I

Жаркий и душный конец июля две тысячи двадцать третьего года. За несколько недель без дождя земля пересохла и превратилась в подобие лунной пыли. Смешиваясь с пыльцой от разросшейся вдоль домов и лесопосадок травы, мягкий грунт разбавляется крошечными твердыми частичками горной породы, которую обжигающий ветер сдувает с терриконов.

Горячий вихрь раздражает, щекочет и царапает нос и горло. Крупицы прошлого, перемешанные с настоящим, рассаживают всех по домам. Пыльная буря для наших мест в диковинку, без крайней нужды на улицу стараются не выходить.

Совсем противно в пыльник дежурить, кондиционера в медицинском пункте нет, затянутые снаружи противодронной сеткой окна палат и кабинетов наглухо закрыты и постоянно зашторены. Так сутки и проходят – в духоте выспаться не получится. Только забудешься, задремлешь, как ветер в окно застучит или затопочет лапками вдоль скрипучего коридора любимец медсестер пушистый Василий. Вздрагиваешь, глаза сами открываются.

Открывающаяся кнаружи, толстая стальная дверь после отбоя запирается на двойной засов. За ней такая же дверь открывается кнутри, снаружи регулярно проходит патруль. Звуки в темноте напоминают об опасности, которая в любой момент может прийти ниоткуда.

Щелчком переваливают за полночь стрелки висящих перед моим креслом часов и наступает кошачье время. Днем Вася спит обычно на лестнице второго этажа, вытянувшись вдоль сохраняющих остатки прохлады деревянных половиц, ведущих на чердак. Временами он переворачивается с рыжего бока на белый, потягивается, ухитряясь при этом не свалиться, и продолжает спать. Дежурящая в смене фельдшер Наташа говорит, что кот пирожочится.

После полуночи Вася тихонько спускается на первый этаж старого здания медицинской службы. Топот кошачьих лапок по обтянутым линолеумом доскам похож на шаги домового.

Сейчас полнолуние, заскочив сбоку на широкий, закрытый маскирующей шторой подоконник и отставив по-волчьи задние лапы, кот потягивается, после чего задумчиво подставляет мордочку лунному свету. Посидев так минут пять, он шумно соскакивает и начинает ночной обход.

Палат всего семь и в каждой Вася проводит примерно полчаса. Посидев на подоконнике и внимательно оглядев спящих, он подходит к расставленным впритык к стенам кроватям, от изголовья проходит к ногам, прислушиваясь к мерному дыханию лежащего на кровати человека. Мягко запрыгивает и на полчаса сворачивается клубком в ногах, безошибочно определяя, кому из спящих сейчас приходится хуже всего.

Спустя примерно четыре часа Вася прокрадывается в сестринскую, где, свернувшись в комок, беспокойно спит Наташа – фельдшерский комплект, фонарь и свернутые в рулон носилки всегда рядом. Потыкав влажным прохладным носом в свисающую с кровати кисть и ничего не добившись, он мягко запрыгивает к лицу и с мурлыканьем начинает тереться о нос и щеки.

Вздохнув и прижимая Васю к себе, Наташа, садится на кровати. На часах уже почти четыре, в шесть начнется утренняя рутина – Наташа уйдет в парк осматривать дежурных водителей, когда она вернётся, я побегу в столовую подписывать разрешение на выдачу завтрака, есть скорее всего не стану, сытый живот сбивает с ног, а дел сегодня вдвое больше невпроворота. Прибегу, и на столе уже будут лежать медицинские карты, в которые Наташа почти учительским почерком впишет температуру тела, давление и пульс пациентов.

На внутреннем жаргоне медпункт называют таверной, если совсем полно, то таверна «Под красным плюсом». Основной и наиболее эффективный метод лечения для людей, месяцами отдыхавших в блиндажах урывками – неограниченный сон, раньше, чем в половину седьмого больных мы стараемся не поднимать.

Утренний осмотр стараюсь не затягивать, обычно с вечера мало что изменяется. Внесенные в медицинские карты результаты осмотра подписываю совместным осмотром дежурного врача и начальника медицинского пункта, так положено делать раз в три дня, так я делаю в каждом своем наряде.

Глотком выпив заваренный Наташей кофе, бегу на совещание к начальнику медицинской службы, у него в кабинете кондиционер, пришедшие первыми оказываются ближе к источнику прохлады. Минут через пятнадцать возвращаюсь назад для совещания уже с коллегами по медпункту. Задач на сегодня немного, к каждой мы готовы.

В параллельной вселенной после наряда положены сутки отдыха, я вернусь к семнадцати, а там и вечернее совещание, потом обычная рутина – выдаем выписанные со склада медикаменты, размещаем вновь поступивших, запасаем воду, за час до отбоя, если повезет, можно и домой попробовать уехать.

