Мне кажется, что я сижу в шкафу уже целую вечность. Воздуха становится все меньше, ладони стали липкими, ноги затекли. Сидя на корточках, я тихонечко толкаю тяжелую дверь шкафа и выглядываю в комнату. Пусто… Только лампа, стоящая на рабочем столе, мягко освещает комнату. Ну где же он? Папа уже давным-давно громко досчитал до 30-ти и пошел меня искать.  Закрываю дверцу, прижимаю колени к груди и кладу на них подбородок.

В шкафу совсем темно. Чувствую сладкий аромат маминых платьев: от нее всегда пахнет клубникой и карамельками. Карамельки… Вздыхаю и хмурю брови. Ну сколько можно?! Где папа? Я уже устал. Может, он и вовсе про меня забыл? Прислушиваюсь. Шагов не слышно… Он не ищет меня? Вдруг начинает неприятно щекотать в носу. Ну уж нет, плакать я точно не буду. Сильнее прижимаю к себе колени и упираюсь головой в деревянную стенку шкафа. Чувствую, как начинает трястись подбородок, а к глазам подступают слезы.

— Ну чего ты нюни распустил? — рассердившись, шепчу сам себе.

Глупости! Папа точно меня ищет, я знаю. В конце-то концов всегда находил.

Прошло еще несколько минут, но мне кажется, что часа два, не меньше. Время тянется невыносимо долго. Мне уже совсем надоело сидеть в душной темноте. Обида разрастается по меньшей мере до размера вселенной, и я представляю, как сейчас гордо выйду из шкафа, плюхнусь на мягкий диван и молча уткнусь в какую-нибудь книгу. Пусть переживают, пусть не понимают, пусть…

— Вот ты где! — радостно кричит папа, от неожиданности я подскакиваю на месте. Он широко раскрыл дверцы шкафа и, раскинув в стороны руки, смотрит на меня.

— Мишка, ты чего?.. — заметив красные глаза, папа напрягается. —  Сынок, ну же, все хорошо, я нашел тебя! Смотри, как ты хорошо спрятался!

Отец легко, словно я ничего не вешу, поднимает меня сильными руками над головой и начинает кружить. Папа, как художник, по кругу рисует мной волны в воздухе. Я сначала старался сохранить серьезное лицо и даже пытался вырваться из отцовских рук, ведь я все-таки так долго просидел в темном, душном шкафу, но потом из меня вырывается слабый хохот, и я сдаюсь, заливаясь пузырящимся смехом.

 Тяжело дыша, папа сел на диван, все так же держа меня на руках. Я чувствовал, как внутри разливается теплый, золотистый свет. Папа обнял меня, и я подумал, что самое безопасное место в мире — здесь, в папиных объятиях. Я готов хоть тысячу лет сидеть в шкафу, чтобы снова и снова чувствовать силу и тепло отцовских рук.

***

— Ну взгляни ты на себя! Сколько раз говорила, чтоб не лез в драку, ну сколько раз? — кричала мама, пока я переминался с ноги на ногу в коридоре.

Мне было стыдно, щеки покраснели. Я повернул голову и увидел свое отражение в зеркале. Потом совершил большую ошибку:  тихо засмеялся. В зеркале я увидел, как смешно у меня были взъерошены волосы, а на рубашке, там, где локоть, красовалась большая дырка. От собственного вида мне стало вдруг так забавно, что я не смог удержать смешок.

— Ты посмотри на него… — ахнула мама. — Смешно, Миша? Ваня, иди сюда, сил моих больше нет! — мама последний раз осмотрела меня с головы до ног, качнула головой, тяжело вздохнула, махнула рукой и ушла в комнату.

Я услышал, как приближается папа. Так, надо что-нибудь придумать… Ага, точно, буду долго снимать обувь, чтобы не поднимать глаза. Потом сделаю вид, что нужно срочно вымыть руки и, опять же не глядя на отца, удалюсь в ванную.

— Посмотри на меня, — спокойный и ровный голос раздался у меня над головой.

Что ж такое… И что теперь? Вот Генка! А ведь все из-за его длинного языка. Длинного, наглого и невоспитанного. А я что? Я-то и плохого ничего не сделал!

— Я жду, — снова сказал отец.

Я делаю глубокий вдох, медленно поднимаю голову и, глядя куда-то мимо отца, говорю:

— Папа, это он первый начал! Генка мусорил в классе… — я запинаюсь. Терпеть не могу оправдываться. Мне не хочется рассказывать, что было потом, и я снова опускаю голову.

— Дальше.

— Учительница сделала ему замечание.

— И?

— Генка обозвал ее… Я попросил замолчать.

