6.

И я увидел эти глаза. И сразу узнал их. Ну, конечно, так и есть, они всегда жили во мне. Где-то в памяти. Проявляясь во снах, проскальзывая между строк в томиках стихов, выплывая из зыбких волн обрывающих сердце красивых мелодий. Это может быть из детства, из младенчества, когда отдельные детали, образы, фрагменты запечатлеваются неосмысленно в том, что после назовётся памятью, а потом мерещатся в яви, как некое невинное детское дежа вю.

Я узнал эти глаза, хотя, растерзай меня мучительной казнью на сотню частей, не вспомнил бы, откуда я их знал. Да, сначала были только глаза, хотя прежде я услышал голос. Но мало ли голосов на свете, даже таких красивых. А вот глаза…

Она стояла такая живая в живом трепете живых языков живого костра. И спрашивала, о чём же она спрашивала? Что-то о крупе, о зерне, прочей чепухе, Какое зерно, какая крупа, когда в мире есть вот эти, ТАКИЕ глаза. Не помню, что я говорил ей, а ведь что-то тоже говорил, скорей всего бессвязные обрывки слов. Она вдруг засмеялась, словно маленьким серебряным молоточком ударяя по звонкой хрустальной наковаленке. Так смеются дошколята. Искренне, без натуги. И я пошёл за ней. Словно был привязан на верёвочке. И я пошёл за ней. И я пошёл…

7.

Это был длинный бункер. Очень длинный и прямой. Несвойственный пещерному городу. Вообще, если бы кто-то сделал план этого городка, помните, как на уроках черчения: вид сбоку, вид сверху, так вот, вид сверху представлял бы собой несколько десятков сильно закруглённых, разбросанных в беспорядке туннелей разной длины и кривизны. Между ними царили просторные, важные галереи идеально круглой формы. Умели копать монахи. Почему монахи? Так ведь это был когда-то пещерный монастырь. Не под городом, конечно. Город наполз на монастырь постепенно. Понятное дело – постройки наверху требуют нового места, а пещеры-то ведь не сдвинешь. Так и ютился город на огромной подземной пустоши, что отнюдь не мешало ему, не подвергало опасности людей, здания и дороги. Копали монахи глубоко и на совесть. В годы советской власти часть туннелей использовалась под городские коммуникации, а другая часть была просто замурована от греха подальше. В Отечественную здесь укрывался крупный партизанский отряд во главе с подпольным райкомом. После войны хотели здесь даже музей боевой славы организовать, но так и не решились, кто его знает, как на это посмотрит Москва, пещеры-то изначально культовые. Вдруг заподозрят в религиозной пропаганде. Лучше уж замуровать. Ну, а когда власть в городе досталась «бессмертным» и жить нормальной жизнью наверху стало невыносимо, образовалась в бывшем монастыре община непокорных. Ну, тех, кто никак не хотел признавать себя смертными недочеловеками. Вот упрямцы. Постепенно число подземцев перевалило за десять тысяч, а после подошло и к двадцати. Здесь была строгая организованность. Свои законы, свои порядки. Не нравится – никто не держит, можешь возвращаться наверх. Благо свободного жилья там хватает. Но что-то не очень возвращались. Здесь хоть и темно, и сыро, но всё же жизнь. А там? Там подобие жизни начинается ближе к полуночи, когда совсем стемнеет. Тогда выползают из своих многоэтажных бункеров забытые тени, некогда бывшие людьми. Жмутся к тайным рынкам, пытаются достать пропитание, найти временную работу и опять расползаются по квартирам-убежищам задолго до рассвета. И не дай Бог попасть в руки патруля. Тогда уж точно никто не найдёт несчастного ни в городе, ни в подземье. Просто исчезают люди. Куда? Особист его знает. Исчезают и всё. Это почище лифта правительственного будет. И даже не думай искать. И человека не найдёшь, и сам сгинешь.

Иванов в подземье не остался. Пока во всяком случае. Вбил себе в голову, что не для того он вернулся в город, чтобы снова прятаться от него под землю, в добровольную «зону», но ходил сюда часто. Каждый вечер. Ещё бы, ведь здесь была она. Его светлая, большеглазая лань. Светлая лань – Светлана. Нет-нет, вы не подумайте чего. Иванов помнил свою жену. По прежнему хотел отомстить «бессмертным» за семью. Тут другое. Светлана была, как бы это выразить, источником. Как в детской сказке, помните, источник живой воды. Её глаза, её смех, её голос, её дыхание давали Иванову силы жить. Жить и даже строить жизненные планы. Он решил обязательно забрать Светлану к себе наверх. И добился бы своего, если бы не Артур. Артур уверял, что любил её с рождения. Детский сад, школа, всегда рядом. Он и в городе, верхнем городе, всегда сопровождал её в походах к тайным рынкам. Она сердилась, гнала его прочь. Он отходил, но только шагов на десять, не больше. Ну и ладно. Так спокойнее. И в ту ночь, когда Иванов впервые увидел Светлану у собора, Артур тоже был рядом. Но что Иванову, вновь обретшему смысл жизни, даже тысяча артуров? Он добьётся своего, уведёт Светлану наверх. Тем более, что, Господи, неужели правда, она отвечает Иванову благосклонностью.

Но законы подземья незыблемы. Спор мужчин, если конечно это настоящие мужчины, должен решаться в честном поединке. О, Боже, что ещё за поединок? Какая дикость. Восемнадцатый век. А как вы думали? Здесь подземье – особый мир, особые порядки.

