полуфантастическая повесть

Братьям и сёстрам, погибшим в одесском

Доме профсоюзов 2 мая 2014 года,

посвящается

1.

Этот город странный. Как бы это объяснить. Ну, представьте: вы покупаете мороженое. Летний знойный день. В тени около сорока. Пот градом. Рубашка на теле – хоть выжимай. Во рту пересохло ещё с ночи. Пить хочется, а что толку. Вода не спасает, хоть ты бочку осуши. И вот мороженое. Пломбир. Из холодильника. Белый такой. Парок от него прохладный. Руки от нетерпения дрожат. Так и хочется припасть губами, языком, зубами к этому снежно-нежному чуду. И вот, не удержавшись, ты кусаешь этот пломбир, и… Бог ты мой! Какая гадость! Он же горячий. Вот так, именно горячий. Такой особый сорт мороженого – шутка генной инженерии.

Нет, пожалуй, это неудачный пример. Как же тогда объяснить? Ну, странный и всё. Дома, улицы, бульвары – это всё есть, но… Дома серые. Штукатурка обвалилась. В таких случаях принято говорить: в аварийном состоянии. Улицы грязные. Вонь. Мусор не вывозился со дня последних ремонтов. Асфальт… Вернее то, что было некогда асфальтом – теперь просто опасен для жизни случайных автолюбителей. И то сказать, случайных. Кто в этом городе сядет за руль? Самоубийца разве. Но таких нет здесь. Не принято. Совет союза бессмертных наций строго запретил, под страхом полного забвения рода. Да и на чём ездить-то? Нет, машин хватает. У каждого почти жителя иномарка. Ещё с прежних времён. Крутые, навороченные. Но стоят без движения. Когда их взрывать начали, владельцы, не сразу конечно, через время, решили, что целее будут, если пешочком ходить начнут. Да и пешочком не особо побалуешься. Так и стоят по всему городу «мерсы», «беэмвешки», «ауди». Говорят, каждая третья заминирована. А может, и каждая вторая. А может, и врут. Кто проверял-то? Тихо в городе. Безлюдно. Хотя, по последней переписи семилетней давности, здесь числилось более двухсот тысяч жителей. Попрятались люди. Как живут, как выживают, что едят, что пьют? Промышленность здесь погибла ещё в перестройку. Пивзавод ещё какое-то время держался, но, с приходом к власти союза бессмертных наций, и он заглох. Жизнь в городе потекла по руслу митингов и съездов. Союз бессмертных наций только за один год провёл один плановый, семь внеочередных съездов и десяток конференций. И всё по вопросу распределения власти. А как иначе, если у мэра куча родственников, у первого вице-мэра почти вдвое больше, а у председателя городского правительства одних только племянников семнадцать человек, включая троюродных? И все хотят не только пить и есть, причём хорошо есть и достойно пить, но и руководить экономикой города. Вот и делили власть. Министры, председатели комитетов, главы управлений менялись со скоростью пригородной электрички, некогда бегавшей резво по всему району. До драк дело доходило. Да хорошо бы только до драк. Потом начался отстрел конкурентов, машины вот минировать стали. Всё это вылилось в почти уличную войну. Ну а известно, паны дерутся, у кого чубы трещат? Вот именно, что не у чубайсов. Словом, кто выжил, стали от греха подальше из города выбираться. А куда денешься-то? Кто и где тебя ждёт? Россия? Здесь ведь тоже Россия. Ну, официально пока числится. Правда, совет союза бессмертных наций принял когда-то декларацию о суверенитете, причём не только для города, но и для всей области, но никто, кроме вождей «бессмертных», эту бумажку всерьёз не воспринял. Да и как вообще можно их воспринимать? Чем бы детки-младонацисты ни тешились, лишь бы не вешались. Ну, играются ребятишки в политические игры, ну и… ну и доигрались. Опустел город. Никто не работает. Школы пустыми глазницами окон пугают. Света нет. Воды в домах нет. Даже свечами, у кого сохранились, по ночам пользуются уцелевшие квартировладельцы редко. На всякий случай. Ходит слух, что сидят на крыше гостиницы «Интурист» снайперы и от нечего делать или, чтобы не потерять форму, постреливают на огонёк. Может, и ерунда это, а только бережёного Бог бережёт, как известно. Темно в городе ночью. Хоть глаз выколи. Не поверите, даже звёзд не видно. Ясное небо, ни облачка! А звёзд нету. Снайпера боятся, что ли?

И вот вчера со мной глупая история вышла. Ближе к полуночи удалось кипятком разжиться. Ну, это особая история. Кушать-то что-то надо. Магазины не работают, но река осталась, да и ночные тайные рынки кое-где действуют. Словом, по ночам этот город из города вечной тени превращается в город живых теней. Незаметно, тихо выползают человеки на поиск хлеба насущного. Даже слухи о приборах ночного видения, широко внедрённых у патрулей, их не останавливают. Детей-то кормить надо. Словом, добыл я канистру воды, разжился спиртом, спасибо соседу, куртку зимнюю на картошку выменял, до зимы ещё, слава Богу, далеко, да и бушлат у меня есть. Тёплый. Перекантуюсь, ничего. Так вот, вернулся я в свою квартиру, вернее в свою нынешнюю комнату. Мы теперь вместе проживаем в трёхкомнатной квартире. В одной комнате я, в другой бабка Тома, а в третьей Семёновы, Михаил с женой и дочкой пятнадцати лет. Что-то вроде коммуналки у нас. Так веселее и безопасней. Многие теперь так живут, из тех, кто выжил. Нет, конечно, никаких гарантий от грабежей и поджогов, но всё же как-то спокойнее.