Сдав дела дежурному врачу собираюсь уезжать и по пути подвезти до дома Наташу, одевшую платье с мелкими цветами. Избавление от плотной, слившейся воедино из мелких четырехцветных квадратиков формы, напоминает сюжет наоборот о лягушке-царевне. Больше пяти лет назад похожая на увитую цветами березку, Наташа, собрав в тугой узел, упрятала под кепку льняные волосы. По доброй воле вместе с другими, прекрасными и премудрыми, упорным трудом одолевает разросшуюся и пустившую обильные метастазы не сказочную вовсе нечисть. Выносит, выдерживает на себе столько, что не всякий мужик, обученный и подготовленный, вывезет. А страсти какие разыгрываются, чувства кипят, жарче металла в доменной печи. Когда вдруг сойдутся судьбы, найдут друг друга, таким счастьем глаза загораются, лучики радостные во все стороны брызжут, что другим веселее становится, и даже усталость хоть на время, а отступает.

Все девичьи истории своего медпункта я знал, что называется, в части касающейся. Чтобы в те редкие дни, когда измотанный, пропахший потом и пылью, с упрятанными для стирки в рюкзак комплектами формы гость, как называют его мои фельдшера, приедет на выходной, не выскочил вдруг, как гвоздь из скамейки, наряд. А, если случится что-то сверхурочное и нужен будет маневр, знать – кого можно на полигон отправить, кого поставить в наряд, чтобы праздник встречи, которого двоим им ждать приходится ровно двадцать дней и который продлится примерно двадцать часов, обязательно состоялся. Выкраивают время, и обязательно вместе готовят угощение для оставшихся там, поэтому сегодня Наташе предстоит еще сотворить окрошку для своего гостя и котлеты для его товарищей. В металлической кастрюльке уедут с ним ароматные мясные лепешки, чтобы зарывшимся в норы вместе со своими орудиями артиллеристам подарить после ночной работы вкус дома. Когда вернувшись к укрытиям, вычистив, протерев и укрыв орудия (их заботливо называют «девочками», по первой букве оружейного индекса), рассядутся возле костерка уставшие номера расчетов, и, молча глядя перед собой, будут лакомиться, откусывая маленькие кусочки, дополняя тающую сочность котлеты хрустящим безвкусием армейских галет. Потом, когда разольется по телу заслуженная усталость, придёт понимание, что задача выполнена и обошлось без потерь. Зашумят ненадолго, беззлобно поругивая друг друга за ночные ошибки. Без них, как не старайся, никогда не бывает, люди ведь не машины, главное – вовремя уроки выносить, тогда и следующая ночь без потерь пройдет. С пониманием покивают, мелочей тут не бывает. Написав домой пару строчек короткого сообщения, на которое вибрирующей дрожью телефона сразу же прилетит ответ, лягут спать. Утром будут продолжать закапываться в землю, без конца чистить, мазать и обшивать маскировочными сетями «девочек», готовить ящики с тридцатикилограммовыми снарядами, грузить их в тягачи, и ждать вечернего возвращения ушедшего в увольнение товарища, приближая тот день, когда и сами домой уедут.

Мне не раз доводится слышать эти истории от своих пациентов в клинике, где, сменив пиксельный китель на белый халат, я пытаюсь избавлять их от мучительного головокружения, шума и свиста в ушах - все, чем может помочь ЛОР-врач контуженному.

В рассказах этих, которые звучат так обыденно, всегда поражает меня умение радоваться простым, доступным каждому и потому незаметным проявлениям мирной жизни, ценность которых для живущего здесь и сейчас бойца возрастает многократно.

Видимо, я совсем ушёл в себя, нараставший ритм рассказа Наташи прерывается, в глазах читается вопрос ко мне.

- Прости, зазевался, на дорогу засмотрелся, задумался, - пропуск взволнованного рассказа девушки по тяжести проступка приравнивается минимум к поеданию припасенного кусочка праздничного торта прямо из холодильника, каяться нужно немедленно и с искренне виноватым видом.

Просить проговорить рассказанное еще раз, это как требовать от великой актрисы повторить гениально сыгранный монолог, степень вины даже не поддается измерению, как и объем мероприятий, требуемый для заглаживания ситуации.

- Да ладно, понимаю я все, не спал, да еще и с места на место переезжать, там работать, вот и выпал. Ну ничего, приедешь, медсестра твоя чай с бубликами приготовит, выпьешь, голова прояснится, полегче и станет.

Согласно покивав и высадив Наташу возле большого магазина, я неспешно подрулил к дому, первые пациенты должны войти ко мне в кабинет через час, ехать недалеко, есть полчаса отдыха.

II

Понимание катастрофы сегодняшнего дня навалилось на меня, когда я уже зашёл в квартиру. В голове навязчивым ожиданием вертелась мысль о сладком черном чае в стакане с железнодорожной оправой, аккуратно разложенных на блюдце бубликах с ванилью, которые, как ритуал спокойного дня обычно творит моя медсестра Инна.

Пробуждающаяся после наряда память щелчком напоминает мне, что Инна сегодня на весь день уходит к хирургу в перевязочную и я работаю один. Можно забрать себе в помощь Леонида, тихого молчаливого волонтера, приехавшего к нам из Карелии, но он специально прошел курсы по десмургии и рвался именно в перевязочную, хирург им доволен, вряд ли отдаст. Главное, Инну он точно не заменит, с ней вообще мало кто сравняться может, поэтому покой выветривается из моей головы вместе с ускользающим ароматом воображаемого чаепития.