Это был длинный бункер. Очень длинный и прямой. Уж с какой целью копали его таким монахи, Бог весть. Ну уж явно не для дуэлей. И тем не менее именно здесь и совершались подземные поединки. Правила очень просты. Противники при зажжённых факелах становились друг против друга, в разных концах бункера, с деревянными палками-«мечами» одинаковой длины в руках. По команде распорядителя дуэли факелы гасились в бочках с водой, и противники начинали сходиться. А дальше – дело техники. Проигрывает тот, кто либо запросил пощады, либо не в состоянии продолжать поединок. Всё просто. Конечно, у Артура преимущество. Он много лет в подземье. Глаза к темноте привыкли. Да и палкой владеет - не чета антиллигенту Иванову. Вырос на улице. Но и для Иванова годы, проведённые на зоне, не прошли даром. От некоторых антиллигентских привычек она его отучила. От излишней вежливости и чрезмерного благородства например. Особенно когда дело идёт о жизни и смерти.

Иванов сделал три неторопливых шага и замер. Пусть подойдёт, пусть выдаст себя шагами. Но противник тоже выжидал. Так стояли они друг против друга с деревянными мечами, вслушиваясь в шуршание редких осыпающихся со сводов песчинок. Тишина вдруг стала такой, что собственное дыхание дуэлянтов горным обвалом рвало им барабанные перепонки. Иванов не выдержал первым. Он сделал шажок и испугался его гулкого эха. Теперь противник почти  видел его. Ушами. Как видит какая-нибудь летучая мышь. И это состояние опознанности и беспомощности перед противником привело Иванова в бешенство. В конце концов, сколько можно вот так стоять, боясь собственного дыхания, и ждать, пока противник огреет тебя палкой по некогда антиллигентной голове? Иванов стремительно сделал три широких шага, внезапно остановился и ударил «мечом» пустоту. Мощно, хлёстко. Так, что встретившийся с «клинком» противника меч Иванова едва не вылетел у него из руки. Иванов едва успел подумать об этом, как палка Артура едва не обожгла ему ухо. Началось. Хорошо владел своим деревянным оружием житель подземья. Удары парировал так, словно это была тренировка по фехтованию в ярко освещённом спортивном зале, средь бела дня. Иванов понял, что противник чувствует удары интуитивно. И если он так лихо держит оборону, то против его атаки бывший зек и бывший радиожурналист будет просто бессилен. А значит, нужно наступать и наступать, не давая опомниться. Меч Иванова свистел со страшной скоростью, натыкаясь на стены, на оружие противника, и один раз, кажется, на что-то мягкое, живое. Артур принял удар без стона, да и вообще натиск противника не ошеломил его. Скоро этот выскочка, глупый пришлец выдохнется, и тогда…

Тогда наступило даже раньше, чем предполагали противники. Очередной удар Иванова пришёлся в песчаную стену, и почти в ту же секунду по отрикошетившей палке ударил меч Артура. Иванов не удержал оружие. Палка, издав жалобный стон, забилась где-то у стены. И тогда Артур рубанул воздух перед собой на уровне головы…

Иванов очнулся на холодной, сырой земле. Вокруг горели факелы. В голове гудело, но словно кто-то невидимый настойчиво твердил в его мозгах: «Защищайся, защищайся, защи…» Он попытался встать, но не смог. Голова кружилась. Ладонь, пытавшаяся обхватить голову, встретилась с чем-то густым и липким. Кровь? Я проиграл? Нет. Неправда. Я ещё могу… я должен… должен. Закусив губу и преодолевая рвавшиеся из груди стоны, он стал шарить вокруг себя, стараясь найти предательски покинувший его во время поединка меч. Но меча всё не было. Впрочем, не было и стен, и песка на полу бункера, и самого бункера. Голова перестала болеть, тело стало лёгким и воздушным. Иванов оторвался от земли и провалился в пустоту. Первое, что он увидел, были глаза. Её глаза! Светлана?

- Свет мой, Светлая лань. Откуда ты?

- Молчи. Молчи, тебе нельзя разговаривать.

- Глупости. Где я? Светланочка, как ты здесь?

- Это подземный лазарет.

- Подземный? А почему так светло?

- Работает генератор. У нас есть электричество. Правда, немного и не везде. В лазарете, в родильном блоке, на кухне и в оранжерее.

- У вас есть оранжерея?

- А ты не знал? Странно. Ты ведь много раз бывал у нас. Неужели не заметил?

- Не заметил. Кроме тебя я почти ничего не замечал.

- Жаль. Красивая у нас оранжерея. Целый подземный сад.

- Ещё увижу.

- Увидишь? Нет, мой рыцарь, к сожалению, это уже невозможно.

- Почему?

- Лежи-лежи. Или я уйду… Ты проиграл дуэль и по законам подземья должен уйти наверх.

- Наверх? Но почему?

- Таков закон, мой рыцарь.

- А как же… Как же ты, Светлана?

- И я с тобой.

- Ты?!

- Я сделала свой выбор, и по закону подземья должна покинуть этот мир. У нас с тобой теперь одна дорога. Одна судьба. Если, конечно, ты этого хочешь… мой рыцарь.

8.