Вскипятил я, значит, чайку на спиртовке и вышел на балкончик. Люблю на свежем воздухе чайком побаловаться. Хотя, конечно, свежим теперь этот воздух не назовёшь. Горький он какой-то, порохом пахнет, гнилью, помойкой. Но всё лучше, чем в закрытой комнате. Там вообще с тоски сгинуть можно. На зоне веселее было. Да. Со мной вместе люди сидели. Многие не за что, как и я. Ну, это отдельная история. Расскажу как-нибудь. Вы уж простите, поговорить-то не с кем, а хочется. Нет, я иногда хожу к Семёновым, но Катька, Мишкина дочка, на меня так смотрит, словно я у них чего украсть хочу. Просто удивительно, как они согласились жить со мной в одной квартире, с уголовником-то.

Так вот, стою я, значит, на балкончике, чаёк потягиваю, темноту разглядеть стараюсь. И вдруг, словно током меня в темечко: на горизонте, там, где стеной перекрывают намертво границу района неприступные вершины Синего хребта, над одной из вершин – свет. Свет! Будто прожектор. Показалось? Да нет же. Вот, вот опять! Ну вот же. Горит! Горит!! На самой вершине или даже чуть выше. Стоп, братцы-граждане, господа, здесь километров сто или около того. Ни один прожектор так далеко не светит. Да и как поднять такую махину на вершину четырёхтысячника? А может, вертолёт? Откуда? Бессмертные не пустят. Они границу города прочно закрыли, лучше, чем советскую в прежние годы. Никто не может через неё проникнуть ни туда, ни сюда, ни днём, ни ночью. И вертолётов у них нет. Последний, из сельхозавиации, сожгли года три тому, чтобы даже у вождей не осталось соблазнов бежать. Полная изоляция от мира смертных, убогих, жалких. Исключительная чистота крови, даже если в живых не останется ни один из горожан. Поэтому и электричество не дают. Не потому, что энергия дорогая и на электростанции работать некому, а потому, что электричество – это телевизор, интернет, словом, связь с внешним миром. А такого допустить нельзя. Ни при каких условиях. Говорят, в городе работает один-единственный лифт. В той самой гостинице «Интурист», где сидит или не сидит мифический снайпер и куда после пожара в «Белом доме» перебрались все городские власти. Там, кстати, и живут. Говорят, что лифт этот - механический. В подвальном помещении сидят люди и вращают какие-то колёса, тянут какие-то канаты. Ну, не знаю точно, я в этом не силён, а только кажется мне, что ерунда это. Стоит маленький автономный движок и возит кабинку по этажам. И ещё говорят, что лифт этот не простой. Что если загадать желание, самое заветное, самое- самое, то один раз в год, а может быть, и чаще, это желание исполняется. Но уж, коль загадал и оно исполнилось, то второго шанса не будет, хоть ночуй в этом лифте. Бессмертные-то, естественно, загадывали министерские портфели, да чтобы у соседа машина взорвалась. Чего им ещё желать? Вот и менялись вожди, как перчатки, вот и стоят уснувшие замертво во дворах и двориках некогда резвые иномарки. А может, и ерунда это всё? А вот огонёк над вершиной – вовсе не ерунда. Горит. Горит! Слабенький такой, еле различимый, но живой, настоящий. Настоящий.

2.

Вот она. Свобода! Иванов, впрочем, фамилию его вряд ли сейчас удастся вспомнить, и мы будем называть его просто: Иванов, вернулся в свой город. Свой ли? Вроде бы те же улицы, те же дома, но нет. Другой город. Чужой. А ведь всего-то четыре года прошло.

Четыре года назад Иванов работал на городском радио ведущим программ. Много лет работал. Званий не имел, но любовью или, скажем так, уважением у широкой слушательской аудитории пользовался заслуженно. Не диджействовал, новости читал по -левитановски чётко, не страшась и хлёстких авторских комментариев. Даже когда к власти пришли ЭТИ… бессмертные, не стал Иванов плясать под их национальные инструменты, продолжал говорить в своих передачах о простых людях, а не о вождях; о величии России, а не отдельно взятой нации «бессмертных». Хотя почему бессмертных? Это у них теория такая. Основа основ, так сказать. Люди, конечно, смертны, каждый в отдельности, но нации, не все, а лишь избранные, могут и должны быть бессмертными. В противовес таким смертным нациям как майа, финикийцы, халдеи, да мало ли. Смертных много, бессмертных – единицы. И вот в городе, где жил Иванов, как раз к власти пришли представители титульных, коренных бессмертных наций, чьё вечное право на процветание не подвластно законам, указам и конституциям смертных. Эти живут по своим собственным законам, не доступных для всяких там общечеловеческих ценностей или российских уваровских триад. Иванов, как и большинство населения города и уж тем более области, к бессмертным не относился. В его жилах текла глупая, вовсе не гениальная кровь славянских предков: белорусов, русских, украинцев. Плюс несколько капель татарской крови, не без этого. И так получилось, что для новой власти стал Иванов не очень-то угоден и даже в какой-то степени опасен. Дифирамбы «бессмертным» не поёт, вождей не славит, а главное, о ужас, рассказывает в эфире о подвигах каких-то там забытых богами городков – Севастополя, Сталинграда и прочих одесс и смоленсков. Быстро лопнуло терпение у руководства. Из мэрии лично позвонило ответственное лицо, дескать… ну, вы понимаете. Вызвали Иванова к директору. Так мол и так, дорогой товарищ, ты, конечно, человек уважаемый и, конечно, любишь свой город, так и нечего, стало быть, его позорить, мусорить на его чистейшую репутацию словесным, извините, поносом. Город этот имеет честь быть столицей исторической территории проживания трёх великих и бессмертных наций, при чём же здесь Севастополь? Но позвольте, недоумевает Иванов, ведь за Севастополь воевали наши отцы и деды, ваши, заметьте, отцы и деды. Правильно, вот и нужно рассказывать исключительно о дедах и отцах нынешних поколений «бессмертных», о тех, кто оказал великую милость разным там севастополям и одессам, освятив недостойные камни этих городишек своей избранной кровью. Вы это серьёзно? Какие ж тут могут быть шутки! Получается, что на радио можно говорить лишь о представителях трёх наций, входящих в картонный совет «бессмертных»? О Иванов, какая наивность, не трёх, а единственных, уникальных, вечных. Позвольте, позвольте, но в нашем городе проживают, кроме «бессмертных», греки, армяне, татары, украинцы, евреи, корейцы… И что? Знаешь, дорогой товарищ, у всех этих греков, татар, корейцев и прочих евреев есть своя историческая родина, вот пусть там про них и рассказывают. Но ведь это фашизм, обыкновенный фашизм! Э, ты не завирайся, а то ведь можно и в морду схлопотать. В морду? Это пожалуй! Иванов, сжав кулаки, двинулся на директора. Ну, не сдержался человек. Думаете, легко полтора года жить и работать под давлением, под жёстким давлением? Можно долго сгибать, гнуть пружину, но однажды она всё-таки сорвётся, выпрямится, если это, конечно, настоящая пружина. Ударил Иванов всего раз. Правда, от души. Не надо было, конечно, этого делать, ой, не надо. Ну, а что теперь оправдываться? Словом, приписали Иванову избиение должностного лица, причинение тяжких телесных повреждений, покушение на убийство и даже попытку насильственного свержения власти. А за такое по совокупности… Ох, Иванов, Иванов, сдерживать надо свои эмоции. Спасло только то, что знали Иванова и уважали не только в этом и соседних городах, но и в Москве, в Питере, где он печатался частенько и имел знакомых в среде правозащитников. Словом, вышло всего четыре года строгого режима, которые Иванов, что называется, от звоночка до звоночка. И вот она. Свобода!

