I

Солнечный день в начале июня две тысячи одиннадцатого разделил жизнь нашей семьи. Утром отец, без двух лет шестидесятилетний дедушка на крепкой шее катал внучку. Ухватившись ладошками за пунцовые уши почти пятилетняя Маша уверенно правила к магазину игрушек. Шаг у дедушки ровный, размеренный, временами даже в галоп поднять получается, минут пять и будет ей подарок. Будто случайно прокладывает Маша дорогу, дедушка понимает и начинает ускоряться, набор кукольной посуды сам себя не купит, да вдруг он и вправду там один. Потом играли на детской площадке, забавы простые, но вдвоем обязательно что-нибудь придумывается, а если Маша устает бегать,  приходит время катания.

У каждой принцессы, особенно у маленькой, обязательно есть благородный скакун. У Маши это скаковой заяц, у него и проходимость выше и ехать куда мягче, чем в тряском лошадином седле. Главное – заяц добрый, заботливый и послушный, управляется поглаживанием по ушам, и видно с него так далеко, что даже букв на вывесках не разобрать.

Домой возвращаются пешком, держась за руку. Маша вытирает зайцу пот со лба, много проскакал, умаялся все-таки, нужно мороженное купить, а что сам не съест - ей отдать.

Скоро обед, Машу ждёт пятничная трапеза мышиной принцессы – салат, суп и каша с горшочке. Пломбир со сгущенкой подождет в холодильнике, проснется, будет ей полдник. А дедушка поедет домой, выходные закончились, завтра на работу, там и не такие тяжести таскать приходится, снова приедет он через две недели.

Обычно я везу отца на автостанцию, оттуда он рейсовым автобусом добирается до маленького городка в полусотне километров от Донецка. Сегодня обеденного перерыва у меня нет, поэтому ехать ему с пересадкой. От предложенного женой обеда папа отказался, уже дома с мамой поужинают. Сунул в кармашек внучкиной куртки аккуратно свернутую десятигривневую банкноту. Посмотрел сквозь приоткрытую дверь на спящую в обнимку с плюшевой белкой Машу и засобирался на остановку. Такси отец не признает категорически, сказывается не растраченное советское воспитание. Скоро придет троллейбус, поездки на нем отец называет предпенсионной подготовкой.

Скрипящий, пахнущий рассохшейся кожей, насквозь продуваемый пыльным дорожным ветром, ветеран городской общественной езды неторопливо катил вдоль улицы, подбирая вынужденных экономить на всем, пенсионеров. Бывало, выехав на прямой и ровный пятикилометровый участок шоссе, кто-нибудь из молодых водителей пытался выжать из реликта электротранспорта давно оставленную в прошлом скорость. Троллейбус начинал вибрировать первобытной, потусторонней дрожью, дребезжащими голосами пассажиры начинали совестить водителя, кондуктор голосом адской королевы кричала, что обойдется, еще никто на этом троллейбусе не убился.

Отец встал на заднюю площадку, через стекло он махал прижавшейся к окну Юле. Стонущий звук резкого торможения дополнился собачьим визгом и звоном падающих троллей. Жалобно повизгивая, дворовая собачонка вертелась на тротуаре. Непонятно зачем метнувшись через дорогу, и едва избежав смерти, она почти уже пришла в себя и уверенным лаем отбрехивалась от шипящего мата кондуктора. Через пару минут, покачиваясь и поскрипывая, троллейбус пополз дальше.

Телефон в тот день я забыл в машине. На случай неотложной связи у домашних был номер регистратуры. Запыхавшаяся регистратор виноватым тоном рассказала, что звонила жена, дома что-то случилась, трубку пришлось положить, хоть и лето, но вызовов хватает.

Пропущенных вызовов было около десяти. Звонил отец, потом мама, потом Юля. Я позвонил жене, в сложных ситуациях лишь она могла говорить спокойно и по делу.

II

Автобус, который вез отца домой, набился пассажирами под нижние ступени дверей. Норма прибыли заставляла забыть о правилах безопасности, обладатели кассовых билетов сгоняли заплативших за проезд водителю. Свое место у окна отец уступил беременной студентке, сам ехал стоя, держась за поручень рядом с водителем. На остановках людей прибавлялось, перед последним десятком километров пути облепленный множеством рук поручень походил на мачту штормового парусника.

Спортивный автомобиль вывернул из-за встречного автобуса, как собачонка из подворотни. В критической ситуации человек действует инстинктами, водитель крутанул руль вправо, автобус на полном ходу врезался в припаркованный на обочине грузовик.

Всего пострадало девятнадцать человек. Потом отец говорил, что единственная хорошей новостью тогда было то, что сидевшая на его месте беременная осталась цела и невредима. Самого его без сознания вытянули через разбитое окно, ударом заклинило двери, в панике выбирались как могли, водителя с перебитым позвоночником достали из кузова грузовика.

Пока мы ехали, Юля пыталась связаться с отцом, телефон абонента был недоступен. Не скрываясь, я материл свою забывчивость, жена просила ехать медленнее и успокаивала по телефону маму. Я краем глаза наблюдал, как работает кризисный психолог, ровный голос жены действовал успокаивающе, хаотическая пляска мыслей в голове сменилась их невеселым хороводом.

В больнице, где меня учили быть врачом, двор был забит родственниками пострадавших. Освоенным десятилетие назад потаенным маршрутом пробрались с женой в приемное отделение.

Отец сидел на больничной каталке с лежанкой, спиной опираясь на кафельную стену. Юля говорила потом, что его загорелое лицо было серовато-бледным. Испарину на лбу и сжатые в линию губы я увидел потом. Сразу был заметен раздувшийся, багрово-синюшный локтевой сустав правой руки, согнутый почти до предела и прижатый к груди.

- Ты пить хочешь? Тебе обезболивающее кололи? – кинулся я к отцу.

На пороге главный врач, собрав остатки сорванного голоса, отбивался от наседавших родственников пострадавших. Поняв, что отбиться в одиночку не выйдет, он решительно выставил перед собой старшую медсестру приемного отделения и развернулся к нам.

- Десять лет прошло, а ты совсем не поменялся, что интерном тебя вечно найти не могли, что сейчас.

У хирургов такие вот способы поддержать и успокоить.

- Маме позвони, скажи, что со мной все хорошо, - сквозь припухшие глаза смотрит виновато отец. – Я её номер наизусть не помню.

Набрав абонента, приложил трубку к его уху. Говорили они недолго, голос у отца был твердый и спокойный. Главврач потянул меня в сторону, Юля осталась держать трубку.

Отцу нужно было делать рентгеновские снимки. Локоть, как любил говорить заведующий травмой – помойная яма травматологии, как ни старайся, а результата нет. Кости сопоставили, соединили, все ровно, красиво, а сустав не работает.

Высокий, худой, с тонкой щеточкой усиков, за глаза его называли ЧП – человек-пулемёт. В кабинете мог высказать в глаза кому угодно все что думал, даже главный врач не рисковал лезть на рожон, случись скандал, хорошего травматолога не найти, а кандидатов на медицинское царство – всегда живая очередь.

