней улыбнется, и уже он возьмет её за руку. Разве правильно, когда они, молодые и здоровые, сидят тревожные, как будто им пенсию неправильно насчитали.

- Все будет хорошо, обязательно, вот увидите, все проедем.

II

На боковых полках ездят, как подумалось Маше, люди сплошь несчастливые. В одном месте, двое мужчин, разложив на столе бутерброды с сыром и вареной колбасой, наливали под столом коричневый напиток из плоской фляги в маленькие стаканчики. По поведению взрослых на детских праздниках Маша знала, что это коньяк. Там же под столом по команде худого мужчины «Ну вздрогнули!», стаканчики ударялись друг о друга, мужчины не спеша выпивали содержимое и его полный лысоватый сосед довольно улыбался.

На них неодобрительно смотрела пожилая женщина с нижней полки напротив, державшая на коленях маленькую собаку. Широко открыв рот с грустным поскуливанием животное провожало заглатываемые полным бутерброды.

- Понимаешь, двадцать лет вместе прожили, двадцать лет, - прожевав, свистящим голосом продолжал тот. – Всякое бывало: ругались, мирились, из дома я уходил, к другой, но возвращался ведь, к ней возвращался. А сейчас, когда мне, квалифицированному финансисту, начальнику кредитного отдела, работы нет, меня в Москву позвали, она не поехала. Тебе нужно, говорит, ты и езжай, я здесь останусь, детей у нас нет, ты не хотел, а нам с матерью двоим на жизнь я заработаю.

Шмыгнув носом, он уставился в окно. Там переливающиеся волны разогретой до желтизны степной травы упирались в зеленые острова лесополос.

Его стриженый под машинку сосед с большими залысинами по бокам лба, покачивался и кивал головой, прижав свой дорожный рюкзак к груди.

- Господи, - сглатывая слюну продолжал полный, - как я их всех ненавижу, тех, кто всю эту республику, проклятую заварил, бунт в Славянске развязал, жизнь мою переломал. Знал бы хотя бы одного такого, сдал бы в Краматорске не задумываясь, смотрел бы как его пакуют и вяжут, хоть немного бы отпустило.

- А в Москву тогда зачем едешь, почему не в Киев, или в Одессу?

- Рыба, она ищет где глубже, а человек там, где больше рыбы, - полный грустно вздохнул, - я ведь в «Сбербанке» работал, вот они меня туда и забрали. Пообещали с документами помочь, с жильём, зарплатой не обидеть. Сами до ручки довели, сами пусть и расхлёбывают. Приеду, обустроюсь, заживу. А там, - махнул он назад рукой, - жизни еще долго не будет. Помяни мои слова, кроме пряников гуманитарных, которые Ринатка (Ринат Ахметов, украинский олигарх, владелец футбольного клуба «Шахтёр», с 2014 года финансирует вооруженные националистические формирования Украины) раздаёт там других сладостей не будет.

- И то ведь,- продолжал он, распаляясь, - ладно бы с благодарностью эти пакеты принимали, а то ведь рожи кривят, говорят, подачками отделаться пытается. А самим жрать нечего. Другие бы руки за такое целовали, Богу бы за него молились, а эти, - махнул он рукой. – Чего им не хватало? Работа была, зарплата была, кредиты были, хоть раз в год, а на отдых съездить могли. Какого рожна еще нужно? Какая разница на каком языке в школе учить будут, главное, чтобы аттестат потом с нормальными оценками выдали. Не нравится, как одни памятники сносят, а другие ставят? Как по телевизору рассказывают, кто теперь главный друг, а кто врагом стал? Так ведь никто не держит, собирайся и уезжай, куда хочешь, живи там как знаешь! Зачем ты бунт устраиваешь? Завидно, что у других получилось, и самим тоже так захотелось? Так Донецк - это не Киев, и не Крым, никто туда не придет, договариваться не будет, а воевать и тем более. Раскатают их сейчас в кровавый блин, самих же съесть и заставят. А, если устоят, оцепят по периметру колючей проволокой. Живите как хотите, пока с голоду не подохнете, на коленях назад не попроситесь. Вот тогда и моя ко мне приползёт, а я еще крепко подумаю, брать её назад или нет, а если взять, то как из неё дурь ватную выжечь, через какое место.

Разлив по стаканам остатки коньяка они выпили, полный затих, задремывая. Его тощий сосед, кивая головой, обвел расплывающимися глазами соседей по плацкарте:

- Всех передушим, если узнаем.