Иванов вернулся в свой город. А куда ещё деваться-то? В России он чужак, а в этом городе у него были жена и дочь, были старенькая мама и брат с семьёй. На границе, да, теперь у города была своя граница, вооружённые полицейские сначала наотрез отказывались его пропускать. Пришлось выложить им почти всю ту сумму, которой перед освобождением снабдили его товарищи по зоне, «политические» из «смертных». Полицейские пропустили, но настоятельно советовали никому не попадаться на глаза. Лучше всего по городу передвигаться ночью. И, естественно, если его поймают, он не должен говорить, что его пропустили на границе. А паспорта нет? Так у кого он сейчас есть-то? Паспортный стол уже два года как не работает. Ну и опять-таки, естественно, никаких новостей из внешнего мира, за это, знаешь, в лучшем случае из города выдворят, а в худшем… Какие там новости, я ведь только-только освободился. А вот это хорошо, вот это хорошо, поумнел значит. Тюрьма, она перевоспитывает, ладно, иди себе.

Чужой город. Чужой. Родных Иванов так и не нашёл. Случайно встреченная на ночном тайном рынке прежняя соседка рассказала, что мать Иванова умерла от голода, что брату его, кажется, удалось бежать с семьёй в Россию, а о жене слухи самые противоречивые, но то, что в живых её нет, это… извини, тут уж ничего не поделаешь. Не верю! Не верь, не верь, сынок, так легче. Мы вот все уже здесь поверили в безысходность,  безнадёгой глаза залепили, так и сдохнем все скоро. А ты не верь. Может, и выживешь. Хотя…

Иванов заболел. Не был он сильным человеком. Суперменом не был. Ну, заехал один раз по морде негодяю, так говорят же, что в состоянии аффекта. Зато каждый день, да что там день, каждую минуту жил на зоне воспоминаниями о семье, мечтами о встрече. Тем и выжил. Зачем? Что ему теперь в этой жизни? Без жены, без дочери, без мамы? Имеет ли он вообще право жить, он, мужчина, не сумевший защитить трёх слабых женщин? Заболел Иванов. Свалился в горячке в чужом подъезде. Чужом… А где он, свой-то? Там, где прежде проживал? Так в той многоэтажке сейчас люди вообще не живут. Пустой дом. Мёртвый. На двери подъезда кто-то, видать давно, краска успела потускнеть, вывел крупными буквами: «Опасность заражения». Таких мёртвых домов, как потом узнал Иванов, было в городе множество. И всё же были и живые. В подъезде одного такого дома и свалился он в горячке. Очнулся в чужой квартире, на чужой кровати. Опять чужой. Что-то уж часто упоминается это слово. Пора бы привыкнуть ко всеобщей чуждости этого города. А как привыкнешь? Это ведь не джунгли. Город! Маленькая планета людей.

- Очнулся? Откуда такой? На бомжа вроде не похож. И не из ЭТИХ явно, да и подвальчиком от тебя не пахнет, значит не подземец.

- Бабушка, я тебя знаю.

- Ишь ты, знает. Кум ты мне поди али сват?

- Знаю, бабушка, ещё… ну, из той жизни.

- Из той? Я сама себя из той жизни не знаю. И знать не хочу.

Иванову вспомнилась вдруг улыбчивая, что-то уж черезчур ухоженная старушка с модной причёской. Лет пять назад это было, а может и семь. Часто он её встречал на улице. Первый раз летом или ранней осенью. Он в костюмчике шёл при галстучке. На встречу эта старушка. Улыбка во всё лицо.

- А это точно наш брат, свидетель Альфы и Омеги.

- Ошиблась, гражданочка, я вам не брат и уж тем более не свидетель.