И откуда только она взялась? Белая с роскошной гривой. И, наверное, очень грустная. Она не спеша, опустив голову, бродила по пустым улицам города, мимо умерших многоэтажек, в окнах которых, если внимательно вглядеться, иногда мелькало что-то похожее на человеческие глаза. И эхо бетонно-кирпично-асфальтовой пустыни гулко разносило по пустоте городских улиц непонятное копытное: цок-цок-цок. Нет, правда, откуда она могла здесь взяться? Как пропустили её на границе? Отчего она такая грустная? Куда бредёт? Сколько вопросов, а ответов уже не будет. Никогда. На бывшей улице Ленина путь лошади преградил полицейский патруль. Лошадь не испугалась. Наоборот, увидев людей, она доверчиво пошла в их сторону. Это была умная лошадь. Наверное, раньше она выступала в цирке, а может, брала призы на скачках, а может, трудилась в пригородном колхозе. Но это была умная лошадь. Какие у неё глаза! Мудрые, грустные. Она шла к людям. Нет, эта лошадь не была попрошайкой. Ей не нужен был сахар из рук полицейского. И хлеб тоже. Она шла к людям, потому что любила людей. Доверяла им. Верила в человека.

Автоматная очередь убила тишину мёртвого города. Тишина ответила утробным стоном-эхом. Вряд ли можно, услышав этот стон, не повредиться рассудком. Лошадь падала медленно, не понимая, не пытаясь понять, почему подломились вдруг её крепкие, выносливые передние копыта, почему снежная белизна искрящейся на солнце шёрстки стала непривычно тёмной, и почему так больно. Лошадь заржала жалобно и в то же время покаянно, словно извиняясь перед людьми, что не дошла, не смогла быть полезной. И снова стон-эхо прокатился ударной волной ядерного взрыва по мёртвым барабанным перепонкам длинных пустых улиц. Белое облако с конской гривой вдруг уронило себя на пыльный саван асфальта, дёрнулось последний раз и затихло. Патрульный сержант, усмехнувшись, повёл горячим стволом автомата по окнам окружавших его многоэтажек и удивился, и даже, стыдно признаться в этом, даже немного испугался. В окнах, не во всех правда, на него с укором глядели люди. Много людей. Вот ведь, а говорили, что почти все ушли. А может, и правда ушли? Не может быть, чтобы их было так много. Почти в каждом окне! Он снова повёл автоматом. Не по окнам, по этим вот уничтожающим глазам. Не исчезли, не спрятались, не посыпались горохом от окон, как бывало прежде. Указательный палец сержанта задрожал, танцуя жертвенный танец бессмертной нации на спусковом крючке, но не смог заставить себя нажатием довести этот танец до финального экстаза. Сержант опустил автомат и быстро зашагал прочь, уводя следом недоумевающий патруль.

На следующее утро лошади на мёртвой улице не было.

9.

- И что, все желания исполняет?

- Ну, почему же все. Только одно. Самое заветное.

- И каждый может загадать?

- Не каждый и не всегда. Тут, понимаешь, или лотерея такая, вроде как свыше, или словно бы этот лифт чувствует, что у тебя на душе. С какой корыстью ты в эту кабину запёрся. Нужно тебе это или нет. На пользу ли?

- Так уж и чувствует?

- Не чувствует, конечно. Как бы это объяснить? В определённый момент в этом лифте создаётся некая атмосфера, проявляется некая субстанция, материализующая очень яркие духовные потребности. Ну, словно бы в лифте едет не человек с определённым желанием, а само это желание.

- А как же с теми, кто… ну, того, не доехал? Они так пожелали, что ли?

- Нет, конечно. Очевидно, духовные запросы этих людей носили ярко выраженное отрицательное значение. Не на пользу, понимаешь, во вред. Не им лично, а другим. Людям, человечеству.

- Человечеству? Ой ли?

- А впрочем, кто его знает, что там у этих людей произошло. Если бы расспросить. Но ведь живыми их никто так больше и не видел. Одно слово – лотерея. Вот у тебя есть что пожелать? Ну, такое. Самое-самое.

- Не знаю даже, подумать надо.

- Вот то-то и оно. Знаешь, у меня в детстве была мечта. Не просто там мечта или даже голубая мечта, а такая, наиглавнейшая мечтища.

- Любопытно. Волшебником, что ли, хотел стать?

- Нет. Всё проще. Мечтал я, что мне подарят детскую железную дорогу. Настоящую. С локомотивом и вагончиками. Не китайскую, нет. Тогда были, кажется, чешские или гедеэровские. Это что-то. С электрическим приводом. С задним ходом. Каждый свой день рождения я с трепетом, с замиранием сердца ждал подарков, вернее, одного подарка. Но стоила такая дорога – жуткие деньги.

- И что? Не купили?

- Нет. Но знаешь, я не жалею.

- Вот тебе на. Почему?

- Ну, купили бы. Ну, поигрался бы денёк-другой, ну, неделю. И надоело бы. Вот и вся мечта. Понимаешь. А так осталась. Как что-то очень светлое и дорогое. Из детства. А теперь представь, что я в этом самом лифте. И вдруг окажется, что ничего более чистого и светлого в моих духовных запросах больше не было и нет.

- Да, не простой этот ваш лифт.

- Почему ваш? А твой?

- И мой тоже.

(Отчёт о разговоре сержантов роты охраны Дома Правительства. №87749, от…)

10.