Маша остановилась возле маленькой собаки, которая сразу же подняла уши, вытянула вперед мордочку и, переминаясь, завиляла хвостом.

- Погладь, не бойся, Яша детей любит, - улыбнулась хозяйка.

- Может он голодный? У нас курица вареная есть, и бутерброды.

- Он всегда голодный, самый голодный пес на свете, - Яша согласно кивнул, - до остановки еще долго, непонятно, выпустят на перрон или нет, а он парень воспитанный, будет мучиться, но терпеть.

Яша тыкался Маше в ладони холодным носом, лизал пальцы, подставляя поглаживаниям затылок и шею.

- Ты в школу ходишь? Какой класс закончила? – женщина говорила так, словно ей было стыдно за сказанные похрапывающими соседями слова.

- Осенью в первый пойду, - Маша хотела добавить, что, вернувшись, пойдет в класс к Александре Валерьевне с добрыми глазами, но проглотила слова. Совершенно неясно было, когда они вернутся, и будет ли куда это сделать. Подумав, девочка тихо добавила. – Надеюсь.

- Обязательно пойдешь, нужно, чтобы у тебя был твой первый день знаний, ты его потом всю жизнь будешь вспоминать, и ждать снова. А потом, когда вырастешь, детей своих в школу поведешь и всё-всё повторится. Это такой праздник, который на всю жизнь с тобой остается.

- А Вы, наверное, учительница?

Женщина кивнула головой.

- А почему Вы уезжаете? Вам разве в Донецке не нравится? У меня мама в школе иностранный язык преподает, она осталась.

- Значит ей есть с кем и ради кого оставаться, - посмотрев в окно хозяйка Яши поджала тонкие губы, - а я там совсем одна, класс выпустила, разъехались кто куда, да и другие дети тоже. И учителя разъезжаются, и ладно бы мирно. А то друг на друга гадостей наговорили – тот укроп, этот ватник. Вчера еще друг к другу на праздники ходили, вместе за детей и учеников радовались, отдыхать ездили. И родители хороши, давай школе руки выкручивать, оценки детям своим выбивать. Мол, моего ребенка зажимают из-за его гражданской позиции, напишу в Мариуполь, в Донецкую областную администрацию, пусть оттуда с вами разбираются. Страшно все это и горько. Тебя как зовут?

Маша узнала, что хозяйку Яши зовут Полина Ивановна, больше сорока лет она учила детей математике, а теперь уезжает к детям в Подмосковье.

- Хорошо, хоть математику в политику впутать не получится, дважды два, как ни крути четыре. Да и Яша от обстрелов совсем измучился.

Погладив приветливо кивающего Яшу Маша тихонько пошла дальше и успела пройти почти половину вагона, пока догнавший дедушка, уверенным разворотом не завершил её путешествие.

III

Полка была застелена взятым из дома бельем, выдаваемому в поезде бабушка не доверяла, да и выглядело оно совсем как в больнице. Машу уложили, дедушка уселся в ногах и стал уговаривать заснуть. До Краматорска часа два ехать, как раз отдохнет немного. Повертевшись минут пять на узкой и жесткой полке Маша стала просить дедушку рассказать историю из своего детства, например, чем он занимался летом перед школой.

Рассказ получился о том, что в большом старом городе на берегу Каспийского моря, у каждого мальчика был набор консервных банок. Их обычно вкапывали в песок в полосе прилива, внутрь банки укладывали кусочек мяса свежевыловленного бычка. Во время прилива в банку забирался краб и выбраться уже не мог. Случалось, что набегала и рассаживалась по банкам целая стая крабов. После отлива банки доставали, крабов варили там же в котелке на камнях, и у мальчишек был пир.

Вагон мерно покачивался, видя, как глаза девочки понемногу закрываются, дедушка начинал говорить тише.

Маше снилось, что она гуляет по берегу моря, рядом бегает и виляет хвостом Яша, построившись вереницей и выставив вверх крепкие клешни крадутся куда-то бурые крабы.

Потом ей снилось, как вместе с папой и дедушкой они строили из песка дом, который подкравшиеся крабы разрывали. Яша пытался на них лаять, но они выстраивались в подобие круга и шли на него, щелкая клешнями, отчего он, повизгивая, прятался Маше за спину.

Пока папа с дедушкой строили очередной замок, а крабы наблюдали за их работой сидя на камнях, Маша вырыла вокруг стройки ров. Когда крабы, перебирая короткими ножками, боком побежали вперед, то друг за другом оказались на спине во рву. Что с ними сделали дальше, Маша не видела, но наиболее крабоопасные участки замка папа в конце сна украсил красными после варки крабовыми панцирями.