Иванова передёрнуло. Свидетелей он не любил. Да что там, откровенно ненавидел. Мухи назойливые. Лезут и лезут. Их гонишь, они ещё настойчивей. Однажды он сделал об этом материал для радионовостей, так на следующий день целая делегация с адвокатами к нему явилась. Судом грозили, опровержения требовали. Адвокат целую кипу судебных материалов предъявил по делам, выигранным или якобы выигранным в пользу свидетелей. Иванов упёрся: никаких опровержений, но директор, испугавшись суда, тогда ещё можно было «бессмертного» напугать судом, своим приказом дал им эфир. И за что, скажите, таких вот любить? И тут эта бабка. Прилипла, как банный лист. А вот вы знаете… А вот задумывались ли вы… А вот чего вы от Бога ждёте? Ну, и всё такое. Не выдержал Иванов. Вспылил. По первое число бабке выдал. Всё, что думал о ней и о единоверцах её. И что вы думаете, старушка обиделась? Ничуть. Нет, конечно, может и было ей обидно, ну, по человечески, а только виду не подала. И продолжала лучезарно улыбаться, встречая его каждый раз на улице. А потом он сделал передачу об одной дружной семье. Ну, скажем, Сидоровых, семейка действительно дружная. Вместе в походы, в путешествия. Все праздники вместе, любые беды сообща. Ну, и всё такое. Одна трагедия у них – бабушка в секту попала. И ведь человек-то хороший. Заслуженный. Партизанила в Отечественную. Награды имеет. Показали карточку. Что это? Ну так и есть.  Знакомая старушка.

Передача получилась на славу. Особенно финальная часть о заслуженной партизанке, оторванной злыми сектантами от любящей её семьи. Слушатели приняли программу с восторгом, отзывами завалили. А вот Сидоровы… Пропала их бабушка. Ушла из дому. Некоторое время о ней ничего не было слышно, а затем из суда пришла семье повестка. Истцы в лице религиозной организации «Свидетели Альфы и Омеги» хотели отсудить у Сидоровых часть жилплощади, принадлежащей их заслуженной бабушке. Судились долго, нудно. Словом, была у Сидоровых трёхкомнатная квартира в центре, пришлось съезжать на восточную окраину в две комнаты. Это плюс некоторые семейные сбережения на компьютер девочкам и на учёбу старшенькой, как-никак через три года школу заканчивает. А что делать? Романтика романтикой, а жить в палатках хорошо лишь в походах. Нормальным людям нужен дом. Ванна, туалет, кухня, центральное отопление. И что интересно, в бедах своих Сидоровы обвинили не сектантов, а радиожурналиста Иванова. Хотели даже на него своё исковое заявление писать, но тут в городе начались брожения, объединились в единый совет дремавшие до поры представители нескольких «бессмертных» наций, началась стрельба, стали взрываться автомобили. До судов ли в таких ситуациях? А вот Иванов, не поверите, и рад был бы суду. Тут вот какое дело. После исчезновения старушки что-то стало ему как-то не по себе. Словно вину какую почувствовал. И что он так на эту бабку взъелся? Ну, сектантка. Так ведь не гуру же их, не президент или как там его, в этой самой секте? Несчастная, обманутая старушка. Таких в нашей стране пруд пруди. Их жалеть надо, а не уничтожать. А что? Одета аккуратно. Улыбается всегда. Здоровается. В лифтах, как алкашка Петровна, не гадит. Однако, Петровну Иванов больше уважает. И не только Иванов. Она же своя. Русская! А свидетели всякие – продажные американские холуи. Иуды. Почти что нерусь. Нет, наверное, верхушка таких религиозных пирамид и заслуживает справедливый народный гнев, но такие вот старушки… Конечно, они занимаются активной вербовкой. Журнальчики там всякие раздают «Колючая проволока» или «Сторожевая вышка». Втягивают, так сказать, в свою секту других несчастных старушек. Тьфу, блин! Может, и поделом этой бабке? С её же подачи люди едва на улице не остались. Так ведь не остались же. А бабка где? Жива ли? Есть ли ей где ночевать, что кушать? Словом, потерял Иванов покой. И с каждым днём всё хуже ему. Неизвестно, чем бы всё это кончилось, а только грянули в городе грозные денёчки, в прямом смысле грянули, взрывчаткой. Тут уж не до старушек стало. И всё равно Иванов нет-нет да и вспомнит свою «партизанку». И на зоне вспоминал. Очень хотел её увидеть. Увидеть и… извиниться. За что? Просто извиниться. За грубость, за невнимание к старшим, за забвение матерей… Какие высокие слова. А может, и не за это вовсе. Тогда за что? Вот привязалась. За что надо, за то и…

И вот она здесь. Живая. Чуть строгая, но всё та же.

- Бабушка, я тебя знаю.

- Ишь ты, знает. Я сама себя, мил человек, толком-то не знаю.

- Нет, правда. Ты… Вы ведь Сидорова. Во время войны партизанили. Награды имеете. Так?

- Награды? Я, милок, в партизанах, конечно, не была, но вот на государство наше всю свою жизнь партизанила, и возрождала, и Запад перегоняла. Вон руки-то у меня, не руки, а крюки. Это всё фабрика. А наградами меня государство не обласкало, окромя тумаков, ничего я от него не заслужила.

- Так погодите, вы не Сидорова?

- Сидорова? Сидорова коза я. Вот и била меня жизнь нещадно, как ту самую козу.

Вот те на! Неужели он ошибся? Ну да, конечно ошибся. Та была более сухонькая, поменьше да поулыбчивей. Ошибся. Но как похожа!

- Знаете, бабушка, может, я и ошибся, но так, на всякий случай, простите меня.

- За что, сынок?

- Простите и всё. Я одному человеку, старушке, зла желал, вот мне это зло и аукнулось теперь.

- Что, поломала тебя жизня-то?

- Поломала, бабушка, один я теперь на свете. Ни кола, ни двора, ни душеньки родимой. Как жить? Зачем жить?

- Ну, это ты брось. Жить, паря надо. А проживать? У нас вон три комнаты. В одной я живу, в другой семья с ребёнком. Третья свободна. Хочешь, живи здесь, если, конечно, ты не собираешься к ТЕМ, ну, к подземцам.

- К кому?

- Что-то я заговорилась с тобой. Давай-ка ты того, поспи чуток. Утро вечера, как говорили у нас на Руси, мудреней будет.

Иванов закрыл глаза. Ему снились жена с дочерью. И две женщины немолодые, взявшиеся за руки. Обе улыбаются. Ласково так, всепрощающе. Мама и заслуженная партизанка Сидорова.

