I

Дождливым ноябрьским вечером две тысячи двадцать третьего года мы глубоко затемно добирались домой. Вместе с Ратником, оказией вынырнувшим из бесконечных своих разъездов, заехали в школу, где жена и дочь, устав плести маскировочную сеть, собирались домой. Стоя в полутемном школьном коридоре, мы наблюдали как парни из десятого класса, в котором училась Маша, плоскогубцами обжимали края консервных банок, в которые потом вкладывали скрещенные куски картона. Рядом, в установленной на электрическую печку металлической садовой лейке со срезанным верхом учитель химии сосредоточенно подмешивала какой-то порошок к расплавившемуся уже парафину. Магия создания окопных свечей была в самом разгаре.

Ратник негромко прокашлялся, упускать такие сокровища было нельзя.

Переговоры были краткими – три маскировочные сетки и около полусотни окопных свечей Ратник увозил в своей «буханке», взамен, он твердо обещал через меня передать уже подготовленные разнокалиберные консервные банки, такого добра сейчас хватало, и бухту плетеного шнура.

Еще он принёс из машины несколько развороченных корпусов от гранатометных выстрелов; похожих на чертежные тубусы корпуса от противотанковых гранат и ракет, отдельно, словно черепки от адской посуды, разложил он осколки крупнокалиберных боеприпасов – школа наполняла свой музей едва остывшей памятью продолжающейся войны.

Потом, покачиваясь на скрипучем сиденье и резко маневрируя, чтобы объехать очередную лужу, Ратник рассуждал о том, что обмен вышел явно неравным, он отдал меньше, чем получил, поэтому надо добавить. Чем получится, но сладости и чай будут точно.

Возле подъезда восьмилетний Вова, наш сын, которого дома звали Вовишкой, терпеливо стоял с батареей пластиковых бутылок, бутылей и канистр. Трехдневное ожидание воды улица проиграла всухую, жители выстроились рядом с подъездами. Грузовики с установленными большими оранжевыми цистернами обступали со всех сторон, из гудящих кранов воду разливали и уносили. Когда-нибудь она будет литься из крана дома, пока на это оставалось надеяться.

С Вовишкой и Ратником мы остались запасать воду. Распределение труда сработало, пока сын набирал баклаги и канистры, мы с Ратником относили их в квартиру и переливали в специальные пластиковые бочки, за один подъем мы относили наверх сорок литров, всего их нам предстояло двенадцать.

На шестом подъеме по квартире начал разливаться аромат жарящейся картошки. В предвкушении давно ожидаемого домашнего ужина Ратник резко повысил производительность труда, и оставшийся объем мы подняли в четыре захода, в завершение стахановским рывком наполнили все пригодные для хранения воды сусеки.

II

Выдвинув в центр кухни стол, мы расселись вокруг установленной на деревянную подставку большой сковороды. Колдовским взмахом Юля сняла крышку, и во все стороны пахнуло ароматным паром.

- А хорошо бы чудо случилось! - Вовишка мечтательно прихлёбывал томатный сок, извечное детское дополнение к жареной картошке. – Воду бы каждый день давали, а еще лучше прилетел огнедышащий дракон, сжег наших врагов, ну или стая драконов…

- Дракон этот, тёзка, - Ратник в доброй улыбкой смотрел сквозь очки, - огнедрыщущий, уничтожен в первые минуты боя будет. Шуму от него много, дистанция выстрела короткая, запас огнесмеси маленький, бронирования нет, подвижность ограничена, да и размер огромный. А хуже того, он еще и людьми питается. Не нужна нам такая скотина, пусть её сказочники, маги да колдуны всякие пользуют.

- А что до воды, - продолжил он уже задумчиво, - пока канал не отобьем, сильно её не прибавится. На канале этом чудо со мной и случилось, куда посерьезней, чем целая стая драконов.

Вовишка, придвинувшись вперед, готовился слушать. Ратник вроде бы и простыми словами, а так всегда увлекательно рассказывает, что свеженалитый чай-кипяток незаметно остыть успевает.

Пошевелив попеременно губами, коротким ежиком волос на голове и на бороде, Ратник снял очки.