Так и жили. Иванов с новой женой Светланой, бабка Тома да Семёновы. С Семёновыми даже дружили. Мишка, он в прошлом инженером был, а Нинка торговлей промышляла. С таким опытом жить можно. Каким-то чудом в квартире почти всегда были горячая вода и еда. Не королевская, но вполне человеческая. По вечерам собирались у Ивановых. Окна в комнате занавешивали плотным одеялом, зажигали свечу и разговаривали до полуночи. Потом надо было шагать на тайные рынки в поисках пропитания и работы. Но весь вечер были вместе. Даже бабка Тома приходила. В разговорах не участвовала, просто сидела. Не слушала даже или слушала вполслуха. Ей люди нужны были. Живые люди. На рынок бабка Тома почти не ходила. Куда с её ногой? А ногу повредила недавно. В подъезде. Кто-то натянул верёвку на лестничной клетке. Ходили-то тут люди ощупью. И ведь на месте бабки Томы могла вполне оказаться Светлана. Они с Ивановым всегда вместе уходили, но Светлана обычно шла первой, она как-никак из подземцев, а у Иванова с детства куриная слепота. Получалось, что полуслепая вела слепого. А в ту ночь бабка Тома первая из дома убежала. Ну мало ли, по своим старушечьим делам. И тут эта верёвка. Какая же гнида её протянула? Полицейские? А зачем? Стоит ли возиться? Артур? В отместку. Нет. Этот благороден. Этот по-прежнему любит Светлану. Несколько раз Иванов замечал, что кто-то ходит за ними на некотором расстоянии. Охраняет вроде.

Упала бабка Тома шибко. Крик её, старушечий, жалобный, переполошил подъезд. Иванов и Мишка Семёнов выскочили, принесли бедолагу в квартиру. Женщины старушку выходили. Ещё бы! Сразу три чудесные женщины: Нинка, Светлана и Катюша Семёнова – распрекрасная девчурка. Ох, и повезёт кому-то с такой невестой. Постой, постой, какая невеста, какие свадьбы в ЭТОМ городе? А почему бы и нет. Когда-нибудь всё-таки всё это должно же кончиться. Вот тогда и жениха Катюше найдём, и свадьбу такую отгрохаем – бульвары и те позавидуют.

Дочка Семёновых тоже каждый вечер приходила на совместные посиделки к Ивановым. Иногда рассказывала новости. Новости? Откуда знает? Из паутины, конечно. А паутина откуда? Здесь? Шутишь? Ничуть. У Семёновых ноутбук навороченный. А аккумулятор не проблема – папа ведь инженер. Конечно, за такие дела можно и схлопотать. Противозаконно ведь. Не дай Бог запеленгуют. Но, если осторожно, иногда, в меру, то можно. А что означает «мера» для пятнадцатилетней красавицы? Она и на запрещённые сайты залезть умудряется. Чернушка-порнушка? Боже упаси! Что вы. Недавно, к примеру, была на всероссийском сайте Основ Православной культуры. За такое, узнай об этом власти, полагается высшая мера наказания. Строго запрещён сайт истории России. Катюша и туда наведывалась. Вообще девушка решительная. Волевая. Если чего захочет – добьётся, чего бы это ей ни стоило. Ну вот так, какое время, такая и молодёжь.

11.

- Девочка моя, солнышко моё, моя брусничка, ну что с тобой? Лань моя светлая, нежность моя, душа моя, что мне сделать? Как помочь тебе? Заинька моя, белочка моя, потерпи. Я добуду врача. Тимофея приведу, хочешь? Артура… Всё будет хорошо. Черёмушка моя, ландыш мой. Не молчи, только не молчи! Ну, что мне сделать? Баба Тома, Мишка, Нина! Что мне делать? Посидите с ней. Я сейчас. Я найду врача. Хорошего врача. Найду. Только не оставляйте её. Прошу. Ей нельзя одной. Ягодка моя, звёздочка единственная. Что же это? Господи! Господи, за что?!

- Успокойся, успокойся, сосед. Светлане уже не поможешь. Так уж получилось.

- Нет! Не сметь. Она жива. Она спит. Спит?..

И Иванов вдруг горько, словно первоклассник, потерявший заветную, любимую вещицу, безутешно заплакал, уронив голову на такое родное, такое близкое, но, увы, уже всё дальше и дальше удаляющееся из этого мира лицо большеглазой, трепетной, колокольцеголосой лани. Светлой лани. Светланы.

А ведь как замечательно начинался этот день. Иванову удалось раздобыть банку сухого молока. Не просроченного. И пачку печенья. А Миша Семёнов выменял на транзисторный приёмник бутыль медицинского спирта. На радостях Катюша предложила устроить пир прямо днём, не дожидаясь вечера.

Сварили кофе. Из цикориевого концентрата. Зато с молоком. Катюша сама варила. Да, у неё талант. Если бы не новая власть, из девочки мог получиться великолепный повар. Ароматный, чуть дурманящий напиток был разлит по чашкам, сохранившимся у бабки Томы едва ли не с николаевских времён. Во всяком случае, она уверяла, что это наследство её родной бабушки, жившей как раз при государе-императоре. Иванов зашторил окно наглухо. Светланка зажгла драгоценную свечу. Миша Семёнов разлил в кружки спирт, разведенный водой.

- Ну, кто скажет речь? Баб Тома, давай ты.

- Ишь, выдумал. Я сроду речей не говорила. В комсомоле-то не была.

- Как  же ты умудрилась-то?

- А так и умудрилась. По совести жила. Украдкой на площадь молилась.

- На какую-такую площадь, а баб Тома? Может ты точно того, сектантка, как вот Иванов думал сначала.

- Э-э-э, бессовестный. Площадь у кинотеатра.

- Революции?