3.

Конечно, я хотел отомстить. Да чего там, просто пылал беспощадным огнём неминуемой мести. Мстить! Всем без разбора! За дочь, за жену, за маму, за себя, наконец. За город этот. Красивый ведь город был, любил я его когда-то. Эх, кому мстить? Конкретно? Полицейским, например, бессмертным, вождям их. Охрана? И охране тоже. Нормальные люди ЭТИХ охранять не станут. Нет, я, конечно, понимал, что и мстить нужно с умом. Просто поджечь бывшую интуристовскую гостиницу, где ныне ИХ резиденция, мне не удастся. Схватят на подходе, а ещё лучше убьют, безо всяких объяснений. Но взять просто так утереться, забыть, простить я, конечно, не мог. Решил бросить им вызов. Стал открыто гулять по городу днём. До поры, конечно. Пока не наткнулся на наряд полиции. Документы даже не спрашивали. Какой смысл? У кого сейчас в этом городе есть нормальные документы? Сразу стали бить резиновыми дубинками. Не выдержал, заехал одному из них ногой в бессмертное рыло. Приятель один на зоне научил. Единоборствами восточными владел, как бог. А «бессмертных» обучать отказался, ну и загремел за разжигание розни. Так вот, двинул я в свиное рыло полицейского и дёру. Уж что-что, а убегать мы, русские антиллигенты, умели всегда. И пока ещё не разучились. Догнать они меня не догнали, но бабка Тома по этому поводу мне такую трёпку устроила, почище полицейской. Из-за тебя, говорит, придурок, так и сказала, мы, говорит, все пострадаем. Ладно, говорит, я, старуха, а как же Семёновы? Всех загребут в особый отдел. А оттуда ещё никто не возвращался. Это покруче лифта заколдованного. Опять этот лифт. Надо будет потом подробнее о нём разузнать. Ну ладно, ладно, баб Тома, ну, погорячился. Впредь буду осторожнее. Ну, а что делать-то? Как с ними по-другому? Это же не люди. Шакалы, мнящие себя священными тиграми. Ну всё, всё. Молчу, молчу…

И впрямь замолчал, ушёл в себя. Думать стал, как свои мстительные планы с толком реализовать. И представьте, помогла опять-таки бабка Тома. Уже под вечер пришла ко мне и говорит:

- Вот что, сосед, если тебе так вошь к заднице присосалась, ищи-ка ты ТЕХ, которые подземцы.

- Какие подземцы, бабушка?

- Какие, какие. Живут под землёй люди. Много людей. Свой город у них. Свои законы, свои права. Эти вота «бессмертные» к ним не суются. Побаиваются. Под землёй и оружие есть. Люди говорят, что ежели подземцы захотят, враз этих скинут.

- Почему же до сих пор не захотели?

- А кому кровь нужна? Мы вот живём… Плохо, конечно, очень плохо, но ведь живём же. А не дай Бог, война грянет. Все погибнем.

- Пусть горит там что попало, лишь бы не было войны.

- Чего-чего?

- Это я так. Частушка такая прежде была. Значит, говоришь, бабушка, «подземцы». Ну и где их искать?

- Сходи-ка ты сегодня ночью на торг к бывшей церкви. Найди Тимофея. Ты его узнаешь. Бородатый. По колена борода. Крупный. Попробуй с ним поговорить. Авось не скушает тебя.

Признаться, я с трудом дождался полуночи. Всё мне мерещилось, что от встречи с этим самым Тимофеем вся моя жизнь наполнится новым смыслом что ли. Не могу объяснить. Стану я бойцом подземного войска, освобожу родной город, и всё такое. Но вышло-то всё совсем по-другому. Совсем.

4.

Дверцы лифта открылись. Майор и два сержанта взвода охраны вытянулись в струнки национального инструмента. Дунь – зазвенят. Вице-премьер не из шутников. Малейший намёк на нарушение дисциплины карается карцером как минимум. Вице-премьера боятся, пожалуй, больше, чем самого мэра. Да что там! Ходит в народе сплетня, что сам мэр побаивается вице-премьера. И есть отчего, если, конечно, это так. Ведь у него на всех и каждого есть компромат. У него кругом глаза и уши. Каждый третий – шпион вице-премьера. Не удивимся, если окажется, что и жёны вождей через одну завербованы хитрым чиновником. Вице-премьер отвечает за безопасность горожан, за безопасность мэра, за порядок в мэрии и образцовый порядок в городе. Когда-то, если верить официальным документам, он служил в советских… учреждениях… ну, вы понимаете. Из трёх букв. Вот. А теперь третье лицо в городе. Это если по протоколу, конечно. А так, и это каждый знает, бесспорно он и есть хозяин города.

Вице-премьер пунктуален до пылинок. Каждое утро, ровно в семь тридцать, он входит в кабину лифта мэрии. Один. Без сопровождения. Охрана остаётся внизу, ну и естественно, на каждом этаже по пути следования лифта располагаются по три автоматчика. Это, кстати, общее правило пользования лифтом. Вице-премьер нажимает кнопку последнего этажа и поднимается вверх. Лифт не скоростной. Обычный. Ну, так уж получилось. Да это и к лучшему. Кто его знает, чего ожидать от скоростных? Русская пословица утверждает, что тот, кто тише едет, дальше приезжает целым и невредимым. Что-то в этом роде. На верхнем этаже вице-премьера встречают три неизменных офицера. Люди проверенные, хорошие солдаты. Короткий, выверенный до вздоха, до дрожания ресниц ритуал приветствия, и вице-премьер, почти не обращая внимания на охрану, шествует в свой кабинет. Так было всегда. Ну, или почти всегда. С тех пор, как законную власть в городе получили ОНИ. Менялись чиновники. Менялся, и не раз, премьер. Лишь он да и этот, как его, мэр, оставались на своих постах неизменно. И вот наступило знаменательное утро. Тридцатое июня. Ровно в семь тридцать, с боем часов в просторном холле, вице-премьер вошёл в лифт. Офицеры охраны взяли на караул. Автоматчики на этажах вжали напряжённые локти в оружейные приклады. Вице-премьер нажал кнопку. Механизм, приводимый в движение особым движком из подвала, зажужжал песню бодрого, хотя и почти истреблённого майского жука. Лифт поплыл вверх. На последнем этаже майор успел едва ли не со скоростью света смахнуть с виска выступившую капельку пота. Казалось бы, чего волноваться? Процедура привычная, выверенная, но каждый раз майор, бывалый офицер, вояка, испытывал еле скрываемое волнение, ну, а вдруг что-то не так? Вдруг сержанты облажаются? Вдруг вице-премьеру бросится в глаза случайная сумасшедшая пылинка, невесть откуда залетевшая на этаж? Текут секунды. Лифт щелчками озвучивает движение по этажам. Пятый, шестой, седьмой… Так, хорошо. Ещё три… Два, один. Прибыли.