Открыв глаза, девочка смотрела как спит сидящий у неё в ногах дедушка. Упершись подбородком в грудь, он мелко кивал головой, как бы соглашаясь с происходящим вокруг. Сидящая напротив бабушка, перебирая губами, считала петли на спицах. Отдыхал она очень редко, если выпадало свободное время, то вязала Маше свитера и шарфы.

Вспоминая сон, Маша поняла, что бессмысленно сражаться с врагом лоб в лоб, тем более если врагов много, и они изворотливые. Нужно перехитрить противника так, чтобы он сам же себя и опрокинул на спину. Тогда все получится как бы само собой, лучший бой тот, которого не было.

За окном поплыли толстые бетонные столбы, потом приземистые здания с широкими дощаными воротами, поезд стал замедлять ход и плавно остановился.

- Краматорск, готовим документы, - полетел по вагону звонкий голос проводницы.

В вагон вошли двое. Первым был длинный худой мужчина, Маша даже не смогла понять сколько ему лет. Одет в белую рубашку, с черным, болтающимся, как змея галстуком, в темно синих, плотно облегающих ноги, брюках, с планшетом и похожим на ракетку для настольного тенниса прибором в руках. Женщина с собранными в узел волосами, широко расправленными плечами и холодной уверенностью во взгляде показалась Маше похожей на проводницу. Даже туфли одинаковыми показались. Может быть наиболее успешных проводниц переводят потом в агенты службы безопасности? Должно же у них быть какое-то повышение, надоест ведь всю жизнь в вагоне ездить, даже если в Москву.

Вскоре стало понятно, что именно женщина главная в этой паре. Она шла по вагону твердой уверенной походкой, стук острых каблуков был слышен даже через мягкий ковер, аккуратно расстеленный в проходе. Холод официальной казенности чувствовался в том, как она наклонялась к пассажирам, сохраняя прямой спину. Когда она разговаривала, лицо оказывалось прямо напротив и совсем близко от лица собеседника. Женщина казалась Маше похожей на сказочного василиска, потому еще, что она словно выплывала из-за перегородки, разделяющей ячейки плацкарты, а оставшиеся позади люди выглядели оцепеневшими.

Мужчина монотонно просил пассажиров достать телефон, положить его на ровную площадку прибора, после чего нажимал кнопку на рукоятке, соединенной тонким шнуром с планшетом. На рукоятке было два кнопки, если загоралась зеленая, мужчина тут же возвращал телефон. Если же загоралась красная, он просил назвать номер телефона и специальной тонкой палочкой вбивал в планшет цифры. Хозяевам такого телефона он начинал задавать вопросы или показывал на них женщине, и она делала пометки у себя в блокноте.

- Хорошо работают, - потянулся ехавший на верхней полке мужчина, до этого все время молчавший. – Сверяют номера аппаратов с базой, проверяют, не был ли телефон в интересном месте, и кому с него звонили. Серьёзное у них оборудование, наверное, партнёры подарили.

Пара медленно тянулась вдоль вагона, прибор пиликал, женщина вводила в оцепенение пассажиров. Когда они прошли уже половину вагона, женщина, отчетливо выругавшись, вернулась назад. Всех мужчин она заставила раздеваться до пояса. Папа рассказывал, что таким образом ловят еще не осознавших всю беспощадность врагукралиа ополченцев и приехавших из России добровольцев – от автоматного и пулеметного приклада на плечах остаются продольные синяки. А еще ищут следы от ранений, папа говорит, что пулевое, а тем более осколочное ранение спрятать не получится.

Мужчина тем временем пошел в другой конец вагона. С таким же отрешенным видом он продолжал проверять телефоны, после чего осматривал с обоих сторон раздетых по пояс мужчин. Дойдя до старавшихся казаться спокойными парня и девушки, он протянул вперед свой прибор. Девушка положила смартфон в розовом чехле с танцующей кошечкой. Несколько секунд подумав, рукоятка пикнула зеленой кнопкой. На ходу заглянув в развернутый синий паспорт с трезубцем, он повернулся к парню.

- Ваш телефон?

- У меня нет.

- А куда Вы его дели?

- У меня его в Донецке украли.

- Вот как? А в милицию Вы обратились, копия постановления о возбуждении уголовного дела есть? – мужчина придвинулся ближе и конец его галстука траурной лентой пересек разложенную на столе скатерть.