- Это сейчас она революции или не знаю, как там у новых властей, а прежде Успенской называлась, потому как собор там был Успенский. Собор снесли, кинотеатр построили. А ангел-хранитель церковный остался. Вот и молились и молятся люди. Вроде как на пустую площадь, а на самом деле соборному ангелу. И то.

- Осталось значит в народе-то нашем доброе, хорошее, а?

- Осталось, Миша, осталось.

- Ну, давайте за это. За доброе, за хорошее.

Выпили. Не чокаясь. Помолчали. Странно. Иванову вспомнилось, что прежде, не чокаясь, пили за покойников. Фу ты, нашёл о чём думать.

А потом пили кофе из цикория. С сухим молоком, с сахаром, с печеньем. Хорошо! И Нина Семёнова что-то беспрерывно лепетала. И Светланка сидела на диванчике, откинув голову на подушку, улыбаясь своими громадными, восхитительными глазищами. И Катюша… Как она смотрит на Светлану! Иванов подумал, что девочка постоянно так смотрит на его жену. Зло. С плохо скрываемой ненавистью. Странно. Очень всё странно.

И вот теперь её нет. К полудню Светлане стало нехорошо. Потом её сильно затошнило. Иванов метался, стараясь хоть что-то сделать, хоть как-то облегчить страдания своей любимой. О, Господи, за что? За что!?

12.

Это Катька сделала. Сама призналась. Глупая, гадкая девчонка. Пришла ко мне где-то через неделю… ну, как Светланки не стало. Упала передо мной на колени. Ноги целовать начала. Глупая. Гадкая. Люблю, говорит. Что ты знаешь о любви, эгоистка? Разве так любят? Разве любовью можно причинить боль? Разве любовью можно убить? Убить! Это она, Катька, оказывается протянула верёвку в подъезде, надеясь, что разобьётся Светлана, а тут нелёгкая принесла бабку Тому. Это Катька подсыпала купленный на тайном рынке мышьяк в чашку моей Светлой лани. Зачем? Зачем, дура?! Сама не знает. Ревёт. Идиотка идиоткой. Мишка услышал. Прибежал. Думал, что я над его девочкой, кровинушкой ненаглядной, надругаться решил, а как узнал, в чём дело, тут его как подкосило. С сердцем плохо стало. Пришлось за бабкой Томой бежать. У этой в загашниках всегда есть что-нибудь сердечное, не просроченное даже. Мишку привели в чувство. Он грозится удушить любимую дочурку. Зачем? Зачем, Миша? Светланку это уже не вернёт. Никто не вернёт. Ни Бог, ни лифт волшебный. Лифт!!! Тут меня словно подбросило. Я прямо задохнулся даже. Ну, сами посудите, какая-никакая, а надежда. Ну, а вдруг? Ну, вдруг? А?

13.

Иванов пошёл к подземцам. Рассказал всё. Артур набросился было на него с кулаками, а что толку. Не уберёг. Конечно. Но не об этом сейчас нужно. О другом. О лифте. Причём здесь лифт? Но ведь исполняет же он самое заветное желание. Ведь исполняет же!

- Глупости всё это.

Тимофей. Тихо подошёл, словно облачко лохматое. Так в мерцании факельных языков и плывёт. Не человек – облачко.

- Выкиньте это из головы. Сказки всё это. Люди придумали, чтобы жилось легче. Чтобы хоть какой-нибудь лучик светлый (Иванов вздрогнул) в этом царстве безнадёги у них оставался. Глупости, право.

- Ну, а вдруг? Тимофей, Тимоша, верят же в этот лифт люди. Вдруг, а?

- Тимоша. Тоже мне, какой я тебе Тимоша? Тоже нашёлся. Лифт. Чудо. Верят. А что она, вера-то, фокусный ящик? Абракадабра, прокатился в кабинке и на тебе, получи чудо? Веру, мальчишечка, выстрадать нужно. Выстрадать! Всей жизнью.

- А мы? Разве мы не страдаем?

- Ой ли? Ты вон, девку потерял. Хорошую, спору нет, девку. И готов бежать, рискуя жизнью, своей и товарищей к лифту, к чёрту, к фокусному ящику. А не потерял бы, так бы и жил дальше? А вы все? А сколько таких вот большеглазых, стройных и толстушек, беленьких и рыжих мы потеряли в эти годы, сколько детей схоронили? Забыли уже? Почему же раньше не бежали к лифтам волшебным? Почему терпели? Почему спрятались, как черви дождевые, под землю? Уютненько здесь. Оранжерея вот. Электричество. Кофе с молоком. Да люди ли вы? Или рабы лифта? Тьфу!

Тимофей сплюнул и неслышно растворился во мгле подземья. Словно и не было. Молчал Иванов. Молчал Артур. Молчали подземцы.

- В чём-то он прав, - выдавил вдруг из себя мужичёк лет тридцати, может, чуть моложе, в темноте не разглядеть, отчаянный такой, из разведчиков, - и всё же к лифту идти надо. Раз люди верят в него, то пусть он хотя бы ЭТИМ не принадлежит. А исполняет или не исполняет он желания – там разберёмся.