Состояние моё, видимо, заметно, дочь Маша, ещё не зная причины случившегося, привычным движением снимает рюкзак с моего плеча. Мягко подтолкнув, усаживает на стоящую в прихожей бочку с запасённой накануне водой.

- Плохо? Совсем устал? – в свои пятнадцать она хорошо понимает происходящее и старается помочь.

- Да как совсем… Спать хочется, и я сегодня без медсестры работаю, начало недели, больных много будет, - вполголоса начинаю перечислять навалившиеся и приближающиеся тяготы.

Из моего бормотания Маша понимает только то, что Инны сегодня не будет и кресло медсестры пусть ненадолго, а вакантно. Время, место и способ атаки были выбраны в лучших традициях классической женской тактики.

- Возьми меня с собой, я тебе сейчас кофе заварю, со сгущенкой, голова прояснится, помогать тебе буду, что мне тут одной в духоте сидеть?

Жена сопровождает детей в летний лагерь: две недели в лесу рядом с рекой помогут им набраться сил после года, наполненного безводьем, отключением тепла и электричества, тренировками по экстренной эвакуации, чередующейся с её практическим использованием.

Соблазн, безусловно, велик, но отвести девушку, только закончившую девятый класс в нашу клинику, с большим трудом переделанную под госпитальную базу, значит, показать ей изнанку медицины, хорошо понятную и родную для меня, но никак не соответствующую сериальным стандартам.

Каталок мало, линолеум в коридорах местами выцвел, санитарки гоняют по коридору бегущих на костылях раненых, пытавшихся курить в туалете. Под моим кабинетом Инне приходится звонким голосом утихомиривать очередь, объясняя, что тут каждый льготник, поэтому заходить будем по спискам отделений. Врач всех сегодня примет, кому совсем плохо, может подождать в отделении, туда тоже придём. Редкие гражданские пациенты пытались поначалу качать права, потом махнули рукой и стали приходить строго после обеда, когда поток контуженных понемногу иссякал.

До сих пор с настоящим здравоохранением Маша сталкивалась только как пациент, примерить на себя белый халат она хотела, но не представлялось случая. Первый блин, говорят, выходит комом, тревожно, чтобы, набив оскомину, она насовсем не отказалась от идеи стать врачом.

Вслух такое говорить нельзя, пытаюсь маневрировать:

- А где мы тебе халат возьмем? В моем ведь не сядешь, он вдвое больше тебя.

В специальную бумажную воронку Маша насыпала мелко помолотый кофе. Зацепив воронку за края толстостенной чашки, она тонкой струйкой почти по каплям поливает кофе кипятком, по кухне разливается ароматный пар. Процедура требует собранности и тишины, мы оба наблюдаем как со дна чашки начинает подниматься тёмное ароматное озеро. Через три наполненные терпением минуты Маша поставила чашку и жестяную банку со знакомым с советского детства рисунком передо мной, сгущенку накладывать уже самому.

В глазах у дочери молчаливый просительный взгляд, который действует на меня куда лучше всяких уговоров.

Звоню Инне, телефон соединяет на первом гудке, бывает, что прием может сорваться, поэтому медсестра реагирует на утренний звонок моментально.

Услышав, что со мной на приеме сегодня будет Маша, Инна вздыхает, кажется, с облегчением.

- А за халат? Ты как будто медсестер наших не помнишь, зайди к стоматологу, у него Ира, размер – точь-в-точь твоя Маша. У неё в кабинете минимум три халата, один на прием точно даст.

Вариант был хорош всем, кроме необходимости идти к гостеприимному и говорливому стоматологу – от Тиграна раньше, чем через двадцать минут уйти не получится, сегодня их нет.

У Инны талант, в любом кабинете скажет свое: «Так, я по делу!», и всё, никакой лирики, точно в срок получается. Вот когда она, с порога оценив ситуацию, говорит: «Я к вам на чай», тогда совсем другое дело, можно поговорить и принесенным гостинцем полакомиться.

Инна говорит, что именно в этом отличие собак от кошек, сама она собачница.

Перемигнувшись с вылизывающимся после завтрака рыжим Леопольдом, прошу за халатом сходить Инну, с меня сто граммов и пончик.

- Бублики и пряники в кабинет купи, а то дожились, ни гостей принять, ни самим сходить, чай и кофе пока есть.

Правила этикета в нашем кабинете просты – к чаю подаются бублики, к кофе пряники, чай пьют до обеда, кофе после него. Утром мы боремся с голодом, после полудня со сном. Если перепутаешь не беда, дело житейское. В обед, если я улягусь спать на кушетке, что часто случается, дверь в кабинет лучше запереть. Если придет стоматолог, выпроваживать сразу, его не переслушаешь, а работа сама себя не сделает, да и заснуть с ним не получится, тогда еще час после обеда совсем туго соображать буду. И цветы поливать только отстоянной водой.

