Виктор Озерский

Продолжение исторической повести "Мертвая петля Ткачева"

Глава 2

Пришло письмо от Лены.

– Славочка, как жаль, что ты далеко от нас, и мы редко видимся, – писала сестра. – Но я до сих пор берегу твои детские подарки:  вылепленную из глины лошадку и деревянные дрожки. Они как настоящие – хоть сейчас в упряжку!

Ты всегда очень любил мастерить, вырезать. Правда, папе не нравились эти увлечения, и когда он видел тебя за работой, кривился в лице и с досадой говорил (помнишь?): «Славка у меня «шпак»! А вот Вася – это будущий вояка. Для него лошади – всё!».

Сейчас он уже «не кривится», гордится вами, а мы с мамой молимся, чтобы вы, драгоценные наши кавалеристы, были живы и здоровы.

– Ох уж, эти женщины! – с грустью в глазах нахмурил брови и едва заметно, в усы, улыбнулся своим  мыслям Ткачёв. – Сколько раз повторять им: не кавалерист  я, а конный артиллерист».

Читая, он живо представлял, как Лена пишет письмо, а мама, милая мамочка, обязательно что-либо подшивает или лепит вареники и активно подключается к процессу:

– Узнай, что он там кушает. Получил ли посылку, которую мы неделю как отправили с окорочком и вяленой рыбкой?

После первого года службы хорунжему оплачиваемый отпуск не полагался. Просить у родителей деньги на дорогу было стыдно, хотя отец, всё понимая, предлагал. Но Вячеслав, сославшись на занятость, от помощи отказался. А какая летом занятость в гарнизоне?

– Жизнь здесь течёт спокойно и сонно, – подумал он, – как воды степной реки в пору мелководья. – Подумал и, снова улыбнувшись, похвалил себя. – Молодец! Хорошо закрутил. Надо запомнить. Может, когда-нибудь напишу об этом.

Читать и писать его научила Лена, вернувшаяся по окончании Патриотического института из Петербурга к родителям в Келермесскую. У неё в девичьей у окна стояла парта, за которой обучалась восьмилетняя Нюра, а маменькин Мизинчик (Славик был пятым ребёнком в семье), наскучив в одиночестве играть в саду, часто забегал в комнату и за спиной у сестры с интересом наблюдал, чем она там занимается. Однажды, когда Нюра затруднилась прочитать слово, он подсказал ей. С того дня его  усадили за парту рядом с сестрой.

Когда в гости приехала племянница отца Маша Гейман, Лена открыла в «Родном слове» страничку с рассказом о слепом нищем, где описывались его душевные боли из-за бессердечного равнодушия прохожих, и попросила:

– А ну-ка, Славочка, покажи Мане, как ты умеешь читать.

Уверенно отчеканив первые строчки, пока не дошел до того места, где нищий стал тереть ладонями мокрые от слёз щёки, Славик вдруг замолчал и захлюпал носом. Спазм сдавил ему горло. Маня, естественно, заметила это и расхохоталась. Боясь в её присутствии разрыдаться, он выбежал из комнаты в сад и уже оттуда через открытое окно услышал возмущённый голос Лены:

– Зачем ты так больно обидела мальчика?! Надругалась над святым чувством сострадания!

– Может, ты и права, – ответила Маня. – Но подумай сама, каким же слюнтяем ты хочешь воспитать казака.

…Ткачёв сидел в офицерской читальне, куда он заглянул, чтобы полистать подшивки столичных газет. Летом учебные занятия с нижними чинами не проводились, свободного от службы времени было предостаточно. В ожидании августовской командировки в Кинакиры из-за боязни, как бы ненароком не завыть от тоски, он решил заняться самообразованием, регулярно, в свободное от службы время и когда позволяла погода, с томиком Пушкина совершал конные прогулки в горы.