- Год примерно назад пришлось нам отходить из-под Лимана, точнее к нему отходить там несколько поселков рядом было – Брусовка, Караван, Щурово, в общем как раз рядом с каналом. А мы крайними отходили, народу не больше взвода, и все небоевые – связь, медики с эвакуации, из настоящих вояк только пара «оркестрантов» и те не их местных.

Куда идти толком не ясно, вокруг лес, там и днем заблудиться – плёвое дело, а в темноте и подавно. На всех у нас было с десяток автоматов, к ним по пять-шесть пачек патронов, и по паре гранат на человека, много не навоюешь. А враг по дороге на Лиман уже из всех калибров садил, что ствольных, что реактивных, в темноте хорошо видно было как ракеты из «Града» пара за парой стартуют и пролетают. А пройти нам нужно было километров пять-шесть и не угодить в лапы противнику, как они с пленными поступают, мы уже тогда хорошо знали.

В общем, пошли мы вдоль канала, прошли метров пятьсот, слышим сзади скрип, и странный какой-то. Мне тогда померещилось, что за нами Мойдодыр гонится. «Оркестранты» залегли, направление звука в прицел взяли, мы за деревьями попрятались и ждем.

Вскоре подкатывает к нам тачку мужичок, нашего с Вами возраста, у него дочь школу заканчивала в Краматорске, с женой его там была, война началась, наши Лиман заняли, вернуться они уже не успели. Он пока вместе с матерью жил, у той с ногами было плохо, ходила только с опорой. А он из наших был, то с ремонтом поможет, то еды подкинет, то баню организует, то на ночлег ребят разместит.

В тачке у него мать и сидела, оно и понятно, ногами ей не уйти, а на машине по лесу не проехать, вес большой, а оси старые, вот и скрипит все.

Противник, когда в село зайдет, в живых его точно не оставит, ладно сразу бы убили, а то ведь замучают на глазах у матери, а что со старушкой сделают и думать не хочется, всякое, подонки, творили.

Мать его мы их тележки этой в эвакуационные носилки переложили, вцепились вшестером, понесли. А он впереди пошел, и, главное, уверенно так пошел.

- У меня, говорит, леший знакомый есть, все дороги мне тут показал, мимо точно не пройдем,- Ратник подмигнул Вовишке, тот заговорщически сощурил глаз в ответ. – И от канала надо, говорит, уходить, рядом с ним нас точно и накроют, там куча полян есть, выскочишь на них и как на ладони, с любой стороны тебя видно.

Повел он нас какими-то тропками окольными, кругом темно, ветки под ногами хрустят, фонарь не зажжешь, а тут еще ветер поднялся, деревья шумят, кажется, что за нами гонятся. Один из «оркестрантов» проводнику нашему на спину фонарик приделал, он красным мигал, вблизи заметно, а чуть дальше отойдёт и пропал из виду.

Один раз, было дело, остановились мы, за деревьями и кустами попрятались, к земле прижались, почудилось оркестрантам, что идет за нами кто-то, вот и залегли от беды, пока не утихло.

В лесу ведь время вообще по-особенному идет, особенно ночью. Несколько раз мы все по очереди на носилках сменились, уже подумали, что сбился с дороги наш мужичок или хуже того – специально нас не туда заводит, когда прямо на наш блокпост вышли. Смотрю - мои бойцы стоят, меня увидели, докладывать побежали, что все хорошо, свои все вышли.

Про шум этот потом оркестранты говорили, что это противник за отходящими группами охотился, проводник наш на лешего намекал.

Леший там был или нет, а главное, что живыми да целыми выбрались.

- А с семьей их что потом было? – история для Маши еще не закончена.

- Мы их из Лимана до базы нашей довезли, оттуда в Ростовскую область, он там в одной из станиц закрепился, жена с дочкой к нему через Польшу и Беларусь окольными путями больше трёх месяцев добиралась. Сейчас вместе они, взрослые работают, дочь учится, уже нашу школу заканчивает.

