11.07.2025
Рассвет приходит к тем, кто видел тьму
Виктор Озерский
Продолжение исторической повести "Мертвая петля Ткачева"
Глава 6
В фонде Ткачёва оказалось девяносто папок. Работники архива скрупулёзно изучили и сформировали дела из бумаг, которые раньше Вячеслав Матвеевич хранил на своей этажерке. Среди них Влад Прибытков обнаружил документы, позволявшие отследить продвижение по службе будущего генерала, рукописи «Воспоминаний о прошлом русской авиации» и многочисленную переписку, связанную с тщетной попыткой автора издать их книгой.
Через неделю после поданной в архив заявки Влад приступил к чтению…
«Я кубанский казак, – писал Ткачёв. – Корни моего прошлого покрыты несколькими сотнями лет в казачьих землях, когда-то (до Екатерины Второй) ещё на Дону.
Я не думал и не мечтал быть знаменитым, почему никогда в своей жизни не вёл каких-либо заметок, дневников. Да и некогда было: вечно перегружен службой, в которую уходил с головой, какой-либо интересной работой или увлечениям. Всевозможные же предметы и фотографии, которыми невольно обрастает каждый живущий в спокойной обстановке, – всё это я растерял по дороге, в бурном вихре жизни.
Коли сама судьба заставляет меня приступить к этим моим воспоминаниям, пусть же они будут честными… Не знаю, в чьи руки после моей смерти попадут они… Но я уверен, что если они не попадут сразу в печь, то кто-то и чем-то из этих моих воспоминаний сумеет воспользоваться».
У Влада на текст рукописи, словно яркоцветные лоскутки для заплаток из бабушкиного сундука, накладывались впечатления от рассказов самого дедушки Славы про его детские мечты парить и любоваться землёй с высоты птичьего полёта. О начале военной карьеры в Закавказье, где Ткачёв выискивал заметки из столичных газет о полётах первых аэропланов, после чего служба в конной артиллерии начала казаться ему скучной и однообразной.
«Эти сообщения радовали и одновременно удручали меня, – читал Влад. – С одной стороны, парить человеку в небе стало реальностью. Но тогда мы, русские, с завистью лишь взирали на крылатых чужеземцев».
Под исступлённые восторги столичной и московской публики французские лётчики Леганье, Гюйо, Блерио своими показательными выступлениями покоряли российское небо. А почему не наши пилоты?
Весной 1910 года такое беспокойство выразил журналист из «Нового времени» в репортаже с авиационной недели, проведённой в Петербурге. «Стряхните ж, наконец, ваш русский сплин! – восклицал он. – Неужели и на это захватывающее зрелище способны только иностранцы?!».
Когда в офицерской читальне Ткачёв громко процитировал его слова, в ответ подъесаул Мажара саркастически ухмыльнулся:
– Вячеслав Матвеевич, вы всерьёз верите в возможность широкого развития русской авиации? Разрешите по этому поводу напомнить вам известную поговорку: «Куда уж нам со свиным рылом да в калашный ряд!».
– Смею обратить ваше внимание, господа! – поддержал Мажару сотник Озаровский. – Прошлым летом директор департамента полиции Нил Петрович Зуев особым циркуляром запретил поставлять в Россию аэропланы и запасные части к ним, кабы не случилось чего.
Про колкий обмен любезностями со стороны сослуживцев, хорошо знавших пристрастие Ткачёва к воздухоплаванию, Влад уже слышал, когда старик рассказывал об этом писателю Степанову.
– Ну и как же вы ответили? – поинтересовался тогда Георгий Георгиевич.
– На поговорку я ответил поговоркой: «Мы, русские, долго запрягаем, но быстро едем!». Так всё в дальнейшем и произошло. Статью в газете за утренним кофе прочитал великий князь Александр Михайлович, двоюродный дядя императора. Сам-то он был флотским офицером, но загорелся идеей покорить другой океан – воздушный. И уже на следующий год, благодаря его усилиям, в Севастополе открылась школа для военных лётчиков, будущая знаменитая Кача, куда я вскорости после окончания Одесского аэроклуба и поступил.
