Сергей Базалук

Море штормило, дышало на набережную перегаром потревоженных водорослей. Запах аптеки, брынцаловщины. Но это так, чтобы жизнь медом не казалась. Ветер гнал свежесть, бодрый, почти материальный дух свободы, превосходства и еще чего-то знакомого с  детских соплей. Плохо только, что сел Антон Карпович неудачно, рядом с болтливой парочкой. Это были уже старики, в том возрасте, когда с моря слышится только аптека. Оба седенькие, какие-то скрученные, жалкие. Он в черных очках, закрывающих стеклами глаза наглухо. Она тоже в очках, но обыкновенных. Стекла кружочками, с дебелыми дужками.

- Ух, волны, Коля! - рассказывала она. - Что тебе стена кирпичная. Вверху беленькое, а низ весь - вот точно как штаны твои. Аж синее. Должно быть, пять баллов.

Человек в черных очках авторитетно поправлял:

- Ну что ты! Четыре балла - не больше. Волна бьет рыхло.

- Тебе, Коленька, видней, - соглашалась женщина. И опять давай обрисовывать, что там на море происходит.

Оказывается, в дали чайки дурачатся в воздушных потоках, а еще дальше - парусник.

- Как бы беды не случилось, - тревожилась рассказчица.

- Четыре балла для хорошего моряка, это так... Как для меня сто грамм.

Наверное, очки у нее были, как бинокль. Сколько Антон Карпович ни таращился, как ни напрягал глаза - лишь слезы выступили. Ни чаек, ни парусника он не увидел.

- Ну, пойдем, что ли? - сказала глазастая.

- Да, пора. А то на обед опоздаем.

И они пошли. За ручку держа друг друга. Ковыль-ковыль. Зачем-то к парапету набережной приблизились, продолжая двигаться, и тут с поводырем чуть оказия не случилась. Еще шаг и женщина налетела бы на приземистую урну, по цвету мало чем отличающуюся от каменной стенки заграждения. Но все-таки распознала помеху, суетно заработала ногами, смещая и себя и мужа (кого же еще!) в сторону.

Антон Карпович вздохнул так, будто в санатории, где он лечится, повара забастовали и три дня у него маковой росинки во рту не было. А может, даже четыре.

Кто такой Антон Карпович? Да Бог его знает. Просто мужик, которому с женой не повезло. Бывает так: хоть девять граммов в сердце, хоть восемнадцать, нет ни жизни, ни любви.

Илл.: Ганзен А. В.