- Не успел, - парень говорил сбивчиво и не очень уверенно, - его уже на вокзале украли, мы в поезд сели, тронулись и только потом я обнаружил…

- Интересно, паспорт давайте.

Парень достал красный паспорт с раскинувшим крылья орлом.

- Россиянин значит, а в Донецке что делали?

- Работал, я специалист по ремонту автомобилей.

- Вот как, своих мастеров значит там нет. Раздевайтесь!

Парень послушно стянул футболку. Справа вдоль предплечья почти до верха плеча были рассыпаны розовые звездчатые рубцы. Одни были совсем маленькими, другие побольше, вокруг одного, похожего на сломанную спичку, с двух сторон тянулись дырочки хирургических швов.

- А это откуда? С дерева упали?

- Это на машинке угловой шлифовальной работал, круг лопнул, меня осколками зацепило.

- И бумаг от врача, конечно же тоже нет. Ну чем в Донецке занимались понятно, вопрос зачем назад едете? Надоело все, не понравилось, думали по-другому будет?

- Вот, он поэтому едет, - протянула бумагу девушка.

- Беременность, первая, двенадцать недель, ранняя угроза прерывания, - тихо протянул мужчина.

Облизав губы, он переводил взгляд и парня на девушку.

Потом так же скосил глаза вбок. Маша отвернулась к окну, дедушка стал взбивать подушку, бабушка сделала вид, что ищет что-то в сумке.

- Одевайтесь.

Парень, поникнув надел футболку.

- Ваш паспорт, - протянул ему мужчина красную книжечку. – В следующий раз держитесь подальше от шлифовальных машин, особенно в Донецке. Второй раз уже не обойдется.

- Счастливой дороги, кивнул он девушке.

Потом, когда поезд поехал дальше, Маша запросилась в туалет, и в маленьком тамбуре, закрыв дверь она спросила почему тот мужчина отпустил парня, понятно ведь, что никакой он не автослесарь. Дядя Коля, который их машину хоть и ругает, а ремонтирует, совсем не так выглядит. И руки у него все в мозолях, и ногти вечно черные.

Дедушка сначала молчал, смотрел как за окном тянутся вереницы стройных деревьев, потом объяснил девочке, что может быть тот мужчина еще остался где-то внутри человеком, да и опять же не все из тех, кто носит вражескую форму поддерживает происходящее, а может просто жаль стало губить молодые жизни.

Маша запомнила, как мужчина, развернувшись и отходя, выглядел уверенно, в глазах появилась мягкость, а походка стала пружинистее.

- Что там у тебя, чего так долго? - зазвенела ему напарница.

- Батарея садится, менять пришлось, с таким темпом скоро совсем сдохнет, а где новые брать непонятно.

- Непонятно ему… Не твоего ума дело, дали аппаратуру, дадут и батарею. Твое дело кнопки давить и мне сообщать. А тут у нас кто?

Она стояла прямо перед Машей.

Гладкое, словно полированное лицо, ровные, чуть поднятые брови, густые ресницы, скрывающие широкие зрачки карих глаз, тусклая бордовая помада на чуть приоткрытых надутых губах, за которыми заметны маленькие хищные зубы. Слегка раскосые от стрелок и теней глаза делали женщину похожей на всевидящего робота. И совсем неприятен был немигающий, направленный внутрь взгляд.

Маша проглотила слюну, она смотрела с родителями несколько фильмов про разведчиков, но там наши герои боролись с мужчинами – большими, жестокими, хитрыми, но в целом понятными. Здесь перед ней стояла и даже улыбалась стройная, подтянутая, красивая женщина, от которой тянуло страхом сильнее, чем холодным ветром из кондиционера. Маша подумала, что такая женщина без колебаний выпьет любые таблетки, чтобы у неё не родился ребенок, у неё просто не может быть детей, в её жизни, нет никого, кроме неё. А что еще хуже, она накормит такими таблетками других женщин и даже не поморщится, потому, что считает себя сильной и всегда правой, а остальные так, помехи на дороге.

- Тебя как зовут, девочка?

- Мария.

- Вот как? И куда же ты едешь, Мария?

- В Москву, на лечение.

- А почему без родителей?

- Папа работает, а маму он от себя далеко не отпускает.

- Интересный папа, а кем он у тебя работает?

- Врачом в поликлинике, он детям горло, нос и уши лечит.

- Только детям? Или и бандитам этим, террористам тоже что-нибудь лечит? Может он у нас по базе проходит? Как твоя фамилия? – не сводя с Маши глаз, она взяла у мужчины планшет.