Весь этот свод неписанных правил Инна объясняла Маше, попутно показывая ей, куда в многочисленных журналах вносятся данные о пациентах, на какую полку в шкафу какой журнал потом положить, где записи делаются черной ручкой, а где синей.

Отдельно, высыпав на ладонь горстку талька, Инна показывает, как правильно одевать перчатки, как большим пинцетом с зубчиками вынимать и складывать в лоток из сухожарового стерилизатора инструменты, как их потом складывать в контейнер с дезраствором.

Маша сосредоточенно пытается освоить мудреную медсестринскую науку.

- И запомни, главный человек в кабинете медсестра, врач приходит и уходит, а ты всегда на своем посту, даже, когда вот так выдергивают, - Инна напоминает опытную лису, которая выводит несмышленого лисенка с наивной мордочкой впервые в жизни охотиться на вертлявых весенних зайцев.

Ей нравится внимание, с которым Маша её слушает и серьезность, с которым дочь относится к предстоящему рабочему дню.

По характеру Инна похожа на живущую на чердаке кошку: посидеть рядом, покивать головой в такт разговорам людей, иногда помурлыкать, глядя в окно – с этим всё выходит само собой. Прикосновений, даже случайных, она категорически не терпит, кусаться и шипеть не будет, но куча самых разнообразных колкостей нарушителю личного пространства гарантирована надолго.

Развернувшись, слегка выгнув спину и сжавшись, Инна медленно подняла руку.

- Давай, сестра, верю в тебя, справишься, - вертикально подставила она Маше узкую ладонь, по которой дочь легко хлопнула.

Мне, тайком от Маши, Инна уверенно сунула в грудь сжатый кулачок и сверху вниз окатила широко раскрытым взглядом – смысл был понятен, первый день в медицине не должен стать для Маши последним.

Сегодняшний фонтан эмоциональной щедрости, несвойственный сдержанной и отстраненной Инне был необычным настолько, что слова вихрем крутились в голове, но выхода им не было, прочувствованный монолог ей не понравится.

Закрываю и открываю глаза, шепчу Инне: - Ты лучшая,- чуть подумав, добавляю, - медсестра.

Она довольна, слов и жестов ровно в точку. Подняв указательный палец, чуть подрагивающий, как кошачий хвост, она уже собирается уходить, когда Маша протягивает ей маленькую фигурку.

Эти фигурки, медведей размером с мизинец, она делает вечерами, приделывает к ним короткую цепочку и карабин, таких брелков-талисманов в неделю собирается десятка два. Я их обычно отдаю своему другу, который заведует отделением, где выхаживают чудом выживших и благодаря хирургам счастливо сохранивших конечности бойцов.

Все медведи разные, бывают трехполосные, в цвета флагов республики и страны, встречаются одетые в жилет с пуговичками и галстуком-бабочкой лесные модники, случаются одетые в темные шаровары и узорную косоворотку сельские топтыгины. Одежда, которую Маша приделывает и тщательно прорисовывает под яркой лампой с широкой лупой, заставляет искать в медвежьих мордочках черты, подсознательно приписываемые для этого типа людей. Отдельно в коробочке лежат медведи, зеленая одежда которых украшена разноцветными звездочками, сливающимися издалека в маскировочный рисунок, есть даже медведи с нарисованными золотом большими звездами на плечах.

Дочь никогда не решалась раздавать эти подарки сама, сегодняшний день продолжал ошеломлять меня непрекращающимися открытиями.

Лежащий в ладони медведь был почти прозрачной, облачной белизны. С бусинками черных глаз и розовой кнопкой носа, он был усыпан яркими цветами. Талисман этот показался мне уснувшим на лугу после бессонной ночи фельдшером эвакуационной бригады или медсестрой в хирургическом костюме, упавшей в траву после смены в перевязочной.

Инна, наверное, увидела в фигурке что-то похожее. Сглотнув, она подушечками пальцев провела по медвежьему туловищу, потом, мягко сжав кисть, спрятала фигурку в ладони.

Не разжимая ладони, она часто заморгала, потом, глубоко вдохнув, обняла Машу и выскочила из кабинета.

Разложив на столе ручки, линейку и спрятав коробку с ожидающими хозяев медведями на выкатной тумбе, Маша уверенно кивнула, пора начинать приём.

III

Меняющийся как в калейдоскопе вихрь пациентов не оставлял времени для разговоров. Разорванные взрывной волной барабанные перепонки, оглушенные шумом разрывов слуховые нервы, всколыхнувшиеся вестибулярные аппараты требовали внимания и помощи.

На повторном осмотре раненые выглядели получше, отступали головокружение и шум в ушах, увереннее становились речь и походка, разорванные клочки барабанной перепонки стягивались нежным, едва заметным швом, в медицинских картах появлялись записи об умеренной положительной динамике.

Следующего пациента привели в сопровождении жизнерадостной санитарки. Привезли его ночью, прямо с СЭПа (сборный эвакуационный пункт), без конца жалуется на ухо, они ему повязку положили, а капать ничего не стали.