— А он?

— А он толкнул меня!

— А ты?

— А я толкнул в ответ и завязалась драка, — говорю я и наконец смотрю на отца.

Он вздыхает и трет рукой глаза. Я резко осознаю, что папа только недавно пришел с работы. Я вижу, как он устал. Понимаю, что ему, наверное, больше хотелось бы отдохнуть от трудного дня, а не в тысячный раз учить меня правилам поведения. Мне снова становится стыдно. Я вспоминаю все те разы, когда обещал родителям больше не драться. Каждый раз они мне верят, каждый раз я подвожу их вновь. Я начинаю злиться не на глупую физиономию Генки, а на самого себя. Смотрю на грязные руки, которые из раза в раз сжимаются в кулаки быстрее, чем я успеваю их остановить. Злюсь на них тоже. Я расстроил родителей.

— Сынок, послушай, — начал отец. — Ты сделал правильно, — я удивленно уставился на отца, не поверив своим ушам, — заступаться, защищать других — это хорошо, в этом ты прав. Но кулаки — не выход. Пойми, что настоящая сила не в ударе, а в  том, чтобы суметь сдержать себя в руках, когда так и хочется кинуться в бой. Умный всегда пытается решить проблему словами,  — папа подошел ближе и постучал пальцем мне по лбу, — кулаки — дело глупого и слабого.

Папа не злился и не кричал. Я не расслышал в голосе и разочарования. Отец похлопал меня рукой по плечу и добавил:

— Приведи себя в порядок и извинись перед мамой. Она волнуется. Не исключено, что придется постоять в углу…

Я молча кивнул и поплелся в ванную. Оттирая грязь с брюк, я четко осознал, что в этот раз не подведу. Папа не запретил мне драться, но дал кое-что другое, нечто более ценное, — причину этого не делать. Я понял, что быть сильным — быть умнее своих кулаков. И этот урок стал куда полезнее любого подзатыльника.

***

— У тебя тут божья коровка, — говорю я, указывая на плечо отца.

Утро было похожим на выцветшую фотографию. Пейзаж был тусклым и, кажется, чуть более хрупким, чем вчера. Мы шли на рыбалку. Проснувшись, решили, что машина нам ни к чему и лучше будет прогуляться до реки пешком. Но уже на полпути мы знатно устали и решили утроить передышку, усевшись на поваленное дерево.

— И правда, — отец  разглядывает букашку, а потом с хитрой улыбкой смотрит на меня, словно ждет, что я скажу что-то еще.

— Чего? — не понимаю я.

— Божья коровка, улети на небо. Там твои детки… — начинает напевать отец, слабо покачиваясь из стороны в сторону.

— Ну па-а-п, я уже не ребенок, — стону я.

Ну какая «улети на небо»? Я вот-вот сдам последний экзамен, скоро получу водительские права, через пару месяцев я уезжаю в другой город на учебу в университете. Да-да, я понимаю, что для родителей мы всегда дети и все в таком духе… Но я уже не маленький мальчик. Я даже немного обиделся.

— Ладно-ладно, молчу, сынок, прости… — улыбка сходит с папиного лица, он бережно берет божью коровку в руки и молча рассматривает.

Насекомое ползает по папиным пальцам и я вдруг обращаю внимание на то, чего раньше не замечал. Руки отца все еще сильные, но уже не похожи на те, что с легкостью кружили меня в воздухе, когда я был совсем маленький. Кое-где уже виднеются морщины, костяшки на пальцах просвечиваются через тонкую кожу. Когда папа успел так похудеть? Когда несколько седых волосков расползлись по всей голове отца? Папа всегда был для меня нерушимой скалой. Только вот я не заметил, как ее края сгладило время, а болезни и усталость дали сотню трещинок. Даже гранит не вечен.

Божья коровка улетает, и мы оба наблюдаем, как из ярко-красного пятнышка в горошек она превращается в маленькую точку, а потом и вовсе исчезает. Отец хлопает ладонями по коленям и поднимается. Я встаю тоже. Мне отчего-то стало страшно тоскливо. Я чувствую себя так, будто открыл какую-то папину тайну, узнал то, чего не должен был знать. Мы молча идем к реке. Я слышу,  как отец тяжело дышит и понимаю, что ему тяжело.

— Дай мне, —  говорю я папе, показывая на рюкзак на его спине, — я донесу.

— Ничего, сынок, я сам, — отец неловко улыбается и продолжает идти.

— Папа, я донесу, — твердо говорю я.

Отец вздыхает и хмуро смотрит на меня. Я не отвожу от него взгляд, и папа сдается. Он снимает рюкзак, и мы, не сказав ни слова, идем дальше.