- Вот, - протянула Маша билет, - тут написано, а то я не все буквы правильно выговариваю, вдруг там в базе вашей чужая фамилия.

- А зачем тебе в Москву лечиться? Ты чем таким болеешь?

- У меня подозрение на туберкулез, кажется так – Маша отдала женщине протянутую бабушкой справку, которую на всякий случай через коллег сделал папа.

- Кажется… а почему в Москву, почему не в Крым? Он же теперь не наш, правда? – Маша почувствовала себя колобком, на которого голодная лиса нацелила хищную пасть.

Перехитрить её похоже не получится, остается искренне прикидываться глупой, в садике, особенно когда приезжающая проверка начинала задавать вопросы на непонятном украинском языке, Маша всегда так и делала.

- Какой Крым? Это где такое? Рядом с Донецком его точно нет.

- Причём тут Донецк? Крым - это полуостров такой, захваченный у нас Россией. Ты что про него не слышала? По телевизору не смотрела?

- У нас нет телевизора, папа сказал, что мне для глаз вредно, а в садике нам про такое не рассказывали, - выдохнула Маша чистую правду.

- А друзья твои куда отдыхать ездят?

- В село в основном, а кто, как мы, на Азовское море.

- А сейчас почему не туда едете?

- Папа говорит там дорого, за день отдыха там можно в Донецке неделю на диване лежать.

- Понятно с твоим папой, а мама почему не поехала?

- За папой присматривать осталась.

- А что за ним присматривать? Он у вас разве маленький?

- Чтобы он после работы домой шел, а не в гараж к дяде Коле.

Папа действительно любил временами пойти к своему другу-автомеханику, выпить чая, поиграть в шашки или нарды, сидя на плоской крыше гаража, посмотреть в ночное небо. Но всё это Маша рассказывать не стала, пусть думает, как хочет, она-то знала правду. Иногда она вместе с папой забиралась на теплую, пахнущую смолой крышу и, лежа на спине, наблюдала, как звезды передвигаются по ночному небосклону. Они собирались купить к школе телескоп, говорят осенью наблюдать за звездами особенно интересно. Даже сходили с папой в планетарий, после суточного дежурства папа немного поворочался в мягком кресле и быстро заснул под вкрадчивый голос, рассказывающий о карте звездного неба. Когда он начинал похрапывать, а на соседних креслах злобно перешептываться, Маше приходилось гладить отца ладошками по лицу, он на минуту просыпался, переворачивался на другой бок и продолжал спать. Сам он потом говорил, что так хорошо под звездным небом он не спал никогда.

Вспомнив об уходящей в прошлое мирной жизни и планах, которым вряд ли уже сбыться, девочка грустно вздохнула.

Женщина посмотрела на бабушку, та виновато развела руками.

Проверив у дедушки и бабушки паспорта, подержав на приборе их старенькие телефоны с затертыми кнопками, пара развернулась и пошла к выходу из вагона.

В вагоне висела тишина, которая оставалась и тогда, когда растерявшая уверенность проводница, захлопнула дверь вагона, и поезд покатился дальше.

IV

Поезд катился дальше, за окнами менялись виды, слепящий блеск дневного солнца сменился нежно-золотистыми переливами вечернего света. Обычно это было время вечерней прогулки с последующим чаепитием, сказкой и засыпанием под сытое урчание Мурки. Но в этом путешествии все шло совсем неправильно. Маше казалось, что поезд стоит в странном тоннеле, на стенах которого показывают фильм о дальнем путешествии, она уже видела такое в театре, сцена была неподвижной, а декорации менялись.

Девочке совершенно не хотелось смотреть в окно, и больше не хотелось ходить по вагону, и уж точно не хотелось есть, хоть бабушка и настойчиво предлагала. Сама она тоже не ела, только пила воду маленькими глотками. Дедушка пил нестерпимо горячий чай с сахаром, кипяток для него он брал у проводницы.

Она заглянула к Полине Ивановне и Яше. Пес спал, уложив голову на колени хозяйки, закрыв собачье тельце тонкой ладонью, старушка смотрела в окно, временами покусывая губы. Тут было точно не до разговоров, и Маша вернулась назад.