Снимки нужно делать в разных проекциях и нескольких суставов, только тогда ЧП сможет решить, когда и каком объеме будет операция. Если повезет, функция конечности частично восстановится. Медицина наука неточная, сам понимать должен.

- Гарантии не дает и гонорары не возвращает, - механически добавляю любимую поговорку здешнего анестезиолога.

Растягивать во время рентгеновской съемки в разные замысловатые позы избитое тело и переломанную руку придется мне с Юлей.

- Его еще подколоть можно?

- Да никто его не обезболивал, у него сотрясение мозга, разве что крикаином уколоть, или зубы заговорить, говорят помогает. Он вообще хорошо держится, мужик спокойный, молчит, терпит. Раз только за беременную спросил, успокоился и сидит дальше. Остальные здесь с ушибами пол слезами обливали, у одного стеклом бедро порезано, на два шва дела, он без конца в обморок падал. Что за мужик пошел?

Грузный, похожий на разбуженного от спячки медведя, главврач тяжело вздохнул.

- Мечутся все, как с поносом, одни в областную травму поехали, другие в Макеевку, один вообще в Донецк, грязно ему у нас, понимаешь. А батька у тебя правильный, настоящий мужик. Не ноет, работать не мешает, видит, что в мыле все, ждёт спокойно своей очереди. Жаль ты не в него, все тебе тут плохо было, а в Донецке медом намазано оказалось, да? Теперь вот сидишь в поликлинике, штаны просиживаешь…

Рассказывать, что поликлиника у меня была только для стажа, основной доход приносила практика в частном медицинском центре я не стал. Любой, кто из стационара и статуса оперирующего врача переходил в поликлинику, становился для него кем-то вроде сухопутной крысы в глазах просоленного морского волка. Руку подать можно, обсуждать особо нечего.

Юля выпорхнула прямо перед нами.

- Ой, а Дима столько хорошего, про Вас рассказывал, так многому его здесь научили, говорил.

- Это чему, например? – настороженно смотрит на неё главный врач.

На интернатуре в маленьких районных больницах учат главному –разговаривать с коллегами и пациентами, слушать и слышать, понимать, зачем кто пришел и чего хочет. Знать от кого можно принимать в благодарность и что, а от кого ни под каким соусом. Если освоить эту науку, все будет ладиться, когда нужно прикроют, помогут. Не делом так советом. А руки хирургу время поставит, если он хоть немного обучаемый. Любимой поговоркой главного врача была: «Плох тот хирург, который ходит в магазин за коньяком», при этом сам он из-за диабета не пил уже лет двадцать.

- Ваши три правила Настоящего Хирурга, - голос у жены торжественно-приподнятый, словно я эти правила перед зеркалом по утрам ежедневно без выходных нараспев повторяю.

Не дожидаясь вопроса, Юля продолжила: - Не прятать окурки в горшки с цветами, не мочиться в рукомойник, не спать с медсестрами на диванчике дежурного врача.

- Запомнил все-таки, - подмигнул главврач Юле. – Характер бы тебе, как у твоего батьки, был бы из тебя настоящий хирург. А так, катишься по жизни как этот, про которого, когда салат на новогоднем дежурстве крошат, кино показывают.

Десятилетия новогодних праздников, прожитых на работе все же берут свое. Это в брюшную полость доступ прокладывается долго и тщательно, салат к праздничному столу хирург высшей квалификационной категории под руководством опытной медсестры нарезает минут за семь, в зимнее время, под рюмку коньяка, за десять. Пощелкав пальцами, он выдохнул и потянул нас с женой в сторону рентген кабинета.

Следующие полчаса прошли поминутно. В плотных резиновых фартуках со свинцовыми пластинами, под скрипучие команды рентгенолога мы с рентген-лаборантом растягивали отца перед проекционным экраном.

Происходящее напоминало описанную Гоголем казнь запорожцев, только наоборот. Рентгеновский аппарат был старым, вывернуть трубку и кассету под нужным углом не получалось, приходилось выворачивать пациента, предварительно уложив его на себя и сунув пленку в кассете между нужных суставов, плотно прижавшись друг к другу.

Всю эту медицинскую пытку отец вытерпел молча, стараясь короткими движениями помочь мне и улечься так, чтобы удобно было двигать по короткой дуге трубку рентгеновского аппарата, почти упирая её в суставы.

Юля сидела рядом, шептала ему в ухо, что все обязательно наладится, рука заживет, заработает, он много раз еще приедет и пойдет гулять с Машей, и будет вырезать ей из дерева фигурки зверушек, и обязательно вырежет лисичку для самой Юли, мы даже набор резцов уже заказали. Отец молча кивал, иногда даже улыбался ей.

Когда все закончилось, отца уложили на застеленную Юлей койку рядом с окном, за которым беззвучно порхали летучие мыши.

Здоровой рукой он жал наши руки, просил не тревожить на вечер маму, о не рассказывать ничего плохого Маше, которую, как и мы, он звал мышкой.

Ему все же укололи обезболивающее и он стал засыпать.

III

В кабинете ЧП развешивал передо мной снимки на молочном экране негатоскопа.

Отломки костей были скрещены наподобие кортиков на пиратском флаге прямо в полости сустава. Собрать сустав заново, даже если и получится, то в качестве декорации, пальцем в носу поковырять получится, а вот ширинку застегнуть уже нет.

- Он всегда платком пользуется, а второй для других носит, - механически отвечаю ЧП.

- Это я для примера, чтобы ты же мне потом не предъявлял, что рука у отца не работает.

- Да понимаю я все, разницу между структурой и функцией на втором курсе преподают. Все, как есть рассказали. Я за операцию что должен буду?

ЧП резко вдохнул, потом посмотрел на Юлю и махнул рукой.

- Совсем там в Донецке подурели все. У меня что случись, ты бы с меня что взял?

- Простите, это я от случившегося отойти не могу. Не судите строго, я же прямой потомок Буратино, по линии отца конечно.

- Вот и будь деревянным в нужном месте, а здесь голову включай.

Операцию запланировали на следующий день. В отличии от ЧП анестезиолог взял у меня сотню долларов, добавив, что это как с коллеги и только на лекарства.

Убаюканный анальгетиком отец спал. Уходя из палаты Юля оставила на прикроватной тумбочке купленного в буфете сдобного зайца с вареньем, на подставленном под фигурку листе бумаги крупными буквами набросала – ОТ МЫШКИ.

Теперь на ужин к маме. По дороге зарулили к однокласснику, он командовал взводом ДПС, оформял происшествие.

- Папу твоего, когда достали, он глаза открыл, меня узнал, про дочку расспрашивать начал, даже вспомнил в какой класс ходит, понимаешь, почти год не видел и все вспомнил. Я его тоже за внучку расспрашивать начал, а он ответить не успел, сознание терять начал.

Разговорчивого капитана милиции пришлось переводить в нужное русло. Выяснилось, что в спортивной машине сын одного из донецких прокуроров ехал на море.

- Он девок, одногруппниц своих за вещами свозил, и назад ехал, топил конечно, чтобы к вечеру на пляж успеть. Когда все случилось, нам сразу позвонили, свидетелей привезли, в общем водилы автобусов крайними оказались. Уже не я дальше оформлял, из Донецка транспортный отдел приехал.