Без малого полгода ушло у меня на то, чтобы приучить коллег дежурной смены не капать ничего в контуженное ухо. Если отита там ещё нет, то после капель точно появится. Пинцетом вынимаю из уха пропитанный гноем бинт с какими-то странными частицами.

Через воронку заглядываю в ухо, в глубине, потревоженные отраженным светом и моим вниманием зашевелились белые, похожие на пшеничные, зерна.

Такое мне уже приходилось видеть, в августе две тысячи четырнадцатого, когда раненых доставляли через несколько суток. Вездесущие мухи, привлеченные ароматом свежей крови, откладывали в слуховом проходе яйца. Сейчас их личинки шевелящимся комом изворачивались на дне барабанной полости, сводя половину лица раненого гримасой боли.

Бывает, что в ухо по поводу и без капают камфорный спирт, перекись водорода и еще непонятно что на основе гормона и анестетика в надежде, что боль уйдет и состояние улучшится. Самопроизвольно зародившаяся в слуховом проходе жизнь тогда затухает, потом с помощью огромного, почти театрального шприца Жанне (это в лучшем случае, бывало, что использовали обрезанную систему для введения жидкостей) пытались вымывать непрошенных гостей.

Заканчивалось это зачастую тем, что струя подогретой жидкости возбуждала вестибулярный аппарат, из-за чего развивалось мучительное головокружение, при самом плохом варианте поражался еще и лицевой нерв. Бродил такой раненый с обвисшей половиной лица по коридору, держась за стену и с трудом сдерживая рвотный позыв, ругал мойщиков уха последними словами и был прав до такой степени, что не хватало решительности даже смотреть на дела рук чужих. Через несколько дней на фоне проводимого лечения состояние раненого улучшалось, антибиотики позволяли избежать развития осложнений, в сложных случаях раненого переводили в специализированное отделение. Барабанная полость хоть и крохотная, но рядом с полостью черепа, чуть проморгали и умер человек от отогенного абсцесса мозга, поэтому лучше изначально стараться избегать ошибок.

Максимально простыми словами объясняю раненому, что обезболить процедуру и вообще капать в ухо хоть что-то затея рискованная, поэтому извлекать опарышей придется под «крикаином». Он послушно кивает, губы суживаются и дрожат, лицо разворачивается в сторону Маши. Воронку с максимально широким раструбом, смазав скользким гелем от аппарата ультразвуковой диагностики, туго ввинчиваю в слуховой проход.

В уголках глаз пациента появляются слёзы. Со стороны процедура может показаться изощренной пыткой, а выполняющий её специалист безжалостным и бессердечным, что отчасти справедливо. Все переживания, волнения и сострадание уместны и допустимы лишь до и после того, как все необходимые вмешательства выполнены, с того момента как палец лег на кнопку налобного осветителя, в голове все подчинено линейной логике пособий и манипуляций. На лице не должно быть никаких эмоций, даже сосредоточенное выражение лучше спрятать, по мнению пациентов, оно свойственно новичкам, от которых стараются держаться подальше.

В лотке турунда с антисептиком и гормоном, она соберёт накопившийся в барабанной полости гной и уменьшит воспаление. Сегодня турунду поставлю я, завтра её заменит Инна, у меня наряд, послезавтра снова я, так, чередуясь, ухо и вылечим.

Ножки изогнутого как штык пинцета остро отточены – если не получился захватывать личинок, их придётся накалывать. Увидев в моих руках инструмент раненый сжался и заелозил на стуле.

- Вперед смотри и не дергай головой, раньше управлюсь – быстрее в палату вернёшься.

Шорох с позвякиванием, доносившийся со стороны Маши, привлек внимание пациента. Разложив перед ним медведей, дочь предложила выбрать себе награду за терпение во время процедуры. Полтора десятка пар крошечных глаз призывно смотрели в лучах моего осветителя.

- Не стесняйтесь, пожалуйста, это подарок, - она впервые вот так сама отдавала талисманы.

- Да зачем он мне? Куда я его дену? Ты может кому-другому подаришь? – сквозь смущение виден был интерес, к которому примешивалось непонимание.

- А не нужно его никуда девать, его с собой носить нужно. И это вы ему нужны, он от беды хранить и оберегать будет, вот, видите, как смотрят, лапы тянут, давайте вместе выбирать будем. Вы всем им нужны, и семье своей нужны, - добавила она, увидев блеск обручального кольца, - живым и невредимым, а медведь вам поможет.

Покрытая болью тревога растворялась на лице раненого словно снег под мартовским солнцем.

Сосредоточенно водя глазами, он поочередно прикасался пальцем к медвежьим животам, тонкой фалангой пытаясь ощутить неосязаемый отклик.

Тремя пальцами я направил пинцет в жерло воронки, бесшумно сомкнулись ножки, и извивающаяся белая личинка упала на марлевую салфетку, вторая добавилась к ней секунд через пять, всего их оказалось четыре. Еще секунд пятнадцать ушло на турунду, разместить её нужно было рыхло, получилось с первого захода, удалось даже извлечь воронку, не сместив пропитанную лекарствами полоску бинта.