На её вопрос, почему так кажется, что поезд стоит, а все вокруг едет, дедушка разложил на столике лист бумаги, нарисовал прямую линию и кубик с трубой и сказал, что это поезд и рельсы. Потом он нарисовал еще линию со стрелкой и стал рассказывать, что если за точку отсчета принять поезд, то движется мир за окном, а если вокзал в Донецке, то движется именно поезд. Было интересно, но Маша так и не поняла, какая же из точек отсчёта правильная. Бабушка, махнув рукой, посоветовала дедушке не забивать ребенку голову, рано ей еще курс физики втолковывать. Потом добавила, что чувства часто обманывают, и нужен жизненный опыт, чтобы понять, что именно является правдой. Поэтому нужно чаще слушать родителей и бабушку с дедушкой, хотя жизнь пошла такая, что по некоторым вопросам и она не скажет.

Уже начало темнеть, когда поезд вкатил на вокзал Харькова. Дедушка начал было рассказывать, как тридцать пять лет назад, студентом выпускного курса, он был тут на преддипломной практике. На большом заводе, где в высоких и длинных цехах строили танки. Маша слушала историю о том, как огромные кранах на толстых рельсах легко везли тяжелые танковые корпуса. Кранами управляли женщины в цветных косынках, которые лежали на животе и смотрели вниз, как Мурка со шкафа. Внизу люди вкладывали в корпус множество разнообразных деталей, присоединяли снаружи и изнутри электрические провода и приборы. Кран вез танк дальше, где ему приделывали башню, вкладывали туда пушку и пулемет, одевали гусеницы, красили. Проехав по воздуху из одного конца огромного цеха до другого, трудом сотен людей их серого куска металла рождалась грозная боевая машина, готовая вместе с экипажем защищать общую Родину – Союз Советских Социалистических Республик. История была очень увлекательной, особенно, когда дедушка рассказывал, как после рабочего дня он отстоял почти километровую очередь, чтобы купить бабушке редкие по тем временам итальянские сапоги до колена. Маша хорошо знала, что такое итальянские сапоги до колена, у мамы было таких двое, и с трудом представляла, что такое километр, но понимала, что выстоять столько времени в толпе, голодным и на холоде можно только ради самого любимого на земле человека. Много историй было у дедушки об этом городе.

Сейчас на этом заводе наверняка делали или ремонтировали танки, которые на платформах везли в обратном движению их поезда направлении и не было никаких сомнений ни в точке отсчета, ни в точке прибытия, ни даже в целях поездки. Разве что женщины в цветастых платках, как и дедушка вышли на пенсию, но краны, скользя по рельсам все также тянут танковые корпуса, башни и пушки.

В вагон вошли двое мужчин, удивительно похожих на сидящего через плацкарту толстяка с грустным лицом. Казалось, что ему совсем плохо, он то и дело отхлебывал воду из бутылки и наполовину икал, наполовину всхлипывал. Сосед его повторял, что сейчас бы пивка или хотя бы кваса, вот остановится поезд и он сбегает. Полный согласно кивал, и худой, оставив ему свой рюкзак шатаясь побрел по коридору. Подойдя к одетым в форменные сосново-зеленые брюки, белые рубашки с коротким рукавом и кепки бейсболки с тканевой кокардой сотрудникам украинской таможни, он с грустью выдыхая в лицо, стал о чем-то с ними шептаться, тыкая пальцем на оставшийся у соседа рюкзак. Видимо таможенники были привычными к такому состоянию пассажиров, посмотрев в билет и паспорт худого, они махнули рукой, и он, выйдя из вагона, побрёл вдоль перрона.

- Готовим документы и вещи, пассажиры. Помним, что попытка беспошлинного провоза ценных грузов и денежных средств преследуется по закону.

Что такое ценные грузы Маша не знала, но была уверена, что у них таких нет.

Один из таможенников проверял документы пассажиров, второй внимательно осматривал содержимое из сумок.

Начали они с дальнего конца вагона, видимо, чтобы пассажиры, которые едут там, не успели попрятать ценные вещи в постель, вдоль которой проводили специальным прибором, похожим на толстую дощечку с длинной рукояткой.

У ехавших рядом парня и девушки, вещей было мало и ценных почти не оказалось. Сумка Маши, и большой чемодан бабушки и дедушки внимания таможенников тоже не привлекли, как и рюкзак ехавшего на верхней полке молчаливого соседа.

Возле сжавшего в ладонях похмельную голову толстяка таможенники замерли, как Мурка перед заводной мышкой.

- Деньги, ценности везете? – в голосе была даже не надежда, а твердая, раздувающая охотничьим азартом ноздри, уверенность.

- Все в пределах недекларируемой суммы, - выдохнул им толстяк, видимо к поездке он подготовился основательно. – пять тысяч долларов.

- Все так говорят, показывайте, и карточки банковские с выпиской со счета тоже доставайте.