- Справедливости, выходит, не видать?

- Попытаться можешь, если билет есть, копейки по страховым выплатам будут, мудака этого все равно не прижмешь, если найдешь номер позвонить, поговорить по-человечески, может согласится чем-то помочь.

Напоследок он рассказал, что с нового года переводится в участковые. Противно работать на трассе, слишком много развелось водителей с нужными визитками, перед которыми холопом навытяжку стоять приходится. А когда устраивают такое, как сегодня, вообще погоны спрятать хочется.

Житейская мудрость советует не верить слезам проституток и правоохранителей, но его я знал давно, сейчас все было похоже на правду.

IV

Через десять дней отца выписали из больницы, еще через пять дней ЧП снял последние швы. Прижатая к туловищу рука напоминала стрелки часов – плечо стояло строго на двенадцать, предплечье медленно открывалось до десяти минут.

Через третьи руки (это сладкое для украинских медицинских чиновников слово – коррупция) удалось договориться и отца госпитализировали в областную больницу восстановительного лечения. Лечащий врач хорошо знал ЧП, сначала он долго смотрел на рентгеновские снимки, потом на длинный от середины плеча по середины предплечья шов.

Реабилитация включала в себя ограниченную стальными пластинами, скрепившими отломки кости, физиотерапию, массаж и, как её называли сами больные, разработку. Последняя состояла из крайне болезненной процедуры выполнения упражнений на специальных тренажерах. Увеличивая количество подходов и число раз, сокращая время отдыха медсестра добивалась открытия сустава на один-два градуса. После сеанса повышалась температура, рука болела от ногтей до ключицы, но каждый день, на протяжении трёх недель отец приходил точно к назначенному времени. Мы купили ему несколько футболок с веселыми зайцами, в конце каждой процедуры футболка была мокрой от пота.

Через двадцать один день, когда пришло время ехать домой, кисть уверенно показывала первую четверть часа.

Повторный курс был показан не ранее чем через месяц. Каждый день, пока мама была на работе, отец катал по столу пластилиновых колобков, двигал детские машинки, тонким слоем раскатывал тесто (так часто вареники родители никогда не ели), связывал канат из ниток и насколько мог хозяйничал по квартире. Из резиновых лент он изготовил вожжи, которые зацеплял за ножки дивана и растягивал с каждым днем сильнее.

Через месяц, я привез его в реабилитационный центр на новый курс. Заведующий встретил его как доброго знакомого. Оказалось, вернувшись домой, многие бросают упражнения и все возвращается к исходному уровню. Борьба за то, чтобы рука раскрывалась еще на десять градусов заняла три месяца. Почти перед новогодними праздниками в выписке из истории болезни впервые прозвучала фраза об амплитуде движений в суставе свыше ста градусов.

В каком-то тайном месте Маша и Юля раздобыли старую советскую форму для леденцов, где кроме стандартного петушка, звезды и рыбки, гордо сидел заяц.

Карамельный сироп погубил кастрюлю, но когда из формы на деревянной палочке, Маша достала седьмого, переливающегося пламенем осеннего листа зайца, отмывание кухни казалось пустяком и мелочью.

- Это тебе за терпение и стойкость, - Маша отдавала леденцы по-одному за каждый пережитый после аварии месяц, - орден Осеннего зайца. Очень высоко ценится. Ты к весне совсем поправишься, мы тебе орден Весеннего Зайца вручим.

- А чем же он отличается от ордена Осеннего зайца?

- Ну что ты, дедушка? Орден Осеннего Зайца красный, орден Весеннего Зайца зеленый, это же совсем просто.

Весной, после нескольких курсов реабилитации, отца направили сначала в судебно-медицинскую, затем на медико-социальную экспертизу.

Мой бывший декан помог с судебно-медицинской экспертизой, отцу установли именно ту степень увечья, которая и была. С медико-социальной комиссией обстояло куда хуже. Знакомых там не было, отцу продлили лечение еще на сто двадцать дней. В последний раз я отвез его в реабилитационный центр и обратно. ЧП, писавший заключение на повторную комиссию, довольно жал отцу руку.

- Год прошел и амплитуда в суставе сто шестьдесят градусов. Перед комиссией только сильно стараться не нужно, группу не дадут и больничный уже не откроют, а с такой рукой, куда там работать. Через годик-другой приходите, сниму железо, еще пару раз на реабилитацию съездите и все, дальше уже как будет.

Отцу назначили третью группу нетрудоспособности и пенсию по инвалидности. Звонить виновнику аварии он категорически отказался: - Я не попрошайка, проживем, нормально все будет!

Резьбу по дереву пришлось оставить, лисичка, уже наполовину вырезанная, так и осталась в плену у полена.

Удалять стальные пластины из руки планировали осенью две тысячи тринадцатого. Сначала выяснилось, что у ЧП последняя стадия онкологического заболевания и такую операцию он уже не осилит. Потом, за пять дней до Нового года не стало моей бабушки. Вместо праздников дни проходили под оглушающий визг очередного майдана, безумные крики и пляски которого рождали ожидание приближающейся беды.

В начале марта позвонил ЧП. У него есть толковые коллеги, в Харькове, они железо из руки вынут, рану пролечат и реабилитацию проведут.

- Но их отблагодарить нужно будет, - виновато замолчал он в трубке.

В крупных городах Украины, где практически все врачебные места продавались и покупались, рассчитывать на бесплатную помощь, еще и узкого специалиста в крупной клинике не приходилось.

Сумма оказалась куда меньше ожидаемой, видимо ЧП там уважали.

С будущим лечащим врачом мы обговорили дату госпитализации, необходимый пакет документов, сроки лечения и реабилитации.

- Видите, во всем есть хорошее, Вы же давно уже хотели в Харьков поехать, посмотреть, что там со времен студенчества поменялось. Вот и будет такая возможность, будете вдвоем по городу гулять, нам тут потом расскажете, - настраивала отца на поездку Юля.

За два с половиной года после травмы он свыкся с пластинами в кости и теперь боялся, что кость снова сломается, а собирать её уже некому.

В квартире отец оборудовал себе уголок со стойками для отжимания, гантелями, резиновыми лентами, гирями и даже гимнастической палкой, изготовленной из черенка лопаты.

Он освоил новый, заячий галоп, и как раньше лихо катал подросшую внучку. К нашему возвращению Маша обещала приготовить пирог с капустой, правда под руководством бабушки, все же задача предстояла сложная.

От заячьего братства Маша торжественно подарила дедушке белого плюшевого зайца в синем шарфе, символ только что прошедшей Олимпиады.

Еще в дорогу я вез новость, которой при случае хотел порадовать отца – в конце года у него родится внук или внучка. Срок беременности ещё совсем маленький, и пока все держится в тайне, даже от будущих бабушек.