Палец раненого перемещался между одетым в коричневый жилет с кремовым галстучком мишкой и добротным плечистым топтыгиным в каске. Потом Маша объясняла мне, что выбирают всегда между тем, какой есть и каким хочется стать. Реальность победила и ладонь неуверенно взяла медведя в жилетке.

- Вылитый Вы! - улыбнулась дочь. - Культурный, благовоспитанный и с хорошими манерами. Видите, как процедуру вытерпели.

Раненый инстинктивно захватив пальцами пустоту возле ушной раковины, удивленно посмотрел на меня.

- Ловкость рук – залог успеха, - протягиваю ему медицинскую карту. – Завтра в перевязочной медсестра турунду поменяет, голову три дня не мыть.

Он поворачивается к Маше, протягивает раскрытую ладонь, поверх которой она укладывает свою. По-детски открытая улыбка бывает только при встрече с волшебством, в возможность которого он давно уже перестал верить. Тихими шагами доходит до двери, развернувшись на пороге, кивает нам обоим.

Воспользовавшись минутной паузой, протягиваю дочери спрятанную в недрах стола конфету, Маша, поколебавшись, кладёт её на блюдце с бубликами:

- Сам говоришь, что хлеб на войне делят поровну.

До обеда рабочий день продолжался в конвейерном режиме, Маша заполняет бесчисленные тетради, журналы и книги, я осматриваю раненых, сверяя увиденное с рентгеновскими снимками, томограммами и картами аудиометрического исследования.

Оклеенная темно-синей фольгой и серебряными звездами коробочка с медведями пустеет. Вспыхивают опустошенные месяцами боев глаза, дрожащие пальцы, едва прикасаясь, скользят вдоль маленьких фигурок, мысли выбора морщат лоб и брови. Каждый, кому достается маленький хранитель, имеет необъяснимо выраженное сходство с фигуркой, словно лесные обитатели и впрямь сами выбирают к кому уйти служить от своей создательницы.

В полутьме кабинета, закрытого от жары плотными шторами, янтарно-лунный свет лампы выхватывает рождение на уставших, загорелых, временами исцарапанных осколками лицах выражения беззащитной детской радости, к которой, казалось мне, примешивается робкая надежда, что новые обитатели нагрудного кармана все же знают свое дело и в нужный момент уберегут своего человека.

Одно я понимаю твердо – выходящие из кабинета были благодарны Маше куда больше чем мне – она сняла с них придавливающий сильнее бронежилета, временами мешающий дышать панцирь тревоги, а это важнее больного уха будет, потому еще, что само точно не пройдет и не рассосется.

IV

К полудню коридор пустеет. Впереди час отдыха, затем, собрав походный ящик с инструментами мы пойдём по отделениям, консультировать тех, кто не смог дойти до кабинета.

Забрав из коридора и придвинув к окну кушетку, я расстелил спрятанный в шкафу каремат. Говорят, что лучше переесть, чем недоспать, что в целом верно, если отвечаешь только за себя.

Маша согласилась только на чаепитие, и то потом, когда я проснусь.

Развесив халат на стуле, я улегся на спину, уперев в пол согнутые в коленях ноги. Если повезёт, в ближайшие полчаса мне удастся поспать, если очень повезёт, сон будет о чем-то приятном, может быть даже удастся его запомнить.

Засыпаю быстро, сознание повторяет образы сегодняшнего дня, которые начинают сворачиваться в сонный сюжет, отличающийся от реальности лишь большей яркостью и плохо осознаваемой невозможностью. Мне видится одетый в медицинскую шапочку рыжий Василий, сидящий на моем столе и приглушённо рассуждающий о том, что вести полноценный прием ему мешает лишь отсутствие медицинского халата. Кот вдумчиво проверял медицинские карты наших больных, на шее у него висела ручка, конец которой был оправлен в фигурку медведя, временами Вася правил что-то в бумагах, держа ручку двумя лапами и вздыхая, что диплом получили, а историю болезни оформлять так и не научились.

Сквозь навалившийся сон замечаю, как Маша пытается навести порядок в кабинете, раскладывает по местам бумаги, расставляет по полкам журналы. Пытаюсь сказать, что в этом хаосе есть свой порядок, все нужное под рукой, но сон, как по ступенькам, уводит все глубже и я выдыхаю. Придет время, будет у Маши свой кабинет, тогда и поймет, что степень беспорядка в кабинете отражает напрямую степень загруженности специалиста.

Дверь открывается тихо, но из окна в коридор, рывками, словно штурмовик по зданию, скользит поток воздуха, обдувает лицо, заставляет открыть глаза. Так и не узнав у Васи, будет ли он помогать с оформлением историй, резко сажусь.

На пороге Инна, за её головой смущенно поник Леонид, волонтер, приехавший к нам из Карелии. Он здесь почти месяц, приезжает раньше, уезжает позже, никогда не спорит, все, что говорят, делает молча и вовремя. Тихий и покладистый, учит детей в школе. Даже старшая медсестра, всегда знающая, все наши недоделки, в его сторону молчит. У него всегда в запасе тьма историй про походы по лесу, про сплав на лодках по рекам и озерам, про сбор грибов и ягод. Особенным успехом пользуется рассказ о варенье из лесных ягод, которое варят прямо в лесу, где их собирают, только морошку собирают на болоте и варят чуть поодаль.