Толстяк полез в зажатую между ногами кожаную сумку в фигурном металлическом замке которой были вделаны колесики с цифрами. Он шарил в ней сначала одной рукой, потом двумя, потом поставил сумку на столик и широко открыл. Лицо его вначале побелело, потом стало наливаться кровью, краснота разлилась по ушам и шее. Он вывернул сумку на стол.

- Нету, нету, пропали, украли, - тонким голосом заверещал он. – Куда же я теперь? Я же без них пропаду там!

Он хватал ртом воздух, вертел головой, пытаясь среди окружающих лиц найти вора. Потом он резко раскрыл и вывернул на стол рюкзак ушедшего худого.

- Макулатура и секонд-хэнд, смотреть нужно с кем пить садитесь, а пока карточки банковские приготовьте. Заявлять будете?

- А толку, денег моих все равно не вернуть, может попадется на горячем, прирежут гада.

Дойдя до Полины Ивановны и не найдя ничего интересного в её вещах, таможенники уставились на Яшу.

- Документы на животное есть?

- Понимаете, мы быстро собирались, я не успела ему сделать ветеринарный паспорт, да и сложно с этим в Донецке. Бланков, говорят нет. Вот справка о его прививках и ветеринарный осмотр с печатью.

- Печать есть, а бланков нет! Без документов животное выезжать не может!

- Как это не может? А что же мне теперь делать?

- Думайте, хотите выйдите, сделаете ему паспорт и дальше поедете, здесь бланков хватает.

Полина Ивановна стала наливаться краской. Маша знала, о чем старая учительница постеснялась сказать – ветеринарный паспорт – затея дорогая.

Лучше всех договариваться по самых сложным вопросам в семье умела бабушка, дедушка мог несколько раз сходить за положенной ему справкой, терпеливо высидеть очередь и вернуться ни с чем. Папа и мама начинали искать в телефоне номера знакомых, которые могли помочь, профессия решать чужие проблемы была на Украине почетной и уважаемой.

- Помоги Яше, - уцепилась Маша в бабушку, - они же его сейчас высадят, как он тут останется?

Пожевав губами и посмотрев на дедушку, который опустил вниз голову, бабушка засунула руку в сумку, пошевелила пальцами и пошла к таможенникам.

- Молодой человек, вы кажется кое-что забыли.

- Что еще? Мы же у Вас были.

- Вот, Вы обронили, - бабушка протянула ему сложенный лист. – войдите в положение, видно же, что пассажирка плохо видит, смотрите какие очки, а это её собака-поводырь! Правда, Яша?

- А это тут что? –таможенник с сомнением посмотрел сквозь сложенный лист на заходящее солнце.

- Тут избранные цитаты выдающейся украинской поэтессы Леси Украинки, вспомните на досуге.

- Маловато, конечно, за собаку-поводыря, да что поделаешь, войдем в положение. Хорошей дороги!

Полина Ивановна подняла на бабушку глаза.

- Двести гривен, я Вам сейчас отдам, спасибо Вам, я бы с ними так не смогла!

- Господи, да как же Вы в школе работали, проверки и аттестацию проходили! Я вот в училище преподаю, так без этого никак не получалось, хоть и самой стыдно, при Союзе такого никогда не было!

- Так ведь другое время было, а сейчас… Я так и не научилась, у нас завуч всем этим занималась.

- Понятно, пойдемте чаю по глотку выпьем, а наши пусть пока с Яшей погуляют, он бедный уже еле держится.

На перроне, когда посвежевший Яша отошел от фонарного столба, и резво трусил вдоль поезда Маша попросила дедушку позвонить родителям.

- Рано еще, вот российскую границу проедем, тогда пожалуйста, хоть бы связь наша еще работала.

- А почему бабушка сказала, что ей стыдно? Она же Яшу спасла.

- Да не об этом ей стыдно, она всю жизнь честно работала, детей учила, вон сколько токарей, сварщиков, фрезеровщиков, инструментальщиков вырастила, несколько поколений. Стыдно, что довели страну до такой ручки, что без портрета в конверте ничего не добьешься, и хорошо, если одного, как сейчас.

Было видно, что разговор дедушке неприятен, но он продолжил:

- Нельзя так жить, когда все покупается и продается, нет ни закона, ни порядка, ни правды.

- А в России есть правда?

Дедушка испуганно закрутил головой.

- Ты хоть и маленькая, а понимать надо… Кто же такие вопросы на перроне в Харькове громко задает?