– А в Одессу вы перевелись специально для обучения лётному делу?
– Нет. Случайное, но счастливое совпадение. Мне по семейным обстоятельствам необходимо было уехать из Кинакир. А мой старший брат служил тогда в Одессе. Он-то и поспособствовал, чтобы меня зачислили воспитателем в кадетский корпус…
Всех этих подробностей в рукописи не оказалось по вполне понятным причинам. Не могли в советские годы пропустить в печать положительные отзывы о великом князе, да и семейные перипетии в мемуарах об авиации считались неуместными.
– Владислав Николаевич, вот ещё ваш заказ! – голос сотрудницы архива вернул Прибыткова в реальность. – Подойдите, пожалуйста, распишитесь!
Читальный зал находился на втором этаже. На дворе стояла ещё не подёрнутая увяданием чудная кубанская осень. Внизу, за открытым настежь окном, перебегая через дорогу к трамваю, весело щебетала стайка девушек, видно, студенток из находившегося рядом с архивом университета.
– Елена тоже его окончила, – подумал вдруг Влад, поднимаясь со стула. – Когда это было? Кажется, в семьдесят четвёртом.
Тоненько дзинькнув перед отправлением, через пару секунд застучал по рельсам трамвай.
– Дело номер семьдесят четыре. «Письма жены и родственников Ткачёва», – уточнила заказ сотрудница и передала папку с документами.
– Ну вот, ещё один лоскуток нашёлся, – тихо проговорил Прибытков.
– Что? Что вы сказали? – переспросила женщина.
– Извините, я о своём.
Влад вернулся на место и принялся перелистывать папку с письмами. Однако радость его оказалась преждевременной – нигде в переписке родственников не обнаружилась истинная причина переезда Ткачёва в Севастополь.
…А дело было так. После сочинской феерии девятьсот восьмого года остаток отпуска Вячеслав Матвеевич провёл у родителей в Келермесской. Охотился на перепелов, косил траву, ночевал на сеновале. Сторонился шумных компаний, изнывал от вынужденной разлуки с Надей. Каждую минуту хотелось всё бросить и помчаться к ней.
– Какой-то ты, Славик, стал молчаливый, загадочный, а глаза блестят, как светлячки в ночи. Никак влюбился, – однажды за вечерним чаем обронила догадку Лена, сестра. – Ну, выкладывай, кто она?
– Не городи глупостей! Мне некогда этим заниматься! – вспыхнув, кажется, до кончиков ушей, недовольно отреагировал Вячеслав. Лишь тусклый свет лампы спас его тогда от упрёков, что он говорит неправду.
Тайна раскрылась следующим летом, когда отец отмечал восьмидесятилетие. К нему в Келермесскую на День рождения съехались родня из Майкопа, Екатеринодара, Сочи и многочисленные знакомые из окрестных станиц.
Матвей Васильевич Ткачёв в этих краях был человеком известным. Ещё подъесаулом пришёл сюда во главе казаков-переселенцев с семьями из станиц Кавказской и Григорополисской. За находчивость и неустрашимый нрав заслужил уважение не только среди своих товарищей, но и среди черкесов. Помимо войны с горцами участвовал в русско-турецких кампаниях 1854-1855 и 1877-1878 годов. Дослужился до чина полковника. Помимо семи боевых орденов получил в потомственное владение сто восемьдесят десятин земли. После отчисления из комплекта строевых частей многократно избирался атаманом станицы Келермесской.
Юбилей отмечали почти неделю, с размахом. По такому случаю забили быка, несколько баранов, домашней птицы немерено.
Однако для отца праздник омрачился неожиданно полученным известием о невесте сына. Нечаянно Анастасии Ивановне проговорилась её сочинская сестра, которая толком-то ничего и не знала: мол, когда гостил у неё прошлым летом, встречался с какой-то женщиной.