У подземцев началась новая жизнь. Стали готовиться. К чему? К штурму, к восстанию, ну, что-то в этом роде. По крайней мере, почти все обитатели подземного монастыря прониклись этой идеей. Хватит прятаться. Нужно вернуть себе город. Свой город. Пусть мы простые смертные, пусть не отмечены голубой кровью элитарных наций, но это наш город. Наш! И мы его вернём. Все. Даже те, кто назывался здесь землекопами. Были такие. В подземье они с первых дней. И целью всей своей жизни поставили – вырваться на свободу, но не здесь, а за чертой города. За границей. И рыли, рыли новые туннели, ошибаясь в расчетах, удлиняя тем самым подземный монастырь, мечтая лишь об одном, что однажды пророют выход, а там… другая жизнь. Другой мир. Свобода! А этот город, и наверху, и под землёй, пусть горит синим пламенем. Туда ему и дорога. Не жалко. Но теперь даже землекопы договорились штурмовать Дом правительства. Чтобы пропустить через лифт СВОЕГО представителя. Уж он-то пожелает как надо. Чтобы на месте этого города возник… ну, не Лас-Вегас, но что-то вроде Лозанны.

Вскоре, однако, оказалось, что желающих попасть в заветный лифт гораздо больше, чем желающих просто штурмовать цитадель «бессмертных». Были, конечно, отчаянные головы, которым до волшебных штучек не было никакого дела. К последним, как ни странно, примкнул и Иванов. Нет, конечно, если бы у него был шанс на исполнение желания, он знал бы, что попросить. Да и желание у него теперь одно, не желание даже – грёза несбыточная. В память о Светлане. Пусть бы вернулась жизнь в мёртвый город. Пусть бы каждую ночь горел, не угасая, над цепью крутых гор огонёк, увиденный им однажды. Пусть! Пусть хоть что-то да будет! Даже если без него. У Стругацких, кажется, герой попадал в «зонную» бездну убийственной мясорубки, желая счастья всему человечеству. Всему не надо. Пусть хоть некоторым. Бабке Томе, например. Мишке с Нинкой. Катьке-душегубке, дуре несчастной. Разве виновата она? Виновата, конечно, идиотка, а только… Не знает она, как по другому. Не умеет. Любить не умеет. Беречь любовь, дорожить ею не умеет. Несчастная она, хоть и дура.

Но не пойдёт Иванов к лифту. Прав Тимофей. Веру свою, право на веру выстрадать надо. Всей своей жизнью. И если суждено ему погибнуть при штурме, значит это всё, чего он своей никчёмной жизнёнкой заслужил.

Подготовка к штурму велась почти месяц. У подземцев было всё: и решимость, и люди, и оружие – землекопы ещё пару лет назад наткнулись на подземные арсеналы дислоцировавшейся здесь ещё до смены городской власти боевой бригады. Не было, пожалуй, только одного, так, мелочи - уверенности в своём единстве. Таковы уж были эти подземцы. Свои законы, свои порядки. И дисциплина под землёй – не чета нашей, но… Они ведь, как кроты под землёй. Каждый своё дело делает, а на других ему… Что поделаешь, сказывается отсутствие солнца. Это монахи в пещерах годами жили и любовь свою кратно умножали. Но у тех вера была. А подземцы, в лучшем случае, в себя самих верили. Да и это не всё. Ну, скажем, раз я сегодня проснулся, стало быть, жизнь продолжается, всё пять баллов. Кто-то не проснулся. Может и жаль бедолагу, а может, и нет. Какое уж тут, к «бессмертным» единство.

И всё же к штурму готовились все. У бессмертных, конечно, пулемёты и гранатомёты, но ведь и у них единства нет. Хоть и под солнцем живут, а хуже кротов. Детей своих ненавидят. Ещё бы, а вдруг твой сынок тебя же и подсидит в твоём кресле, и кто ты тогда будешь, бывший второй заместитель третьего вице-мэра в совете бессмертных наций? Все будут злорадно ухмыляться при встрече с тобой и плевать тебе в спину. Разве ж это жизнь? Да, не позавидуешь ЭТИМ, а и поделом. Жили бы себе, хлеб растили, да детей в добре воспитывали. Ну, что хотели, то и получили. Теперь поздно. Сроки исполнились. Штурм назначен на завтра.

14.

Майор знает, что делать с оружием. Срок, отпущенный ему особистом, истекает завтра, но до сих пор ни одной ниточки, ни одной зацепки. Уж и экспериментировали с этим лифтом, и собаками его проверяли, и химики кислотами всякими травили. Электропроводку до микрона выверяли. Бесполезно. Пожирает что ли лифт людей? На атомы аннигилирует? Родных допрашивали у тех, кто испарился. Нет, жену и детей вице-премьера, конечно, не трогали. На всякий случай, кто его знает, вдруг обратно, того, материализуется, тогда самим не миновать исчезновения. Самого что ни на есть настоящего, безвозвратного. Допросили и жёстко, к примеру, жену, любовницу и отца референта мэра, исчезнувшего около года назад. Вдруг он и не исчезал никуда, а прячется где-нибудь или тайно бежал из города. Хотя зачем ему это? Здесь он референт. Бессмертный. А в той же вонючей России кем будет? Не говоря уже о свободном Западе, чтобы ему окончательно загнить. Нет. Никаких зацепок. Ну, что же, майор не уронит чести. Пистолет не даст осечки. Семье сообщат, что погиб при исполнении долга. Пенсию назначат. Прекрасно. Чего ещё желать? Но куда же всё-таки они исчезают? Куда?

Рассуждения майора были внезапно прерваны пулемётной очередью. Что такое? Караул, в ружьё!