- На кра-ул!

Дверцы лифта открылись. Майор и два сержанта охраны вытянулись в струнки национального инструмента. Сейчас он выйдет из кабины. Вот сейчас… Сейчас…

Не понял. Майор почувствовал, что виски набухли от крупных капель пота, готовых сорваться по щекам целым Ниагарским водопадом. Вице-премьер из лифта не выходил. Может, ему плохо? Может, проверить? А протокол? А ритуал? Может, это проверка такая? Вводная? Секунды бегут, бегут. Бегут? Разве? Скорей время полностью остановилось на этом этаже перед открытыми дверцами правительственного лифта. Наконец майор не выдержал

- Сержант, - шёпотом выдавил он из себя, неизвестно к кому из двух младших офицеров обращаясь, - сержант, проверить.

Один из охранников на ватных ногах подошёл к лифту. Вице-премьера в кабине не было. Как не было? Как не было?! Этого не может быть! Это нельзя!! Майор бросился к кабине. Пусто… Пусто! Чтоб вам всем… Мгновение спустя все этажи, подвалы, шахта были обследованы миллиметр за миллиметром. Тщетно. Вице-премьер исчез. Испарился.

В кабинете особиста майор, из чистокровных «бессмертных», с двумя высшими образованиями, полученными ещё в прежние годы, награждённый заслуженными сединами по всей голове, чувствовал себя нашкодившим школьником перед директором. Мелким жуликом, ожидающим приговора федерального судьи. И в чём, собственно, он виноват? А ведь виноват! Как ни крути, а проворонили одного из вождей города именно он и его подчинённые. А значит, любое наказание должно быть неотвратимым и справедливым.

- Ну что, майор, как дальше жить-то будем? – особист, он же первый заместитель вице-премьера, почти не виден за ярким, мощным светом настольной лампы. Странно, но майор почти не помнит его лица. Оно вечно в тени. Сам, словно тень. Тень своего босса. Тень вечной и бессмертной власти.

- Чего молчишь?

Рука майора послушно, словно на автопилоте, поползла к кобуре. Медленно обняла рукоять пистолета, ещё медленней потянула металл к седому, не успевшему просохнуть, виску.

- Не торопись, майор, сейчас этого не нужно. Я вижу, ты умеешь пользоваться оружием. Успеешь ещё.

В глазах майора, бывалого вояки, прошедшего Афганистан и Чечню, всю свою жизнь учившегося быстро и чётко выполнять приказы, теперь застыл вопрос и даже беспокойство, готовое перерасти в страх. Он не знал, чего от него хочет начальник, а потому чувствовал себя не майором, а салабоном-новобранцем, первый раз в жизни ставшим в военный строй.

- Слушай внимательно, майор, сейчас ты не будешь выбивать себе мозги. А знаешь почему?

- ?..

- Потому, майор, - голос особиста вдруг заскрежетал, подобно гусенице танка, карабкающегося по каменным уступам неприступных скал, словно некто, невидимый оператор, обработал этот голос на компьютере до металлической неузнаваемости. А может, это кровь, стучащая в висках, готовая ещё минуту назад вырваться, освобождённая, свинцом наружу, так искажает этот страшный голос человека-тени.

- Потому, майор, что случай с господином вице-премьером… не единственный.

- ?!..

- Именно так. Люди исчезали и раньше. Но то были пешки. А сегодня мы потеряли ферзя. И ты, майор, должен разобраться, почему это произошло. Ну, а не справишься, ты знаешь, что делать со своим оружием.

Особист выключил лампу. Комната погрузилась во мрак. Но именно в этой темноте майор увидел то, что раньше почти никогда не видел. Это были глаза человека-тени. Они сверкали зловещим огоньком, и, вместе с тем, почти интуитивно уловил в них майор еле заметные искорки страха. Неизвестность пугает не только рабов, но и вождей. Вот ведь… Майор круто развернулся и вышел из кабинета.

5.

- Ну, я Тимофей, и что? Всем Тимофей нужен. Без Тимофея никуда. И всё-то пустяки. Словно бы я святой, али угодник какой. И ходят, и ходят. Тимофеюшка, помоги, Тимофеюшка, исцели, Тимофеюшка то, Тимофеюшка сё… Пустяки, ей Богу.