Несмотря на всю суету и занятость, любопытство Анастасии Ивановны оказалось сильнее остальных забот. Она сразу же разыскала Вячеслава, чтобы уточнить подробности, а тот не смог соврать матери, хотя собирался объясниться с родителями после празднования юбилея отца. Дальше скрывать свои отношения с Надей не было смысла. К тому времени она уже официально развелась с мужем.
Старый казак, как только от жены узнал о порочной связи сына, в груди у него словно черти на раскалённой сковородке пляски устроили. Хотел было сразу рубануть сплеча, учинить разнос сладострастному любовнику.
– Это ж надо – на такое решиться! Да ещё с кем – с женой командира! – бушевал Матвей Васильевич. Нутро его кипело. – Пусть она, баба – курица безмозглая, ничего не соображает. Но он, Вячеслав, – строевой казак, офицер! Позор! Какой позор!
Лена слышала шум за плотно закрытой дверью родительской комнаты, но постучать, а тем более войти, чтобы узнать о случившемся, не посмела. Они с матерью, когда гости разошлись отдыхать по отведённым им местам, допоздна убирались, после чего Анастасия Ивановна зашла к мужу поинтересоваться его самочувствием и поделилась новостью, которую ей сообщил Вячеслав.
Лучше бы она этого не делала. Единственное, чего тогда удалось ей добиться – упросила Матвея Васильевича не устраивать выволочку, пока не разъедутся гости.
На следующее утро Анастасия Ивановна сообщила сыну о гневе отца. Лена тоже не удержалась и поведала о своих тревогах из-за услышанного поздним вечером шума за дверью.
А на какую другую реакцию рассчитывал Вячеслав? Получить благословение на брак с прежде венчанной женщиной?
Ещё три дня, пока продолжалось торжество, три нескончаемо долгих дня он жил в ожидании отцовского вердикта. В это время гостям устроили праздничное раздолье. Для их увеселения был доставлен из Майкопа специально нанятый оркестр пластунов.
Наконец они поразъехались, но отец всё не заводил разговор. Лишь изредка прощупывал сына колючим взглядом, словно шнур бикфордов закладывал. Умел старый казак изводить ожиданием: наблюдал и надеялся, что Вячеслав, зная реакцию отца на его безумный поступок, одумается и пойдёт на попятную. А, может, взбучка отодвигалась, потому что у Ткачёва-старшего праздник ещё продолжался?
Через Келермесскую проходила прогонная и почтовая дорога на Майкоп – главный город для окрестных мусульман, в котором располагались их учреждения. И чуть ли не каждый из направлявшихся туда или обратно в свои аулы горцев считал своим долгом по пути завернуть с подарком во двор к глубокоуважаемому в округе человеку, чтобы поздравить его с прошедшим юбилеем.
Тут же для гостя ловилась курица, которую он собственноручно резал, так как черкесы не ели мясо из не убитой ими самими свежатины, а Матвей Васильевич чтил их законы.
Запал сдетонировал перед Преображением Господним, когда пришла поздравительная открытка от Нади.
– Что? Променял казачью честь на женскую юбку?! – взорвался тогда отец.
День был ясный, безоблачный. Семья собралась за обеденным столом на террасе. В метрах десяти от них, за штакетником, с медлительной важностью покачивались в саду ветки, облепленные яблоками. Урожай ожидался хороший. За садом под солнцем сияли купола церкви. А справа, в сторону Майкопа, в синеве горизонта красовалась белоснежная шапка Кавказского хребта.
– Хороший знак, – проговорил Матвей Васильевич и указал рукой на отчётливо видимую вдалеке горную гряду. – Сегодня батюшка тоже будет весь в белом облачении.
Родители готовились к всенощному бдению. По русской народной традиции Преображение Господне именовали также и Яблочным Спасом, поэтому в конце Литургии священник обходил выстроившихся с корзинками вокруг церкви прихожан и окроплял принесённые ими плоды, чтобы урожай был хорошим.