V

Как доехать до Харькова я хорошо понимал. Через Артемовск, Константиновку и Дружковку доезжаем до Краматорска, там небольшой перерыв, главное, проскочить пост ГАИ в Славянске до вечерней пересменки, это примерно в двадцать часов, потом Изюм, Чугуев – и мы в Харькове. Переночуем в гостинице при клинике, на следующий день все и закрутится. Трудностей в дороге не предвиделось, машина была обслужена, заправлена, спать легли рано, на работе я выговорил три недели отпуска. Выезжаем после обеда, небольшие дела все же придется утрясти, трасса будет свободна, доедем спокойно. По всем радиостанциям сейчас завывание на казенном языке, перерываемое выдаваемым за аналитику бредом, поэтому в дорогу заранее припасен диск с проверенными дорогой мелодиями, лишние слова портят музыку и мешают в пути.

Мы выехали, когда яркое мартовское солнце стало наливаться тянущей к земле краснотой. Дорога сухая, чистая, асфальт относительно свежий, едем потихоньку.

В очередной раз проговариваю отцу, крепко держащему в руках белого зайца, что кости давно срослись, если снять пластину, то никакой белы не случится, рентгеновская плотность кости в месте перелома даже выше возрастной нормы на десять процентов.

- У тебя кости белые и здоровые как этот заяц. Ты на него посмотри, даже он уверен, что все хорошо будет. А когда назад ехать будем я тебе новость одну расскажу, приятную.

- Это почему так? Что за тайна такая?

- Да не тайна, а сюрприз, Юля с Машей так сказали, когда назад ехать будем, тебе рассказать.

Уже стемнело, когда мы въехали в Краматорск. До славянского поста ГАИ километров тридцать, полчаса езды, есть время на кофе и туалет, останавливаться на трассе по таким поводам не люблю, да и опасно.

Мы присели на втором этаже большого супермаркета, вытянутого вдоль трассы. Отец пил чай с лимоном, я прихлебывал кофе, разломанную на кусочки плитку шоколада ели вдвоем.

Большая плазменная панель показывала полного лысого мужчину с нервно поджатыми в самом низу небритого лица губами и бегающими глазами. С нервным придыханием, коверкая украинские слова он рассказывал, как победившее добро беспощадно искоренит пережитки старого режима, а, главное, обязательно вернёт назад Крым, потому что весь мир считает его украинским, по-другому и быть не может. Он безостановочно вспоминал про свет и добро, которое поедет по всей стране, чтобы принести людям новую жизнь. Хотелось переключить канал, остальные посетители спокойно смотрели в свои чашки и тарелки.

- Можно, я лучше чай в машине допью? А то нудит так, что весь вкус отбивает.

На первом этаже почти перед распахивающимися на свежий весенний воздух дверями в плечо мне уткнулся мужчина, одетый в короткую черную куртку из плотной кожи и такую же кепку с блестящим стальным черепом-кокардой. Кепка своей странной формой напоминала открытую банку кильки.

Примерно моего возраста, худощавый, с давно небритым лицом, болезненно блестящими глазами, покрытыми паутиной сосудов, дышащий мне в лицо суточной смесью винного перегара. Икнув, он кивнул и вцепившись в мое плечо стал шарить глазами по моему лицу.

- О, камрад, сколько лет, сколько зим прошло, а ты как был лошком из пригорода, так им и остался.

- Уважаемый, ты обознался, иди домой, проспись, - на конфликт нарываться совсем не хочется, еще и отец рядом.

В целом, типаж известный. Многодневный запой, нужна очередная бутылка, или пакет с дешевой бормотухой, будет громко кричать, цепляться и канючить пятерку. Плохо, что охрана не реагирует, в других местах таких ведут в подсобку и воспитывают до момента, пока приедет милиция.

- На, помни мою доброту, купи себе добавки, выпей, - пьяных я терпеть не могу, непонятно, что у них на уме, от любого зла легче откупиться.

- Себе её засунь, - облизав растрескавшиеся губы, пьяный уставился на меня. – Ты меня вправду не узнаёшь? А если так?

Сняв кепку, он сдвинул слипшуюся засаленную прядь. Перед самой кромкой волос на лбу тянулась линия рубца с точками швов по бокам. Такой шов был у моего соседа по общежитию, которого я шил прямо в комнате после попытки ограбления, когда совсем неспортивный Роман, словно заяц от собак удирал подворотнями от почуявших наживу донецких гопников. Лоб он рассёк, продираясь сквозь дырку в проволочном заборе.

Вечер встреч и воспоминаний сейчас был совсем неуместным. Отец настороженно рассматривал Рому, спрятав зайца под мышку.

- Теперь узнал, - делая вид, что вытираю зачесавшийся нос аккуратно обнюхиваю пальцы после рукопожатия. Рука пахнет дорогим парфюмом.

– Поменялся ты сильно, Рома, раньше ты как-то покрупнее был, - неуверенно начал я.

- А теперь исхудал, волка ноги кормят. Это ведь ты всю жизнь у родителей на шее просидел. Пока учился поехал на выходных домой, сумку с продуктами привез и спокоен. Закончил интернатуру, и родители тебе квартиру купили, денег дали, чтобы у тебя в Донецке место было, только ты бесталанный оказался, из стационара в поликлинику вылетел, вместо рук языком и ручкой работаешь. Правда?

- Ну, допустим, - я пытался аккуратно подавать знаки охраннику, если избавляться от пьяного знакомого самому, драка неизбежна, поездка будет испорчена бесповоротно.

- Вот, хорошо тебе, завидую, потому и говорю такое, прости, не со зла, - кивнув самому себе, продолжил Роман, - а на меня после медколледжа мать с отчимом рукой махнули, живи как знаешь. Заняты были, ртов много, а денег мало. И вечный срач в квартире, заходить противно.

Качнувшись назад, Рома отцепился от моего плеча. Подмывало, коротким ударом снизу в челюсть отбросить его назад, и, развернувшись, уйти. Покачиваясь, Рома уперся в стену.

- Да ты не злись так, аж лицо сводит, ты просто по каждому чиху с родителями бежал советоваться. Помню, когда жениться решил, прибегаешь, весь светишься, родители разрешили. Хотя понимаю, и до сих пор сам хочу так же. Респект, - развернулся он к отцу, неодобрительно глядя на зайца. – Вы у него раньше там, высоко, на пьедестале мраморном были. Примером во всем, много рассказывал. А правда чемпионом страны по боксу были? Всегда мечтал кому-нибудь в морду дать, от драки ухожу, смелости не хватает, да и сил тоже.

- Союзной республики, и в боксе думать надо, к противнику с уважением и вниманием относиться, сейчас бокс не тот, нет спортивной культуры – начал было отец любимую тему. - А напился-то так зачем?

- А, это…- Роман икнул и махнул рукой, неодобрительно косясь в сторону зайца, - квартира у меня в кредите была, поехал на майдан врачом денег заработать, моя, уже бывшая, сначала фыркала, а потом смирилась, все же шанс вырваться из безденежья. Там народу много всякого было, в общем сам не помню, как меня закрутило, стал я там с одной подживать, а она тут узнала. Приехала, я ей денег дал, а она в глаза посмотрела, аккуратно деньги в рулон свернула, резинкой собрала, в карман мне положила, пуговицей застегнула и уехала. Я сначала за ней рвануть хотел, а потом понял, что таких денег больше в жизни не увижу, махнул рукой и остался. Вернулась бы или нет – ещё вопрос, а квартира теперь точно моя.