Инна, слушая, закрывает глаза, так, наверное, легче представить, как потрескивающие в костре шишки заставляют бурлить в старом бронзовом ковше с длинной ручкой родниковую воду, куда потом нужно засыпать принесенный с собой в полотняном мешке сахар, и лишь когда сироп немного поменяет цвет опустить туда ягоды.

Малиной и клубникой Леонида не удивить, поэтому мы к бубликам и пряникам достаем абрикосовое варенье, небольшой запас мы приготовили ему в дорогу, будет чем вспомнить нас и поездку.

По подрагивающим губам Инны и скошенным вбок глазам Леонида было ясно, что вместо бубликов и варенья впереди серьезный разговор.

V

Висящее в воздухе напряжение нужно было разрядить маленькой молнией.

- Что, чаем с вареньем поит, а в гости не зовёт? – подмигиваю Леониду, тот густо краснеет. День сегодня полон открытий.

- Намотаешься сейчас, - Инна оглядывает кабинет, довольно кивает Маше, потом снова втыкается в меня взглядом. – Он такой же, как и ты, молчит, головой кивает, а мне теперь не пойми, как выкручиваться.

Спустя пять едких минут стало понятно, что времени и пространства для маневра нет, оставалось лишь выстраивать систему огня и надеяться на слаженность действий поддерживающих и приданных подразделений.

Хирург, которая в первую смену перевязывала, а во вторую вела прием, выговорила себе неделю отпуска. Вместе с двумя детьми и мужем, на десять дней вернувшимся домой, она рванула на море, откуда, как уверенно полагала Инна, она вернётся уже с ожиданием третьего ребенка. Второй хирург, совместитель, работал только во вторую смену, поэтому из соседней больницы клиника выговорила кафедрального специалиста. Толковый кафедральный хирург всегда на шпагате между операционной и учебной аудиторией, иначе лечебный и учебный процессы дают крен. Наш кафедрал, как назвала его Инна, оказался подготовленным теоретиком, но в перевязочную его видимо не пускали, даже в учебных целях в сопровождении студентов. Он и реальность совмещались исключительно в лице перевязочной медсестры. Получив твёрдый отпор от Инны, оставшуюся нерастраченной темную энергию, рукодел (хирургия с греческого рукодействие) перевёл на Леонида.

- А этот стоит и кивает, - Инна переходит на раздраженное шипение, - в общем договорился, выперли его из перевязочной. Отправили в неврологию, младшей медсестрой по уходу, пришивать рукав, куда у него нет.

- Да может так лучше, - виновато шепчет Леонид. Ему очевидно не хочется уходить от Инны, но и лезть в конфликт он не готов, слишком уж неравны силы. – Может так правильно, там я буду нужен, а здесь… Найдут тебе помощника…

- Какого помощника? Зачем? – зрачки у Инны расширяются, на скулах медленно проступает румянец. – Ты здесь нужен, мне нужен. Спокойно мне с тобой. О чем ни попрошу, ты все делаешь, перевязочную помоешь, воды принесешь, перевязку приготовишь, работаешь молча, и вообще… Хороший ты, надежный…

За два года проведённых в кабинете с Инной, такого мне слышать не приходилось.

Оценка обстановки была закончена, пора было формулировать замысел и переходить к решению.

Машу мы оставляем в кабинете, разговор со старшей медсестрой может пошатнуть её представления о коллегиальности, да и лексика рискует уйти из академической плоскости, случается и такое.

На этаж выше мы поднялись рывком. Успех атаки определяется внезапностью и правильно выстроенной системой огня.

Старшая медсестра, судя по задумчивому взгляду, пыталась скроить график на следующий месяц. С учетом отпусков, перемещений и нехватки персонала получалось плохо, хрупкий баланс не держался даже на экране. Спасали только волонтеры, такие как Леонид, которые приезжали отовсюду, чтобы свой отпуск провести в безводном раскаленном городе, занимаясь всем возможным в клинике, которая из респектабельного и тихого реабилитационного центра превратилась в шумно галдящую госпитальную базу.

- Что хочу? – судя по голосу настрой на отпор был серьезным.

- Кафедральное чудо его, - показываю на Леонида, - из перевязочной выперло, кто отправил в неврологию, контуженных кашей кормить и кровати перестилать, в душе не чаю. Инна без него работать не сможет, и точка. Я без медсестры работать не могу, сегодня вот дочь привел, школьницу. Варианта два: первый – я иду к начмеду, забираю Инну к себе, дочь идет домой Толстого читать, к учебному году готовиться. Леонида я тоже к себе заберу, парень он работящий, Инне в помощь будет. На моё количество пациентов как раз полный штат кабинета получился.

- Второй вариант? – старшая тяжело вздохнула, конфликта, похоже, удастся избежать.