III

Мы с женой незаметно перемигнулись: двадцать лет назад, в этом же лесу, проводив друзей на единственный останавливающийся на той станции пассажирский поезд, я брел через этот же лес лишь двумя километрами дальше поселка, из которого уходили Ратник с товарищами. После окончания университета решили мы в последний раз по студенческой путевке поехать в лагерь, отдых наш почти закончился, им предстояло разъезжаться через Киев кому куда, и на перроне мы немного выпили.

Ветер в кронах и хруст веток под ногами быстро выгнали из головы хмель, ноги непроизвольно ускорялись и я незаметно выскочил на какой-то лагерь и практически уткнулся в девушку, сидевшую на пне с книгой руках. Почему-то я взял у неё из рук книгу, потом Юля сказала, что она сама была поражена вывалившимся из леса парнем, с расширенными зрачками вцепившимся в книгу.

Книга была на иностранном языке, как потом оказалось, на французском.

Положив книгу на пень, я стал присматриваться к девушке. Первое, что я увидел, были глубокие карие глаза, в которых даже ночью приплясывали искорки. Потом она мягко взяла у мня из рук книгу и открыто улыбнулась. Страх преследовавший меня отступил, и я улыбнулся в ответ.

- Хочешь чаю? Я Юля, - голос у неё был негромкий, как мне показалось лисичий. Мне хотелось прилечь на скамью рядом с пеньком, на котором она сидела, смотреть на звездное небо и слушать.

Мы просидели рядом почти всю ночь, я слушал её истории и только кивал головой и улыбался в ответ, говорить совсем не хотелось, да и что говорить – что в жизни полная неопределенность, друзья разъехались, я выпил и заблудился в лесу.

С рассветом я вернулся в свой лагерь, и хотел было улечься спать, когда в голову мне закралась мысль, что именно так люди и просыпают собственное счастье.

За полчаса мне удалось привести себя в представительный вид, дорогу я запомнил, еще через полчаса я был возле её лагеря. С тою же книжкой она ждала меня на скамейке у входа.

Больше мы не расставались. Были рядом и все делили на двоих – усталость от переезда в нашу первую однокомнатную квартиру, когда затащив сумки и собрав диван, мы в обнимку рухнули спать, радость от рождения дочери и сына, терзания предвоенного десятилетия, смерть её матери и гибель брата.

Я называю её Лисичкой, раньше мы любили ездить в тот лес, который нас познакомил, и сидеть на скамейке, слушая шепот ветра в кронах.

Последний раз мы гуляли там с пятилетней дочкой, и мне нужно было с завязанными глазами по голосам среди деревьев найти Лисичку и Мышку.

Потом пришла война. Каждый день все эти десять лет она оставалась и продолжает оставаться самой главной моей поддержкой. Мы живём одной судьбой на двоих, она терпеливо ждёт моего возвращения, кормит меня ужином, садится напротив и смотрит мне в глаза, рассказывает как прошел день. Мне же, как и при первой нашей встрече про свои дни особенно и рассказать нечего. Юля собирает мой рюкзак, как быстро бы я не уезжал из дома, в рюкзаке всегда есть все необходимое. А еще она вместе с детьми записывает для меня видеосообщения, которые мы называем просто кружочками, их я пересматриваю перед сном, когда день закончился.

IV

Это и есть настоящее чудо, жить, зная то, что есть место, где меня всегда ждут и мне всегда рады. И когда я, уставший и грязный, поставлю рюкзак на пол, меня отмоют из большого чистого таза, накормят, напоят, уложат спать и отстирают вещи (даже если воды уже не было несколько дней).

И никаких слов тут не нужно, да и что ими передашь?

Тепло спрятанной в карман моего бушлата детской ладони?

Искорки в глазах, когда вокруг темнота, и шепот, который все так же заставляет поднимать меня голову к небу и искать на нём те самые звезды?

Улыбку дочери, когда я рассказываю, как рады были её поделкам-талисманам, которые она делает по ночам, раненые?

И никакие маги, никакие огнедышащие драконы, и даже закованные в броню рыцари чудо такое сотворить не в состоянии.

А ещё мы верим, что обязательно будет прогулка в том лесу.


Илл.: Сергей Трухан