Ох ты, что делается-то. На Дом правительства наступали с трёх сторон. С площади в лоб, с улицы Наций, бывшей Ленина, и с торца здания, к служебным подъездам. Сколько их? Много. Весьма много. Вооружены автоматическим оружием, гранатами. На первом этаже уже пожар. Наверное, применили зажигательную смесь. Кто они? Кто?!

- Не могу знать, господин мэр. Может подземцы?

- Ну так узнать! И уничтожить! Всех до единого!!!

Окна Дома правительства ощетинились стволами. Чего-чего, а этого добра у «бессмертных» хватало. Коллекции оружия собирали. А как же. Представьте себе свадьбу. Некий чиновник, министр экономики к примеру, несуществующей экономики, конечно, хотя и образования, и строительства, и здравоохранения, и культуры, и транспорта в городе давно не было, но министры, разумеется, были. Так вот, женит министр экономики своего сына. Свадьба, естественно, на служебном полигоне. И все гости, и родители молодых, и сами жених с невестой при оружии, и палят все, кто сколько хочет и когда хочет. Холостыми, конечно. Это строго проверяется. Но и боевых патронов в семейных арсеналах с избытком. А как же! Каждая независимая ни от внешних врагов, ни от американского президента, ни от русского царя, ни от своего собственного народа демократия только тогда чего-нибудь стоит, если умеет как следует себя защитить. Оборонять свой Дом правительства «бессмертные» учились много лет. Со дня прихода к власти, а может быть, и раньше, тайно. Жаль, нельзя поставить под ружьё оставшихся жителей города, попрятавшихся в ненадёжных бункерах своих многоэтажек. Ладно. Без них обойдёмся. А то ещё после победы придётся делить с ними лавры.

- Докладывайте, чёрт побери, обстановку!

- Слушаюсь, господин мэр. Пожар на первом этаже ликвидирован. Передовая группа бандитов, проникшая в здание, уничтожена. Снайперы и пулемётчики простреливают площадь. Противник отступает.

- Отступают? Болван, а это что за взрывы?

- Виноват, господин мэр, у бандитов, кажется, есть маленькая пушечка. Полевая, господин мэр. Слабенькая. Это устранимо.

- Так устраняйте, болваны!

- Слушаюсь, господин мэр!

Потерь много. И с той, и с этой стороны. Бессмертные опомнились быстро. Первый штурм отбили. У подземцев, кстати, тоже есть снайперы. Но солнце сегодня яркое. Глаза от дневного света отвыкли. Надо было всё-таки штурмовать вечером. Ну, теперь чего уж. Да, в лоб не пробьёшься. Единственная возможность ворваться в здание – служебные подъезды. Их, естественно, в самом начале штурма накрыли бронированными автоматическими щитами, но несколько низеньких служебных окошек оставались уязвимым звеном обороны. Туда и направили штурмующие свой основной удар.

Много потерь, ой, много. Была, конечно, ещё группа Иванова, которая через канализацию и узкий лаз, прорытый землекопами, вышла в подвал, но этот подвал не был связан с выходами к лифту. Отсюда лестница вела в помещение отдыха караула, затем коридорчик, комната инструктажа и вестибюль, где сейчас сосредоточены крупные силы «бессмертных». Иванов и его взвод должны были ударить с тыла, в момент второго штурма. Если всё пойдёт как надо, подземцы полностью овладеют первым этажом. Конечно, первый этаж – это ещё далеко не победа, а так, маленькая победочка, но это станет хорошим плацдармом для атаки на верхние этажи. Ну, с Богом. По команде Иванов рванулся вверх по лестнице, увлекая за собой своих бойцов. Одновременно лавина подземцев устремилась к служебным подъездам. Но то ли защитники оказались удачливей нападавших, то ли штурмующие слегка замешкались, но, когда группа Иванова ворвалась в вестибюль, они оказались один на один с превосходящим по числу и силе противником.

Эх, где наша не пропадала. Двум смертям всё равно не бывать.

- За город, за свободу, ура-а-а!!

Первой очередью он уложил здоровенного капрала, настолько толстого, что не попасть в него даже у человека, не державшего в своей жизни в руках просто игрушечного пистолетика, не было никаких шансов. Капрал вздёрнул руки и на мгновение перегородил собой сектор обстрела. Это спасло Иванова. Стрелявший рядом с капралом лейтенант, быстро опомнившийся от внезапного нападения, изрешетил бы нападавшего, а так Иванов успел нажать на спусковой крючок первым. Над головой свистели пули, чем-то обожгло ухо, но он продолжал двигаться вперёд, стреляя направо и налево, бросая ручные гранаты. На него кошкой прыгнул жилистый рядовой. Они упали на труп убитого солдата, стали бороться. С остервенением. Рядовой был ловок, владел приёмами рукопашного боя и задушил бы Иванова непременно. Но тот с яростью, как загнанный в ловушку гиенами леопард, вцепился зубами ему в плечо. Рядовой завыл, но продолжал душить соперника. И лишь удар прикладом кого-то из штурмовиков отбросил солдата с развороченным черепом набок. И в это время в вестибюль со стороны служебных подъездов ворвались основные силы подземцев. Ещё пару минут -  и сражение на первом этаже закончилось.

- Господин мэр, бандиты захватили первый этаж.

- Что?! Вы в своём уме? Немедленно уничтожить! Спалить дотла. Бросайте гвардию. Через десять минут этаж, лестницы и подвалы должны быть наши. За невыполнение – расстрел.

- Слушаюсь, господин мэр!