- Из-за неё пьёшь? – судя по щетине пьёт он не меньше двух недель, для любовной драмы все же долго.

- Понимаешь, я хотел поговорить, когда вернулся, да какое там, она дочку забрала и уехала в колхоз под Луганском, откуда родом. Приехал туда, меня бывший тесть с лестницы выкинул, а хуже всего дочь на меня так смотрела… - он зашевелил пальцами.

- Как на изменника и предателя, - неожиданно становится его жаль. Жену он похоже особо не любил, забеременела - пришлось жениться, тестя боялся, а родившуюся в середине выпускного курса дочь обожал. Любимым их общим развлечением было щекотать его двухдневной щетиной маленькие ступни, а потом целовать пяточки, специально не брился.

- О, тебя тоже взяли и бросили, - хихикнул Роман.

- История у тебя не новая, у вахтовиков случается. Я в одном кабинете с урологом работаю.

Пора было как-то сворачивать разговор. Роме явно хотелось порцию внимания, сочувствия и крепкого алкоголя.

- А на майдане этом что было, рассказать можешь? – не вовремя влез с вопросом отец.

Роман хмыкнул и махнул рукой.

- А что было? Кто-то как я копейки заработал, кто-то взрослые деньги поднял, кого-то развели как лошков из села. А кто-то, совсем большой и серьезный, все сливки снял и останавливаться не будет. Беспредел будет, и долго еще. Поэтому, зайца этого лучше спрячьте, нарветесь где-нибудь, не отвертитесь. Сложное сейчас время, уехать лучше.

- А куда уезжать? За какую границу? И как твои родители останутся? А с ними внучка общается? – отец явно взволнован и говорит рывками.

- Дядя Вова, - нараспев тянет Роман, - не нужен я никому, живу сыном нелюбимым, потому так и выходит. И внучка им не нужна, ни сейчас, ни раньше. Она, когда маленькая была сколько болела, хоть бы раз приехали с ней посидеть, упахались на пенсии, все жена сидела, бывшая…

- А ехать, - продолжил он, шмыгнув носом, - понятно куда, за забор, в Россию, где мы еще нужны?

- Как так? Сначала майдан, потом Россия? А что ты людям скажешь? – пытаемся пробраться сквозь дебри пьяной логики.

- А кто спрашивать будет? Кому это нужно? Врачи в России нужны. Да и вообще – рыба ищет, где глубже, а человек там, где больше рыбы.

Отец протянул Роме остывающий стакан с чаем.

- Выпей вот, и иди домой, завтра проснёшься - в нормальный вид себя приведи. Как ты только на работу ходишь?

- Да отпуск у меня… Заканчивается, - Рома медленно отхлебывал из стакана. – Сладкий… С лимоном… Спасибо, дядя Вова, от души. Сейчас на утро себе порошок куплю и пойду. А ты, Димка, собирай домашних и уезжай, все равно ничего хорошего тут не будет, еще минимум пару лет.

Покачиваясь, он побрел в конец ряда касс, где мигала зеленым крестом аптека.

Было гадко, словно по случайности в темноте надел после душа чье-то давно ношеное белье и вышел в нем в ярко освещаемый коридор. Вместе с Ромкой пережили мы кражу вещей из комнаты, выселение из общежития после конфликта с соседом-арабом, наше распределение, мою свадьбу и рождение его дочери. И даже наш с Юлей переезд в первую однокомнатную квартиру, куда мы приехали на троллейбусе. Ромка, пыхтя таскал сумки с пожитками, а потом на новоселье, даже не пригубив рюмку, убежал домой на вечернюю прогулку с дочкой. Увидеть его таким я был совсем не рад. И совсем не готов был услышать, что практически всего в жизни добился благодаря родителям, что было чистейшей правдой.

VI

Закурив, я остановился возле ярко сверкающей в фонарном свете пепельницы. Отец стоял метрах в пяти справа, перебирая в руках кепку. Приседая на задние лапы и сметая хвостом пыль к нему подошла рыжая собачонка. Остановившись на расстоянии двух пинков, она часто заморгала отцу в глаза.

- Хорошая, не кормят тебя тут, и малыши ждут, тоже голодные, погоди, сейчас, - засуетился он к распахивающимся дверям, - поговори с ней, чтобы она не ушла.

Присев на корточки, я стал гладить собаку по холке. Поставив передние лапы мне на колени, она подставляла мне вытянутую морду, пытаясь поймать мой взгляд. Я гладил впалые собачьи бока, шею, тщательно обходя ладонями живот. В детстве я мечтал о такой собаке – небольшой, крепко сбитой с умными глазами и гладкой короткой шерстью. Родители не соглашались, в нашей маленькой квартире только собаки не хватало. Потом я уехал в Донецк. Жизнь поменялась и стала болезненно-взрослой. Душевного тепла хватало только для жены и дочки, живущих вокруг меня собак я совсем перестал замечать, суками часто припечатывал острых на язык подруг жены.

Собака смотрела в глаза и кивала. Мне стало стыдно, её выбросили на улицу, неизвестно что будет завтра с щенками, а она продолжает смотреть на людей открытыми любящими глазами и доверчиво идти к нам.

Принесенная отцом колбаса из субпродуктов, которую называли собачьей радостью, была съедена прямо из рук.

Присев между нами собака поскуливая переминалась с лапы на лапу.

- И не проси, забрать тебя не можем, не домой едем, да и щенки у тебя тут опять же, - погладив мокрую собачью морду, отец неуверенно пошел к машине.

Выбрасывая в урну салфетки, смывшие с ладоней память об общении с животным, я заметил, что Ромка, сидел на стуле перед аптечной кассой, глядя перед собой на сложенные на коленях ладони.

В машине зайца уложили на заднее сиденье, рядом с большой папкой медицинских документов.

Вдоль шоссе зажглись фонари, спереди и слева красно-голубым догорал день, справа и сзади наползала беззвездная темнота весеннего вечера.

Когда мы мягко выкатились с парковки, отец вкрадчиво начал:

- Ромка-то, хоть и пьяный, а дело говорит, кто знает, как дальше будет?

- Папа, как всегда было, так и будет. Серьезные дяди с большими кошельками померяются у кого толще и длиннее, соберут пенки с дерьма, договорятся и заживут дальше. Десять лет назад то же самое было, сначала кричали, махали кто чем, в основном флагами и за деньги, к трубе присосаться пытались, потом все затихло. Стали негров да индейцев в футбольные клубы шайками скупать, трусы поющие по юбилеям да по свадьбам выкатывать. По телевизору – шум, скандал, мордобой с матом, такие противники, что даже не верится, как потом друг у друга на яхтах да в поместьях отдыхают. Все это уже было, ничего нового. Пытаются одни шавки других из взятых в кредит будок перебрехать, пока хозяева из окон домами дружат.