Мое сердце наполнилось пронзительной, тихой грустью. Отец наверняка обо всем догадался. В его взгляде была капля смущения, будто он извинялся за то, что уже не так силен. Мой мир, который казался таким устойчивым, вдруг пошатнулся.

***

Родители должны были вот-вот приехать.  Я помыл посуду, которой, сказать честно, накопилось много, прошелся шваброй по полу. Тряпки у меня не было, поэтому я нацепил на деревянный скелет свою старую футболку. На стол я положил внушительный томик Толстого. Для солидности.

Я ходил туда-сюда по комнате, как перед важным экзаменом в университете. Только в этот раз преподавателем была мама, а дисциплина —  «основы чистоты и порядка в доме».

В дверь постучали и я кинулся открывать.

— Сынок, здравствуй! — обнимала меня мама, будто мы не виделись по меньшей мере года два, а не месяц. Я крепко заключил ее в объятия в ответ, чувствуя такой родной сладкий запах клубники и карамелек.

Отец стоял чуть позади и с огромным теплом и любовью смотрел на нас. Я заметил, что он стал будто немножко ниже. Или это я так вырос?

— Папа, привет!

Отец широко улыбнулся и протянул мне руку. Я сначала крепко пожал ее, а потом притянул отца к себе и тоже обнял. От него пахло сигаретами.

Уже вечер. Мама легла спать, а отец чем-то тихо занимался на кухне. Я осторожно выглянул из-за угла. Папа сидел на табуретке, которая по сравнению с ним казалась совсем крошечной. Интересно, ему удобно? Он копошился в моем свитере. Я сначала нахмурился, но потом понял, что папа аккуратно очищает свитер от шерсти Пушка, моего кота. Я вздохнул и  подошел к отцу.

— Пап, не надо, ерунда. Чего ты сидишь тут, согнувшись в три погибели?

— Некрасиво, сынок, у тебя же гости бывают, а ты в кошачьей шерсти… Не дело, — не отрываясь ответил отец.

— Какие еще гости, пап? Опять вы с мамой придумываете, — смутился я.

Папа отвлекся от свитера и посмотрел на меня так, как смотрел в детстве, когда я стащил коробку конфет и отчаянно пытался это скрыть. Его взгляд словно говорил: «Не лукавь, я все понимаю». Потом папа посмотрел в угол кухни, на маленькую деревянную полочку на стене. Ой…

Полы протер, посуду вымыл, белье постирал, а убрать Катину заколку забыл. Она лежала там, в углу, предательски поблескивала.

Я покраснел, как школьник, которого поймали с сигаретой. Папа посмотрел на меня с щемящей нежностью. Он снова понял все без слов и объяснений. Понял, что мальчик, который раньше прятался от него в шкафу, теперь живет отдельной жизнью, в которой есть свои гости и свои неловкие заколки на деревянной полочке.

— Все-то ты замечаешь, — нервно сказал я, ковыряя пальцами край скатерти.

Папа снова улыбнулся и вернулся к своему занятию. 

— Вот, держи, — через какое-то время протянул мне кофту папа, — теперь порядок.

Взяв в руки свитер, который был теплым от отцовских рук, я глупо улыбнулся и тихо засмеялся. Папа хотел, чтобы у меня было все «красиво» для той, кому принадлежит заколка. Отец не стал подшучивать надо мной, расспрашивать о Кате. Его отцовская забота заключалась в тихих действиях, в безмолвном устранении все того, что, как ему казалось, могло помешать моему счастью.

— Ее зовут Катя, — начал я и рассказал папе все, о чем он и сам уже догадался.

***

— Ну, где она?

Папа стоял на пороге и был очень похож на ребенка, которому вот-вот подарят долгожданный подарок. В отцовских руках был огромный, метра полтора в высоту, плюшевый медведь. Мы с Катей переглянулись и расплылись в улыбках.

Мама вошла вслед за отцом и, заметив, как мы наблюдаем за папой, шепнула ему на ухо:

— Говорила же! Надо было что-то практичное купить, там столько погремушек, куколок было…

— Все хорошо, мам, — поспешно успокоил я ее, — погремушек у нас полно, а такого медведя — нет. Спасибо вам, это отличный подарок, Анюте точно понравится!

Отец посмотрел на маму, словно говоря: «Вот видишь», — и благодарно кивнул мне, а я подмигнул ему в ответ.

— Тут мы, тут, — сказала Катя и рукой позвала родителей подойти поближе.

Родители поспешили к нежно-розовой люльке. Мне было забавно наблюдать за их нетерпением и легкой неуверенностью. Такие смешные, совсем как дети.