- Инна и Леонид работают в перевязочной во вторую смену, так для раненых лучше будет, и для рукодела безопаснее, через десять дней вернётся Диана, все на свои места станет. Леонид на перевязках почти месяц уже, и все им довольны.

- А этому… кафедральному как быть? Без медсестры?

- Сам заварил, пусть сам и расхлёбывает, может объявление повесить, может по кабинетам пройтись, поспрашивать.

За окончательным решением старшая повела меня к начмеду.

С кафедрой решили не ссориться, просвещенного знатока десмургии (учение о повязках), начмед определила на прием в первую смену, на второго хирурга, спокойного и молчаливого, легли все перевязки, узнав об этом по телефону, он вначале спросил с кем работает в паре, потом согласился. Леонид оставался в перевязочной. Я, как и раньше, буду продолжать видеть свою медсестру урывками, ей добавят манипуляционную.

VI

Три пары глаз напряженно всматривались в меня из полутьмы кабинета.

Инна вздохнула, как мне показалось довольно, Леонид смущенно заулыбался и сказал, что в манипуляционной он тоже готов помогать.

Маша уверенно потребовала себе личный халат. До конца лета, она собиралась заменить в кабинете Инну. Толстой подождёт, он ведь не в сентябре, начнётся учебный год, тогда и прочитает. Юности всегда свойственно недооценивать тяжесть задачи и переоценивать себя.

Инна, подмигивая и кивая в мою сторону нашёптывала Маше тайны нашего кабинета, замысловатый ритуал посвящения в сестринское сообщество набирал ход.

Оставалось минут десять, успею выпить чая и отправиться с обходом в стационар.

Машинально беру в руки оклеенный звездами картонный медвежий домик. Легко встряхиваю, внутри шорохом отзывается одинокая фигурка.

Открываю коробку, внутри одетый в серый пиджачок на трех пуговках, подтянутый медведь держит в лапе что-то среднее между шпагой и указкой.

Вопросительно смотрю на Машу, улыбнувшись уголками рта, дочь кивает.

- За волю к оказанию помощи раненым, - вручаю фигурку Леониду. Он встает, и показывает Инне талисман словно награду, та в ответ показывает Леониду свою фигурку, удобно спрятанную в ладони.

Перерыв закончен, Инна с Леонидом молча уходят, Маша собрав лоток с инструментами идет за мной в трехэтажный корпус стационара.

Спустя два часа обход завершен. Я заполняю бумаги, дочь приводит в порядок кабинет, халаты мы аккуратно развешиваем в шкафу, окна закрываем и задергиваем шторами, можно уходить.

Везу Машу домой, вечер она проведет, работая над новой партией медведей, послезавтра, улегшись в коробке, они будут искать себе хозяев в моем кабинете.

Когда в серых июльских сумерках легкий ветерок приносит прохладу, еду со службы домой. Словно через открытые окна автомобиля влетает в голову утренний рассказ Наташи. О том, что когда все закончится, она вернется в больницу и каждый день будет приходить домой, где её будет ждать любимый человек, который тоже вернётся, и они будут гулять и смотреть на небо, и рассказывать о прошедшем дне, и она обязательно будет говорить, как он ей нужен.

Звонит Инна, и необычно застенчивым голосом просит отпустит её в отпуск. Через три недели Леонид уезжает и зовет её в Карелию, на озера, в лодке кататься и ягоды собирать. Старшая говорит, что только с моего согласия, отпуск вне графика получается.

- Значит, нужна ты ему, поезжай, конечно.

Инна молчит, по прерывистому дыханию понятно, что внутри борьба, выдохнув, обычным голосом говорит, что обязательно вернётся, перед тем как положить трубку все же шепчет, - Спасибо!

Хорошего понемногу, открылись на минутку створки раковины и выглянула настоящая Инна. Видно было так, что жизнь в под панцирь загнала, она же и выпустит, есть нужный человек рядом.

Завтра в наряд, времени в обрез на сон и на разговор с женой. Связи хватает на видеозвонок. Глядя в уставшие от хлопот с кучей детей глаза, говорю:

- Ты мне нужна!

- Сильно-сильно? – вспыхивают в глазах лучики.

- Очень-очень, - улыбаюсь в ответ.

- И ты мне очень нужен, - шепчет она.

Видя, что я засыпаю, в ногах бесшумно свернулся Леопольд, кто рано встает, тот кота и кормит.

Это наполняющее изнутри чувство, нет, совсем не необходимости, слишком она скоротечна и в чем-то даже одноразова, а нужности, жизненной потребности в человеке, наполняет того, кто слышит эти простые слова, особым ощущением ответственности, заставляющим забывать об усталости, голоде, отсутствии сна лишь бы знать, что все хорошо с теми, кому нужен ты. Даже отсутствие воды не кажется чем-то страшным, к нему привыкаешь, а слова, о том, что ты нужен и тебя ждут, каждый раз заставляют вздрагивать. И появляются силы, и проясняется голова, и согревает сердце надежда. А отдохнуть мы еще успеем, и даже в отпуск обязательно сходим. Потом, когда все закончится.

Илл.: Ефим Волков