- В тот раз такого не было, песни орали, флагами махали, богам непонятным тоже молились, но ведь не убивали тогда никого. А сейчас? Только и слышно, там кого-то избили, здесь выгнали. А ведут себя как? А милиция молчит, приезжает, смотрит и уезжает. И это только начало. Может прав Ромка? Он все-таки был там, видел, что творилось. Может уехать Вам, нормальной жизни тут точно не будет. Пока еще молодые можно попытаться в другом месте жизнь начать. Твои документы ведь в России признаются?

Отец выжидательно смотрит на меня.

- Мне от дороги отрываться нельзя, я вперед смотреть буду. Тут папа понимаешь какое дело… В одном Ромка крепко прав, хоть и спьяну, а в точку… Все, что у меня есть я получил благодаря тебе и маме – учеба, квартира, с Машей вот крепко помогаете и постоянно… И как я теперь, соберусь и уеду… На новом месте счастье строить? Документы признаются, и даже программы специальные есть, где размещают и жильем обеспечивают, только разве так правильно? Я тебя с мамой оставлю, Юля больную мать с братом, и чем я тогда от Ромки отличаться буду? Искать, где больше рыбы?

- Вам с Юлей о Маше думать нужно, случится сейчас что, начнутся новые девяностые. Поликлинику твою не закроют, а вот частный центр, - отец выразительно посмотрел на меня через зеркало салона, - где ты подрабатываешь, точно обанкротится. И что делать будешь? Как я тогда по заработкам, по вахтам ездить, ждать пока все образуется? Сейчас видишь какая обстановка нервная, банки должникам звонят, предупреждают, что, если доллар сильно вырастет, они проценты по кредитам тоже увеличат. А у тебя машина в кредите, угораздило.

- И уезжать мне очевидно на ней нужно, сложить все нажитое, в узел завязать, на крышу прикрепить и уехать. Кредит мы еще перед Новым Годом выплатили.

Отец повеселел, потом продолжил уже серьезнее: - Такого как в Крыму везения тут не будет, а порядки из Киева свои наводить сюда точно приедут, сам знаешь, что по ночам в городе творится, все эти поезда дружбы. Каждый день только и кричат: «Чемодан, вокзал, Россия!».

- Пусть кричат, поезд каждый день дважды через границу едет, один раз в Москву другой в Петербург. И хватит об этом, пожалуйста, сейчас другое время, девяностые прошли давно, два-три месяца и все успокоится, хотя Крыму, конечно, очень повезло. И вот что пойми, Маша будет куда счастливее здесь, с дедушкой и бабушкой… И со скаковым зайцем.

- А нам будет лучше знать, что вы там все вместе, тогда мы тут по-стариковски как-то протянем.

- Папа, ну зачем это как-то? Кому так лучше будет? Да непонятно, да тревожно, у нас главный врач на совещаниях на мову перешла, у Юли в школе трехцветный флаг, который с двухцветным скрещен был замазали и заставили учителей ролик записать, обращение к жителям Крыма с поддержкой их желания оставаться украинскими и уверенностью, что их скоро вернут. Они на мове полдня репетировали, а нормально все равно не получилось. Я все понимаю, а только жить нужно всем вместе, рядом, так правильно будет, по-настоящему. И с Юлей я разговаривал, она также думает.

Получив ответ на вопрос, который не успел задать, папа по-ежиному фыркнул.

- Ты заяц, а не ежик, попробуй по заячьи сказать.

Отец, улыбнулся в зеркало, я прибавил газу, еще пару часов и мы на месте.

VII

Перед постом ГАИ в Славянске рядом с большой заправкой, скорость пришлось снизить ровно до установленных сорока километров. Днем здесь шла бойкая торговля, на стилизованных плетнях и деревянных столах разложены были керамические кастрюли и другая посуда местного производства, тут же торговали грибами и вареньем из еловых шишек. В километре отсюда, умело спрятавшись в кустах, успешно продавали за полцены штраф зазевавшемуся водителю. Проехать мимо поста хорошо, но знак ещё сохраняет действие. Деньги, вложенные в водительское удостоверение, исчезали сами собой, руки инспекторов никогда не опускались к карманам, магия коррупции оставляла далеко впереди цирковое фокусничество.

Сейчас торговый ряд был пуст. Прозванное на жаргоне батискафом здание поста светилось свежей покраской в цвета флага, на крыше их было развешено сразу несколько. С включенными сигналами линейная машина была развернута фарами к водителям. Сбоку был припаркован микроавтобус. Все вместе это странно напоминало инопланетную реальность, еще полгода назад, когда я ехал здесь по делам, тут все было куда приземленнее.

Когда из-за мигающей красно-синими огнями патрульной машины вышел инспектор и ткнул в мою сторону полосатой палочкой, я был абсолютно спокоен. В обложке водительского удостоверения есть визитка, которая заставляет инспекторов, голодно облизнувшись, возвращать документы и желать счастливого пути. Но это на самый крайний случай. Я ничего не нарушил, машина исправна, водитель и пассажир абсолютно трезвы. Максимум багажник открыть придется, пусть полюбуется на новую запаску.

Приоткрыв окно, разворачиваю в сторону инспектора документы. Обычно четко звучит звание и должность, фамилию мямлят и сглатывают. Сейчас наоборот, четко прозвучала фамилия, звание, а должность он даже не стал говорить. Целый майор, и на трассе жезлом машет, становится неуютно. Такой всегда найдёт к чему прицепиться, мастерство, как и запросы у них растут со звездочками.

Кладу документы на колени, демонстративно вкладываю туда десятигривневую банкноту и возвращаю назад. Купюра сейчас исчезнет, мне вернут документы и поедем дальше, заодно и о других постах на трассе предупредит, это у них так дорожное братство работает.

Грустно оглядев усатое мазепино лицо, майор покачал головой.

- Выходите из машины, и пассажир тоже.

- Зачем? Я что-то нарушил? В чем причина моей остановки?

- Приказ тебе отдали, собирайся, вылазь, все узнаешь, - коверкая слова, засипел, вышедший из-за микроавтобуса небритый толстяк.

Из-за его спины боком высунулся худощавый невысокий мужчина, с мясистым носом и обтянутыми гладко выбритой кожей скулами. Подняв руку на уровне лица, он стал светить мне и отцу в глаза ярким фонарем.

- Майор, кто это такие? Зачем они мне в глаза светят? Почему я выходить должен? Я сейчас окна закрою и на горячую линию позвоню. В видеокамеру на углу все видно, за такой цирк с конями можно не только премии лишиться. Документы мои внимательно посмотри.

Аккуратно показываю ему заветную визитку. Он с пониманием кивает.

- Вижу я, все понимаю, но тут такое… Это, - он пощелкал пальцами, - общественные активисты, они содействие оказывают в предотвращении правонарущений и возможных террористических угроз. Издалека приехали, бумага у них от верхнего руководства…

- Какая бумага? Какого руководства? В каком законе это написано?

- А в каком законе написано, что свою страну любить надо, душу и тело за неё положить быть готовым? – худощавый говорил протяжно, вцепившись в меня глазами.

Я узнал их интонацию - карпатская «говирка» худощавого вместе с полтавской «балачкой» небритого толстяка дополнялись номерами их микроавтобуса, приехали они с правого берега Днепра.