— Ах, малюточка ты наша! — пропела мама, рассматривая внучку. — Здравствуй, Анечка, здравствуй, милая…

Отец застыл в двух шагах и с совершенной нежностью наблюдал за мамой. Ее глаза быстро наполнились жемчужными слезами, но лицо сияло так, что казалось в комнате стало светлее. Мама сложила на груди руки и глубоко вздыхала, умиляясь внучке. Я и сам расчувствовался при виде родителей. С появлением Ани меня вообще, честно сказать, многое  трогает. Даже неловко как-то.

— Подойди, Вань, — заметив застывшего отца, мягко позвала его мама.

Папа осторожно подошел к люльке и едва слышно ахнул.

— Совсем кроха, — прошептал он.

Я заметил, как трясутся его руки и понял, насколько для него это волнительный момент. Мама мягко взяла отца за запястье и аккуратно направила его к малюсенькой ручке внучки.

— Осторожно, вот так…

Шершавый, загрубевший от долгой работы, с глубокими морщинками палец отца и бархатная, хрупкая ладошка Анюты встретились. Отец снова кротко ахнул, а мама положила седую голову ему на плечо.

Момент казался настолько волшебным, что я боялся произнести и слово. Я молча наблюдал за родителями. В их глазах я видел абсолютное счастье. Я понимал, что это не просто встреча дедушки и бабушки с внучкой, это нечто большее. То, ради чего они трудились, переживали трудности, оставались верными другу другу, привело их сюда, к этой нежно-розовой люльке, к этому новому смыслу.

В момент всепоглощающего счастья мне хотелось громко плакать от осознания этой прочной, вечной любви, имя которой — семья.

***

— Еще одну. Давай, последнюю, — тяну я ложку с кашей к его рту.

В доме  свежо и пахнет ромашками, которые принесли мы с Катей. Мама суетится на кухне, попутно рассказывая что-то Анюте. Я не знаю о чем они болтают, но дочкин звонкий смех разливается по всему дому и я понимаю, что им там вдвоем хорошо.

— Вот так, молодец, — я ставлю тарелку на прикроватный столик и поправляю под отцом подушки, чтобы он смог лечь.

Потом я сажусь рядом, уже зная, что будет дальше. Отец растеряно смотрит на нас с Катей, пытается что-то сказать, но будто боится. Я думал, что привык, но сердце продолжает всякий раз сжиматься до боли в груди при виде такого беззащитного, слабого папы. В его глазах плавали вселенский испуг и тотальная потерянность.

— Извините… — наконец заговорил он хриплым голосом и я слабо улыбнулся. — Скажите, как вас зовут?

Каждый раз он задает один и тот же вопрос. Можно ли к этому привыкнуть? Можно ли свыкнуться с тем, что отец меня не помнит? В первые разы было катастрофически тяжело. Я уходил в ванную и, задыхаясь, тихо плакал, пока мама не начинала тихонечко стучать в дверь. «Все будет хорошо», — говорила она мне, но это «хорошо» все никак не случалось. Я чувствовал себя по-настоящему одиноким. Я узнал, что можно тосковать не только по прошлому, но и по настоящему. По настоящему, которое украла болезнь.

Я смотрю на Катю и вижу, как в ее грустных глазах начинают блестеть слезы.

— Простите, я сейчас вернусь, — тихо бормочет она и выходит из комнаты так, чтобы отец не видел ее лица.

Кате тоже тяжело. Она очень привязалась к отцу. Ее боль — не просто боль наблюдателя. Папа стал и ее отцом тоже. Ее слезы льются за нас двоих, она выплакивает и свою, и мою боль.

— Меня зовут Миша,  — говорю я спокойно, зная, что через пару дней скажу это снова.

В комнату забегает Анюта и ловко запрыгивает ко мне на руки. Я глажу ее по голове, а она, стесняясь, смотрит на дедушку.

— Это дочка ваша, да? — оживляется отец. Несмотря на то, что Аню папа тоже не помнит, он каждый раз смотрит на нее теми же глазами, как тогда, при первой их встрече.

— Да. Моя Анюта, — отвечаю я и целую дочку в макушку. Она хихикает и утыкается головой мне в шею.

— У меня тоже сын есть! Замечательный мальчишка, но хулиган он у меня, драться любит…

Папа указывает худой трясущейся рукой на фотографию, которая уже много лет стоит на столике рядом с кроватью. На фото маленький я и отец.

— Знаю, — только и отвечаю я, с трудом проглатывая подкативший к горлу ком.

Илл.: Дэниел Герхардс