– А почему батюшка сегодня облачится в белые одежды, а не в зелёные, как на Троицу, – полюбопытствовала Вера, младшая дочь Ткачёвых, подошедшая к столу с огромной чашкой вареников с творогом, любимого блюда хозяина дома.
– «Преобразился еси на горе Христе Боже», как сказано в Писании в честь празднества Преображения Господня, – ответил ей Матвей Васильевич, потирая руки от предвкушения вареничного удовольствия, и стал разъяснять. – Тогда на горе Фавор Спаситель беседовал с Отцом Небесным, и лик Его просветился ярче солнечного света, а ризы стали такими белоснежными, что превосходили снег. Белильщик на земле не может так выбелить ткань, как чисты были ризы Христа. После, снизойдя с горы, Спаситель совершил чудесное деяние – исцелил бесноватого отрока…
При последних словах старик обмакнул вареник в сметану и пристальным взглядом измерил Вячеслава. Однако, вопреки его ожиданиям, сын не потупил и не отвёл своих глаз в сторону. Неизвестно, во что могла вылиться безмолвная дуэль, если бы в этот момент не доставили злополучную открытку.
Узнав, от кого пришла она, Матвей Васильевич неожиданно для всех швырнул надкушенный вареник назад в миску и разразился гневом, отчего мгновенно, словно порывом шквалистого ветра, смело с террасы всех родственников, оставивших отца с сыном наедине.
– Вячеслав! Я не узнаю тебя! Побойся Бога! Какое клеймо ты ставишь на нашей семье! – после унизительных слов о бабьей юбке рванул с места в карьер старый казак, словно как в былые годы, командуя сотней, он резким натиском с гаем и свистом ошеломлял и не давал противнику опомниться. – Не смей и думать об этой распутной женщине, которая ради похоти предала всё святое – клятву на кресте. Я приказываю тебе бросить и не вспоминать больше о ней!
Когда отец начал свою отповедь, Вячеслав поднялся с места и молча, как проштрафившийся школяр, потупив глаза, стоял и слушал. Но после последних слов Матвея Васильевича Ткачёв-младший вдруг бросил дерзкий взгляд в лицо старику и, пытаясь проглотить застрявший комок в горле, выдавил из себя:
– Простите, отец! Вы её не знаете и не имеете права так оскорблять. Я люблю эту женщину и прошу вашего разрешения на брак.
С каждым новым словом голос его креп, становился решительным и непоколебимым:
– Даже если вы не разрешите, я всё равно останусь с ней.
Разразись в этот момент среди ясного неба гром или засверкай молнии, Матвей Васильевич поразился бы меньше, чем то, что он услышал. В казачьих кругах приравнивалось к преступлению, если сын шёл против воли отца.
– Да как ты смеешь перечить мне! – голос старого атамана задребезжал от возмущения, глаза налились кровью, руки затряслись. – Я прокляну тебя! Вон с моего двора!
После случившейся ссоры Вячеслав не был в Келермесской около пяти лет. Матвей Васильевич и слышать не желал о нём. Очередную порцию гнева вылил на сына, правда, за глаза, когда узнал о его желании стать авиатором. Негоже казаку заниматься не своей службой! Ох, и досталось тогда Анастасии Ивановне, будто она избаловала своего любимого Мизинчика, когда тот ещё под стол пешком ходил!
Но после завершения Ткачёвым перелёта по маршруту Киев-Одесса- Екатеринодар, наслушавшись заметок из газет, которые читала ему Лена, что Вячеслав стал знаменитостью, а за его беспримерный подвиг благодарные земляки начали сбор денег на установку памятника, старик простил сына.
Примечания.
1. «Рассвет приходит к тем, кто видел тьму» – стихотворение белгородского поэта И. Андреева.
7. Фавор – отдельно стоящая гора в девяти километрах к юго-востоку от Назарета.
8. Назарет – священный для христиан город, где совершилось Благовещение и прошли детство и юность Иисуса Христа.11.07.2025