- Давай, вылазь, показывай, что везешь, а то фары внезапно треснут, нарушение безопасности движения будет, машина на стоянку, а вы пешком поедете, - видимо, поражаясь своей способности так много говорить, толстяк громко захихикал.

Типаж полтавско-житомирской сельской гопоты, цепляющейся по мелочам, и убегающей, визжа о помощи, при первой угрозе мне уже приходилось встречать. Приехав на учебу в большой город, рано или поздно они добредали до зоопарка. Согласно странному сельско-хуторскому поверью именно там можно было встретить состоятельную грудастую городскую девку, которая сразу же звала в гости, кормила, поила, отдавалась, всегда почему-то на шелковом одеяле, после чего содержала героя до его отъезда на засранный хутор, часто еще и бежала со слезами за разваливающимся автобусом, умоляя вернуться. Не найдя ни в одном из уголков зоопарка обеспеченной нимфы, хуторской мечтатель начинал громко сетовать за потраченное впустую время, лучше бы взял пива и два беляша. Потом, видимо, чтобы хоть как-то скрасить уходящий день, в мирно сидящих в клетках животных летели грязь, палки и камни.

Безнаказанность порождает вседозволенность, в ответ на рычание, рев и визг неслось довольное хуторское ржание. Если мечтателей о сытно-романтической жизни в большом городе все же хватали за шкирку, они начинали матерно верещать и вырываться, часто размахивая перед носом удостоверением инвалида с детства. Бумажка надежная, в сельской больнице стоит недорого, хоть и небольшая, а пенсийка все же есть, проезд бесплатный, и в зоопарк билет не нужен. Разговаривать с таким бессмысленно, он тень рядом с худощавым.

С ним все будет похуже. Подтянутый, опрятный, держится спокойно, такая же кепка с черепом, как и у Ромки, на помощника своего смотрит пренебрежительно, глаза умные. Может и получится спокойно договориться.

- Ладно, выхожу, - глядя на инспектора открываю дверь. – На обратную дорогу гостям собираете?

- Тонкий москальский юмор, рот открыл, так навозом и потянуло, - начал было толстяк, но худощавый резко развернулся, и он быстро отшатнулся назад.

- А что такой нервный? Случилось что? Или есть что скрывать? – темно-карие глаза в упор не мигая смотрели в мои. Уворачиваться от взгляда было нельзя, оставалось изворачиваться словами.

- Сами смотрите, время темное, место безлюдное. Люди вы неизвестные, вот Вы вроде как и в гражданском, а выправка чувствуется. Ладно если и вправду политические… А если нет? Подбросите в машину что-нибудь, а потом отвертись попробуй, инспектор вон рядом, вас слушается, а не вы его…

- Ты за кого нас держишь, - с визжащим придыханием шагнул ко мне толстяк. – Мы активисты с майдана, а не ваши кротячья гопота. (Примечание – кроты – болельщики футбольной команды «Шахтер»-Донецк в период до 2014 года). А слушается он нас, потому, что с нами правда и сила.

Он заискивающе взглянул на худощавого. Тот опустил взгляд вниз, сжал и разжал губы.

- И куда путь держите в такое позднее время?

- В первую столицу советской Украины, в Харьков едем, отца в клинику везу.

- Советской, значит… А что в этой клинике лечат?

Вынув с заднего сиденья папку, многословно, специально с обилием медицинских терминов я пересказывал историю жизни отца за три последних года.

Худощавый начал скучать и явно терял к нам интерес. Осмотрев пустой багажник с новой запаской, вскользь посветив фонарем вдоль задних сидений, он развернулся уже было к инструктору, когда толстяк, отпихнув от дверцы отца, полез в салон.

- Там сумки с личными вещами… - начал было я.

- Личными-поличными, нужны мне твои шмотки… Вот, гляди, что везут, - толстяк брезгливо, словно главрач заявление о материальной помощи, за ухо вытянул из машины зайца.

- Это что? – вытаращился на меня худощавый.

- Заяц в зимней шубке, талисман, дочь в дорогу передала.

- Талисман… Талисман… - наливаясь кровью завопил толстяк. – Дочь твою на вышкол (военные лагеря для детей и подростков, организуемые националистами на Западной Украине – прим. автора) отдать надо, может выйдет из неё толк, а так точно москалькой вырастет. Они у нас Крым забрали, а ты ребенку их зайцев сраных дома держать позволяешь. Вот ты в Крым ездишь?

- Нет, - твердо ответил я. – Дорого. Я летом в пансионаты на азовском побережье оформляюсь, семья отдыхает, я работаю. Такой вот мой отпуск.

- А ты вообще кем работаешь? Что даже в Крым семью свозить не можешь? – вытаращился на меня толстяк. – Я когда в Сумах картошкой на хозяина торговал и то на Крым с кралей зарабатывал.

- Наверное, хорошо торговал, или хозяин не слишком внимательный был - смотрю на худощавого.

- Ты за языком следи, - нарываешься, - зашипел, приближаясь толстяк.

- А ты меньше о себе болтай, - оборвал его худощавый. – Так что за работа?

- Хирург в поликлинике.

- Херовый видать хирург, - с радостным видом толстяк принялся вытирать заячьим тельцем запачканные грязью номера микроавтобуса.

- Зайца верни, он ведь не твой, - отец говорит тихо, но твердо.

- Зайца тебе вернуть, не мой, пусть твои москали сначала Крым мне вернут, или он тоже не мой? - брызжа слюной, толстяк размахивал зайцем перед лицом у отца.

Неловко размахнувшись, он ударил зайцем по руке, в которой отец держал папку, аккуратно разложенные бумаги рассыпались по придорожной пыли, толстяк придавил их высокой резиновой подошвой.

- Видишь, что твой заяц натворил, прямо как москали с нами, - разбрызгивая слюну скалился он.

- Ты зачем к старику искалеченному прицепился, магнат картофельный. Он такого, как ты, час назад к жизни вернул. Тоже хирурга между прочим, с майдана. Он там нуждающимся помощь оказывал. У него кстати куртка и кепка с кокардой, совсем как у Вас.

Худощавый коротким резким движением вцепился мне в кисть, притянул к себе, прошептал по-змеиному изогнув шею, - Убью, если сбрешешь. Как зовут?

- Роман зовут, он тоже худощавый, с Вами одного роста, кепка как у немецких подводников, кожаная, посредине череп, куртка короткая, бомбер, на лбу шрам, сантиметра четыре. Он на майдане помощь оказывал, а потом приехал и кредит ипотечный закрыл, но видимо осталось, пьяный был крепко. Он там в Киеве загулял, жена дочку забрала и ушла…

- Доктор, - оттолкнув меня, прошипел худощавый.

- Деньги, - заскулил толстяк, - скрысил их, сука, и сбежал, думал мы не найдем. Давай, поехали с нами, дорогу покажешь.

- А вам точно свидетели нужны?

- Очевидцы, свидетелями они потом становятся, - задумчиво произнёс худощавый.

- Карта есть? –развернув на капоте моей машины протянутую майором схему города, он присветил фонарем. – Вот, сейчас мы здесь. Ехать куда?