Потом, еще раз оглянувшись, наклонился к Маше:

- Да уж куда побольше, чем здесь, и чем у нас там было. Ладно, пойдем Яшу догуливать и дальше поедем.

Российскую таможню прошли быстро. Веселый таможенник громким голосом поинтересовался, есть ли у кого из пассажиров с собой оружие или наркотики. Потом вместе с маленьким спаниелем, который всем заглядывал в глаза, таможенник быстро прошёл по вагону и собрал декларации. Яшу он потрепал по ушам и, кивнув спаниелю, предложил идти к ним на службу. Вся процедура проверки вагона заняла не больше пятнадцати минут.

За окном было совсем темно, когда поезд заскользил вдоль залитого теплым желтым светом перрона.

Маша посмотрела на бабушкин телефон, пора было звонить родителям.

Из четырех палочек мощности связи оставалась всего одна. Трубка ответила на первом гудке:

- Слушаю, - голос папы был необычно глухим и казался отстраненным.

В мае они вдвоем смотрели кино, где наши разведчики в лесу ловили банду диверсантов и поймали уже в самый последний момент, когда приехавший хмурый генерал готовился отдать приказ войскам прочесывать глухой белорусский лес. В фильме раненый капитан с серьезным как у папы лицом по радиостанции кричал кому-то, что бабушка приехала. Девочка решила, что для такого случая и ей нужно сказать что-то эффектное.

- Бабушка проехала, - выпалила она в трубку.

- А ты? А дедушка? И как она проехала, а ты с её номера звонишь?

- Мы все проехали, все, и Яша тоже!

- Какой Яша, это кто?

- Это пёсик маленький, его бабушка спасла, от украинской таможни.

Папа часто задышал в трубке, потом засмеялся:

- Я понял, бабушка приехала, мышка, ты – чудо, ты – настоящая разведчица!

V

Потом мама рассказывала Маше, что, когда поезд уехал, папа долго гладил ей волосы и без остановки повторял, что все будет хорошо. Домой она не поехала, не хотела оставаться там без папы, и они вдвоем поехали в госпиталь. Маленькая Анечка, худенькая медсестра, которая работала вместе с папой, долго не могла понять, почему мама безучастно сидит на кушетке, глядя перед собой и кусая губы.

Когда папа, закончив прием очередной партии раненых, все же объяснил, Анечка тихо ругала его чурбаном и бесчувственным. Напоив маму чаем с медом, она отвела её в соседний кабинет, куда папа перенес кушетку, присела рядом и разговаривала о каких-то мелочах, каждый раз мягко повторяя просьбу закрыть глаза. В кабинет Анечка вернулась, только, когда мама крепко спала. Вечером они втроем пили чай, Анечка кормила маму принесенными из дома пирожками и ранними душистыми абрикосами («Тебе сейчас нужно железо»), потом вдвоем они гуляли по госпитальному саду, оставив в кабинете часы и телефон. Папа с дежурным врачом ушли на обход. На улице стемнело, но раненых продолжали везти, папа бегал по этажам, Анечка руками и голосом управляла командой санитаров из выздоравливающих. Мама присела на скамейке, кто-то из раненых рассказал ей, что под Шахтерском совсем горячо, а оттуда, до города, где жили бабушка с дедушкой, не более десяти километров чистой степи, зацепиться не за что.

Наконец наступила тишина. Папа курил на крыльце, Анечка командовала помывкой ступеней и коридора, приемно-сортировочное отделение всегда должно быть чистым.

Мама дернулась, услышав пиликанье телефона, папа говорил рывками задавал какие-то-вопросы, потом стал смеяться, потом связь оборвалась.

- Бабушка проехала, - продолжая смеяться, кричал он маме и подбежавшей Анечке.

- С ним все хорошо? - осторожно спросила медсестра, - Может ты им позвонишь?

- С ним все замечательно, просто бабушка проехала.

Ей вдруг нестерпимо захотелось спать, Анечка уложила её на кушетку, укрыв припасенным на осень пледом.

Мама не слышала, как папа звонил бабушке и дяде, как ночью к крыльцу госпиталя подъезжали машины, как вынимали из них сцепивших зубы, но временами кричащих от боли раненых, как разговаривал на скамейке под окном патруль.

Она видела во сне, как теплым осенним днем, вдвоем с папой они ведут нарядную Машу, подросшую, но такую же худенькую, в школу. Над зданием развевается трехцветный российский флаг и вокруг радостные дети, с цветами и новыми, красивыми ранцами. И нет вокруг никакой войны, и больше никогда-никогда не будет.

Иллюстрация