Борода действительно до колен. Дивно! Сейчас бород вообще не носят, а тут такая, как у попа где-нибудь в российской глухомани. Да и одет Тимофей подобающе. Красная, в крупный белый горох, льняная рубаха. Подпоясан верёвочкой. Брюки оранжевые, вельветовые, доперестроечные, с пуговками на ширинке. И босиком. Говорят, и зимой босой ходит. А вот где живёт? Наверное, точно у ТЕХ, под землёй. Да и разговаривает чудно. Ну, юродивый и есть. Хотя… В этом городе в кого не плюнь – все юродивые. Сам город, разделённый на ТЕХ, ЭТИХ и остальных, сам по себе ненормальный. Но Тимофей не просто чудак, он, как это говорили прежде, блаженный. И хоть ворчит, сердится, гонит от себя людей, но тянутся, тянутся к нему тёмными ночами на тайный рынок людские ручейки. Да он для порядка сердится, а сам добрый. Всех принимает, каждому слово скажет. А там, глядишь, и полегчает страждущему. Чудо? Да куда там. Просто отвыкли люди от добрых слов, от ласки. Забились по норкам и щёлкам, выживают. Жить-то по человечески почти разучились. Разве что под землёй ещё пытаются хранить городские традиции. Да только зачем себя-то обманывать? Настоящий город, он здесь, а подземелье, оно и есть подземелье, как вы там ни пыжьтесь.

Сколько лет Тимофею? К семидесяти, а то и больше. Наверное, больше, если он хорошо помнит партизан. Мальчонкой был в оккупацию, а помнит. Вот помнит, словно это вчера было, свежее майское утро сорок второго. Тепло было в те дни. Сухо. Земля дождя просила, а Бог не давал, гневался, видать, на народ-то. И вот утро. Солнечное-солнечное. Ещё бы! Поля росистые, и в каждой росинке отдельное солнце. А небо голубое! Страх какое огромное, и не подходи, утонешь. А птицы поют! Поди ж ты, певуны, словно и войны-то нет. А она есть. Отца Тимоши, сельского священника, с утра вызвали в комендатуру. Не за премией, конечно. С добром к новым властям почти никогда не вызывают. Ну, так и есть. Военный комендант, свой, кстати, из малороссов, из весьма зажиточных малороссов, попросил, ну, потребовал, отпеть двух полицаев сельских, убитых накануне партизанами. Попробуй откажись. А вовсе и не стал отец Василий отказываться. Отпеть так отпеть. Зашёл домой, взял облачения, книги сложил в чемоданчик, жене и детям строго-настрого запретил из дома нос высовывать и отправился на кладбище, где новые власти уже всё подготовили к отпеванию. Ну, запрет запретом, а попробуй что-нибудь запрети маленькому егозе Тимоше. Бесполезно. Хоть в амбар сажай за железный пудовый замок – сквозь скважину замочную просочится, но своего добьётся. И ругать такого не стоит. Он ведь с рождения со странностями. Юродивенький. И, конечно же, на кладбище он был раньше отца Василия. Народу было не то чтобы много, но достаточно. Власти постарались. А кому, кроме самых близких родственников, захочется хоронить полицаев? А с другой стороны и любопытно даже. Отец Василий, конечно, вне политики и долг свой священника выполнять должен, да и не немцев же отпевают. И всё-таки… как-то… полицаи ведь. Вроде как предатели. Иуды.

Немцев на похоронах не было. Зато рота полицаев была в полном составе, даже неверующие пришли. Вроде как выразить солидарность с убиенными партизанами- товарищами. Отец Василий под пристальные взгляды односельчан надел епитрахиль, серебряный наперсный крест, взял в руки служебник, оглядел собравшихся, мельком взглянул на лежащих в гробах, перекрестился, чуть помолчал и начал службу.

- Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Братья, сестры, отцы и матери. Нынче вызвали меня в управу, и гер комендант приказал отпеть вот этих двоих наших селян. Соотечественников наших. Детей, так сказать, нашего Отечества.

В толпе еле слышно пробежал шёпоток. Полицейский староста сдвинул брови к переносице. Тимоша перестал дышать.

- Соотечественников наших. Пропеть им, как полагается, «Со святыми упокой». Так, господин староста?

Староста, не глядя на попа, снял с плеча автомат.

- Так вот, братья и сестры. Что бы вы сказали о священнике, который у Христова распятия отпел бы Иуду? Только одно, что он сам, как тот подлый Иуда, Как же могу я отпевать по христианским канонам иуд на земле распинаемого нашего Отечества?

Помолчал, словно подбирая слова.

- Но службу я отслужу. Приказ выполню.

Отец Василий истово перекрестился. Набрал в лёгкие воздуха и запел твёрдым сильным голосом:

- Предателям Отечества, душегубам, сознательно оттолкнувшим от себя Христа, заповедовавшего не отнимать души у ближних, а положить души свои за этих ближних, предателям и иудам… Анафема! Анафема!! Анафема!!!

Мать одного из полицаев упала без чувств. Седой старик, дед второго убиенного селянина, встал на колени и, сотрясаясь в рыданиях, заголосил:

- Простите меня, люди. Простите грех мой! Плюньте мне в лицо, в глаза мои. Пусть ослепну я, пусть с ума сойду. Господи, Господи, почему ты дал мне дожить до этого дня? Позор мне. Позор! Плюйте на меня, люди, топчите, излейте на меня нечистоты. Нет прощения грехам моим. Господи…

Староста передёрнул затвор автомата. Но люди, не сговариваясь, двинулись на него единой стеной. Староста повёл стволом в их сторону.

- Только попробуй!

Это один из полицаев, кажется, брат кого-то из убитых. Староста оглядел сослуживцев. Раздавленные, понурые лица. Лица? Или уже личины? Ведь анафема же. Анафема! И этим в гробах и… Тут даже Здовбель – прожженный атеист, первый, добровольно вступивший в полицию, содрогнулся. Это ведь навечно. А вдруг, вдруг там, после смерти… есть что-то. Ну, вдруг. И что, никакой надежды? Анафема?! И на этом свете жил по-скотски, а после смерти ещё хуже будет?

Кто-то из полицаев бросил на землю винтовку и побрёл прочь, не разбирая дороги. Староста хотел его окликнуть, но не решился. Плюнул только для порядка. Зашевелил губами зло, с остервенением ругаясь про себя.