Увидев, как я веду по карте пальцем, он протянул мне ручку. – Нельзя пальцем по карте.

Быстрыми движениями я довёл маршрут до развилки, на которой находился злосчастный супермаркет, повернул на светофоре и повел линию вверх.

- Вот тут, на самолёте, ресторан с претензией на шик, туда снять на ночь приходят… Ну или подсняться, на втором этаже типа гостиницы. Он на первом этаже, выпил много и уходить не собирается.

Худощавый посмотрел на инспектора, тот согласно кивнул. – На первом этаже камеры, на втором их нет.

Развернувшись в сторону водительского места микроавтобуса, худощавый отрывочно бросил мне: - Обманул, я тебя везде найду. Номера твои вот где, - постучал он себя по виску.

- Забирайте своего зайца, - свистнув через широко расставленные передние зубы толстяк за уши раскрутил зайца и швырнул за обочину.

Резко вильнув, микроавтобус уехал в сторону города.

Стараясь не смотреть в глаза, майор помогал собирать бумаги.

Собрав перемазанные листки в папку, я повернулся к отцу.

По лицу его, огибая тонкий нос, катились слёзы. Сжав опушенные кулаки и мелко подрагивая кистями, он смотрел вниз.

- Вот, тебе ветром глаза надуло, возьми, пожалуйста платок.

Так же глядя вниз и мелко вздрагивая, он стал по очереди прикладывать платок к глазам.

- Да что он так? Из-за бумаг этих? Из-за зайца? Обошлось и хорошо. Валите отсюда по-тихому, пока они не вернулись, а то я тогда свидетелем стану. Хрен пойми, кто они такие. Мне с такого верха за них позвонили, сказали, делай все, что скажут. Говорят, ждут они кого-то, ищут.

- Наш с ними общий знакомый, которого они искать поехали, сказал, что уезжать отсюда нужно, - механически проговорил я.

- Вот и поезжайте, намотался я с вами и с вашим зайцем, - завидев мигающую огнями фуру, майор выбросил вверх жезл.

VIII

Мы ехали уже почти полчаса. Отец молча смотрел вниз, на носки своих ботинок. Он никогда при мне не плакал и строго ругал меня, когда после детской драки я приходил домой, смешивая на лице сопли со слезами.

Отец считал слёзы женским делом, мужчина должен сносить все стойко и терпеливо.

До Изюма оставалось не более десятка километров, когда он, так же глядя перед собой попросил остановиться.

- Я не хочу ехать дальше. Ты им соврал. Романа они не найдут. И в кафе этом его не было. Им так и скажут. Бандеровец этот номера твои запомнил. Правду он говорил или на испуг тебя брал, не знаю, но может тебя искать начать, домой приехать.

- У него кроме как меня искать других дел хватает, не доедет.

- В добрый час скажи, в худой промолчи. Дома две женщины, а эти…, - губы у отца вздрогнули, но он взял себя в руки, - полные отморозки, непонятно еще кто из них страшнее.

- Поехали домой, - сказал он просительно.

Развернув машину на пустой дороге, я включил дальний свет, мешать мне некому, и опознать на дороге автомобиль сложнее, объяснял я отцу.

Остановившись на том же посту и тщательно осмотревшись, мы подошли к кювету, отец подсветил фонариком. Заметив зайца, я соскользнул вниз по насыпи. Подняв буро-серое тельце помахал им вверх.

- Своих не бросаем!

Город я тщательно объезжал, отец, как штурман в кабине самолета, во все стороны крутил головой. Трасса была практически пустой, машина шла быстро, от управления отрываться не выходило, большую часть пути проехали молча.

Когда дорога из неровно-серой стала матово-плоской, укрытой светящейся сетью разметки, буквы на голубом поле дорожных знаков заплясали латиницей и ощущение большого города стало совсем осязаемым отец, словно выпав из оцепенения, встряхнулся.

- Ты это, новость от Юли с Машей на обратном пути обещал рассказать.

- Да какая тут новость, точнее рассказ, думал обратную дорогу скрасить, - настраиваю его и себя, - Короче внук у тебя к зиме будет, ну или вторая внучка.

Он удивленно смотрит на зайца, испачканная мордочка которого продолжает сохранять благодушный вид.

- Тогда точно уезжать вам отсюда нужно, здесь не Крым, Россия сюда не придёт, а с этими, - отец вздохнул, - кишкомотами, нормальной жизни точно не будет.

- Мы все обсудили, никто уезжать не будет, главное, что вместе, а там видно будет.

Еще раз посмотрев на бусинки заячьих глаз, отец развернул его мордочкой вперед. До конца маршрута оставалось не более двух километров.

IX

Когда в начале апреля ворота областной администрации вылетели из петель, не выдержав таранного удара, я без раздумий пришел в упрятанный за спиной памятника вечно пьяному основателю украинской литературы сквер.

После некоторых колебаний меня записали в медицинский отряд. Через два месяца, захватом здания лечебно-санаторного управления администрации оставшейся в прошлом Донецкой области родился Госпиталь.

Жизнь моя навсегда изменилась, в свою поликлинику я больше не вернулся, а частный центр тихо переехал на днепровские берега.

Мне доводилось эвакуировать раненых из самых разных мест, даже из той больницы, где когда-то работал и где оперировали отца. Высохший от болезни ЧП оперировал раненых сколько хватило сил. Лекарств почти не было, особенно наркотиков, как он выносил свою боль, оставалось только гадать, лицо его было неизменно ровным. Ушел он тихо и незаметно, утром его нашли в свежем халате за столом, видимо, он все-таки надеялся отработать еще один день.

Ромка в конце мая сумел из зажатого в кольцо Краматорска вырваться и убежать под Луганск, от пережитого он почти лишился волос. С женой и кинувшейся ему на шею дочкой они уехали за Урал, где у него началась новая жизнь. Еще через два года у него родилась вторая дочь.

В июле последним поездом из Донецка, Маша, прихватив с собой зайца, увезла дедушку и бабушку в Москву. Вернулись они в конце сентября, когда над школой, в которую Маша пошла впервые робко вывесили флаг родившейся Республики. В пятый день зимы, после очередного ночного обстрела города родился Вова-маленький. Я прибежал из госпиталя, когда жену вместе с укутанным в простынки и пеленки сыном перевезли в палату. В крошечном личике, временами сжимающемся и причмокивающем во сне, было что-то неуловимо-отцовское.

Через пять дней, когда Юля с сыном вернулись домой, разглядывая спящего внука отец долго не мог отойти от кровати. Уже улегшаяся в ногах спящего малыша полосатая Мурка запела свою убаюкивающую песенку. Наползла за опущенными шторами декабрьская мгла. Приоткрыв на три пальца дверь, мама пустила в комнату свежий аромат котлет, даже кошка облизнулась во сне. Отгородившись от всего, отец сидя на небольшом белом табурете смотрел на Вову. Малыш спал не спине, подняв согнутые в локтях ручки. Поправив одеялко, отец положил рядом с Вовой зайца и тихо вышел из комнаты.

Через восемь лет большой и маленький Вова стали гражданами России.

Иллюстрация