Ох, и туго пришлось подземцам. Даже представить невозможно, сколько огня и свинца обрушилось на их тела и головы. Нет, не удержаться. Надо либо отступить, либо погибнуть с честью, в назидание потомкам. Землекопы, да и не только они, решили отступать. А как же лифт? Лифт! Вот он, рядом. В пылу боя о нём как-то забыли. Иванов узнал в одном из чёрных от копоти и крови подземцев Артура.

- Ранен?

- Пустяки.

- Лифт!

- Понял. Нико, Арвид, Алесь, за мной.

Трое ребят из взвода Артура бросились за командиром к центру вестибюля, где ютилась маленькая лесенка, ведущая к парадному лифту. Иванов побежал с ними. Пуля в щепу разнесла приклад его «калаша». Он бросил автомат. Не до него.

Вот и заветный лифт. Обесточен. Ха-ха-ха! Вот и всё. Всё оказалось напрасным. Все жертвы напрасны? Ну уж нет.

- А ну, ребятушки,  поднажмите, - Артур и его люди с утроенной силой схватились за внешние створки лифта. Пошло, пошло, поехало. Автомат между створками, чтобы не сомкнулись. Теперь открыть кабину. Так, хорошо.

Иванов прыгнул в лифт, чтобы поддержать створки изнутри, и тут грянул взрыв. Такой силы, что, словно прутик, вышиб автоматный клин. Иванов остался в кабине один. Что стало с Артуром и его ребятами, он не знал. В наглухо закрытом лифте было темно. Обесточен. Что же, так и стоять здесь? Ведь вот он – лифт желаний. Вот он! Столько жизней заплачено за эту секунду, и что? Иванов на ощупь нашёл пульт управления. Стал нажимать кнопки. Одну, другую, все подряд. Бесполезно. Лифт был мёртв, как мертвы были товарищи Иванова там, в жутком крошеве первого этажа, как мертва была Светлана, его лань, как мертвы были мама, жена, дочка. Как мёртв был весь этот странный, страшный город. И Иванов заплакал, в бессильной ярости кромсая зубами нижнюю губу. И, захлёбываясь рыданиями и кровью, не заметил, как замерцала голубоватым, домашним светом лампочка за матовым плафоном в углу кабины, как зажурчал разбуженным шмелём электрический двигатель, как плавно лифт двинулся наверх, на самый последний этаж.

*  *  *

Майор знал, что делать с оружием. Его взвод, словно выполняя привычный ритуал встречи, ждал на верхнем этаже. Почти не дыша, вжав намертво приклады автоматов в стальные мускулы плеч. Электронное окошко над створками лифтовых дверей медленно меняло красненькие светящиеся циферки. Как он движется? Лифт обесточен! Обесточен!! Это как дважды два. Но движется ведь. Движется! А и пусть себе. Наше дело военное.

- Караул, готовьсь!

Уж что-что, а стрелять они умеют. Управлять городом не научились, дело делать не научились, жить по-человечески не научились, а стрелять… Стрелять – это мы запросто. Это мы делаем хорошо. Не промахнёмся. Не подведём.

Вот и последний этаж. Лифт дёрнулся. Замер. Дверцы медленно поплыли в сторону.

- Огонь!!!

*  *  *

Иванов очнулся. Лифт медленно поднимался вверх. Электронное табло щурилось цифрами этажей. Второй, третий…

Господи! Вот оно. Вот… Что же дальше-то? Как загадать желание? Что загадывать? Что?..

Четвёртый этаж, пятый…

Пусть! Пусть всё изменится. Пусть всем будет хорошо! Нет, не то. Пусть горит огонь над горами! Опять не то… Что же делать? Что делать-то? Пусть люди будут счастливы. Пусть не умирают дети и любимые женщины. Пусть…

*  *  *

Взвод расстрелял все патроны. Когда дым рассеялся, майор осторожно подошёл к лифту и заглянул в обезображенную, изувеченную кабину…

Пусто.

- Кого же, святые предки, мы расстреливали? Что теперь скажет мэр? Что скажут вожди?

Он зашёл в кабину, ощупал пол и стены. Пусто. Значит лифт изначально был пуст. Или?.. Гори оно всё синим огнём. И этот лифт, и эта жизнь. «Дзень», - сказали створки лифта, закупоривая в себе командира взвода охраны, чистокровного «бессмертного», прошедшего Афганистан и Чечню, отмеченного орденами и заслуженными сединами. Погасла лампочка. Лифт умер. Майор медленно извлёк из кармана ручную гранату и, улыбаясь в кромешную тьму каким-то глупым, почти детским воспоминаниям, вытащил кольцо. Майор умел обращаться с оружием.

*  *  *

Дверцы лифта открылись, но Иванов не спешил выходить. Да и некуда было. Кругом за распахнутыми створками была бесконечная, бездонная пустота. Иванову даже показалось, что он где-то в космическом вакууме, только почему-то дышит и чувствует, как болит повреждённое в бою тело. Свет от лампочки в кабине становился с каждой секундой всё ярче, так что смотреть на него уже было больно, а вскоре и вовсе невозможно. Свет этот не выходил наружу, он словно концентрировался. Собирался, собирался, собирался в один огромный светящийся шар и вдруг ярким лучом гигантского прожектора разорвал чёрную стену вечной космической ночи, устремившись куда-то, в неведомую даль, к странному городу, где на балконе одной из умерших многоэтажек пил чай семилетний мальчик. Мальчик увидел над цепью чёрных гор луч прожектора. И улыбнулся. Радостно. Счастливо.

Иллюстрация