Выходка священника, как ни странно, могла сойти ему с рук. Но в этот же день пятеро полицаев из числа присутствовавших на «отпевании» ушли в лес к партизанам. Отца Василия арестовали, но расстреливать в селе не решились. Свезли в райцентр. Откуда он больше не вернулся. Остался Тимоша сиротой. Ну что же поделаешь, жить-то надо. У матери, кроме него, ещё трое. Мал мала меньше. Прогнали немцев, открыли школу, но Тимоша на учёбу не пошёл, а подался бродить по белу свету, зарабатывать кусок хлеба подаянием Христа ради. Много позже узнал, что отцу его посмертно орден дали. Был-таки отец Василий связан с партизанами. Героический батюшка оказался. Нет, Тимофей не такой. Живёт, как Бог положит. Блаженный, одно слово. Так и скитался, неприкаянный. Ни священником не стал, чтобы продолжить дело отца, ни к монастырю, когда можно стало, не прибился. Хотя в Бога, конечно, верил поболее некоторых. За это и почитали его в народе как святого. А какой он святой? Вот, к примеру, в юности случай был, это когда он в Загорске пробовал было отрешиться от земной суеты за лаврскими башнями и стенами. Знакомых-то у него у-у-у сколько было. По всей Руси, считай, скитался. И надумал он взять себе за правило ежедневно келейно молиться за всех, кого знал, за родственников их, ну, чуть ли не за всё человечество. Об отпущении, значит, их грехов. Списочек составил. Имён там что-то за три сотни, коли молва не врёт, вышло. И вот чин чином, после вечерних молитв стал он вычитывать свой синодик. С особой молитвой естественно. А благословение-то у отца-настоятеля на сей подвиг не взял. То-то и оно. До половины не дошёл - чует, в глазах темнеть начинает. Что за напасть? Перекрестился. Иисусову молитву истово зашептал, дальше читает. Ещё хуже. Голова кругом поплыла. Батюшки светы! Никак бесы крутить приступили? Ладно, думает, будь, что будет, а до конца дочитаю. Дочитал. Хотя и натерпелся страху. Всё казалось ему, что из под нар на него рожа кабанья глядит и ухмыляется. На следующую ночь ещё хуже. А после и вовсе беда. Словно одержимый сделался Тимофей. Собакой лает, овцой блеет. Ходит по лавре – руками машет, головой, как пропеллером, вертит. Пришлось вести его на отчитку к старцу. Ну, исповедовался, как полагается. Там и выяснилась причина. Кто же тебя, милый человек, благословил на такой подвиг? Никто, сам, значит. Ох, беда-беда, велика человеческая гордыня, учиться и учиться смирению надо. Жизни порой может не хватить, чтобы искусством смирения полностью овладеть.

Словом, ушёл Тимофей из лавры. По другим городам и весям колобком покатился. Я от дедушки ушёл, я от маменьки ушёл. Петляла, петляла жизненная тропка, клубком скручивалась, стрункой расплеталась и занесла его в этот город. Тут и прибился. Видать, на то Божий промысел был. А теперь и рад бы уйти, но разве ж границу перейдёшь? Многие пробовали, да что толку! Говорят, ни один ещё самостоятельно город не покинул. Только если на зону, ну, или в мир иной. Ни туда, ни туда Тимофей пока не собирается. А что? Живёт себе. Ну и что, что под землёй. Зато люди его любят. Тимофей для виду ворчит, а сам ведь тоже народ любит. Он ведь Божий, народ-то.

Иванов нашёл его сразу. На площади у бывшего кафедрального собора, где в ночь на пасху прежде живым ручейком плыли слитые в единый поток тысячи свечных огоньков. Теперь здесь после полуночи разгорались костры, шла бойкая торговля, вернее товарообмен. Деньги, выпущенные властями города, горожанами, вот этими горожанами не признавались, а на российские деньги здесь всё равно ничего не купишь. Правда, в цене по-прежнему были американские деньги, но шут знает почему. Так, на всякий пожарный. Что-то вроде заначки на случай невозможных, конечно же, перемен. Здесь же на площади немногочисленные работодатели нанимали немногочисленных же работничков. Здесь же «тусовалась» чудом оставшаяся в городе молодёжь. Что поделать? А где ещё есть возможность познакомиться с противоположным полом? Законы законами, власти властями, а любовь остаётся любовью. И уж, коль томится юное сердечко без любви и ласки, никакими порядками, никакими войнами не запретишь ему любить. И, что удивительно, со времён террора, взрыва машин и отстрела чиновников именно такие тайные рынки, кочующие по городу, являлись оплотом безопасности. Ни тебе карманников, ни тебе жуликов, ни тебе грабителей. Здесь существовали свои законы. Без всякой там полиции и милиции. Даже у подземцев, говорят, есть свои бандиты и ворюги. А здесь ни-ни. Вот чудно. Может быть, потому, что такие вот, расцвеченные языками костров тайные площадные рынки оставались для всех, и для жуликов в том числе, крохотными, но верными островками призрачной надежды?

Иванов сразу нашёл Тимофея.

- Ну, я Тимофей, и что? Всем Тимофей нужен. Пустяки, ей Богу. Зачем я тебе?

- Сам не знаю, отец. Поговорить надо. Не знаю я, как жить дальше. Всё потерял. Дом, семью. Себя потерял.

- И думаешь, ты один такой? Да оглянись, паря. Видишь? Люди. Живые. Живут, паря. Всё потеряли, а живут.

- Выживают? А надо ли?

- Вот оно что. А знаешь, паря, ты постой ка здесь, а я скоро.

Тимофей исчез в ночной тени. А Иванов остался стоять на ступенях церковной паперти. Так стоял он долго. Может быть, час, а может, и больше. И уже, ругая себя за наивность, хотел было уходить, но голос, звонкий, как трель колокольчика, заставил оглянуться. Даже в слабом отсвете костра он не смог не заметить эти глаза, распахнутые настежь. Глаза русалки. Глаза ангела.

- Порох нужен? Меняю на крупу. Или на зерно. Есть патроны. Не нужны? Обмен добрый, не хотите?..

Иллюстрация