Сосны на склонах, прилегающих к сарыкамышскому  ущелью, уступали по своей пышности северным красавицам.  Да и жиденькая травка не имела ничего общего с сочным ковром, в котором, блаженно утопая, Ткачёв обычно отдыхал после очередных стрельб на летних учениях под Петербургом. Где-то высоко вверху поскрипывали тогда могучие ветки, пьянившие воздух смолистым запахом, а юнкера навзничь валялись на голой земле, мечтали поскорей расквитаться с училищем и разъехаться по гарнизонам.

Как тут опять ни вспомнишь поэта:

                              Сердце в будущем живёт;

                              Настоящее уныло:

                              Всё, мгновенно, всё пройдёт;

                              Что пройдёт, то будет мило.

До поездки в Кинакиры было ещё около месяца. За окном солнце спряталось в дымке облаков, которые медленно заволакивали небо и оставляли надежду на спасение от палящего зноя. Несколько дней подряд они обещали разразиться дождём, но обманывали ожидания, уходя к перевалу. В читальне тоже было душно и безлюдно. Желающих просвещаться, когда от жары плавились мозги, ни в полку, ни в батарее больше не нашлось. Лишь пару тупоглазых мух настырно кружило над головой, стараясь впиться в потные руки и шею, ловко увёртываясь от пытавшегося расправиться с ними человека.

– Вам что, в конюшне навозу мало? – в сердцах воскликнул хорунжий, когда, изловчившись, на лету поймал одну из них и с силой пригвоздил её к полу

В углу стола лежал томик Пушкина. Ткачёв свернул письмо, положил его вместо закладки в книгу и принялся перелистывать прошлогоднюю подшивку  «Русского слова». Занятие поначалу не трудное, но быстро утомляющее своим однообразием. Он попытался воодушевить себя, представив, что промывает песок в поисках крупинок золота, но страницы пестрели криминальной хроникой, собраниями по выборам в Государственную Думу, судами над бунтовщиками, восторженным ажиотажем на Западе вокруг нового романа М. Горького о революционерах. Правда, в апреле этот пыл несколько остудило переданное из Нью-Йорка сообщение по «Дейли Телеграф», что «популярность писателя также быстро пала, как и поднялась. Частные дома, общественные собрания и гостиницы закрыли ему свои двери, когда узнали, что сопровождающая его дама – не законная жена его, а русская актриса Андреева. Полагают, что Андреева будет выслана из Америки за то, что проникла туда под чужим именем».

Газету переполняли известия о готовящихся погромах, о панике, охватившей население; о повальном бегстве из городов евреев, пугавшихся черносотенных расправ, и о прочих отрыжках, оставленных революционными событиями девятьсот пятого года.

Молодого хорунжего политика не интересовала. Лишь один раз он взялся за карандаш сделать для себя выписки, когда прочитал сообщение об удачном полёте графа Цеппелина на дирижабле, на борту которого одиннадцать человек за 2 часа 17 минут пролетели 110 километров.

«Всюду в Германии, – записал Ткачёв, – ему устраиваются грандиозные встречи. Его появление возвещают звоном церковных колоколов, каждому спуску салютуют, и, кроме всего этого, за ним наблюдает многочисленное око толпы с затаённой завистью и национальной гордостью, следящей за его полётами».

Года два назад в Константиновском училище юнкера зубоскальничали над чудачествами и экспериментами отставного немецкого генерала, который «просаживал» семейные средства на сомнительные авантюры. А как было иначе? Даже кайзер Вильгельм назвал его самым тупым из всех южных немцев.

Теперь оказалось, что это вовсе не авантюры, а реализованная мечта настойчивого человека.

В гражданскую войну между Севером и Югом Фердинанду фон Цеппелину посчастливилось побывать в Соединённых Штатах, где он увидел, впервые поднялся на воздушном шаре и «заболел» небом. В франко-прусскую кампанию немецкий офицер, благодаря наработанному в Америке опыту, прославился как смелый разведчик, с воздуха наблюдая за позициями и действиями противника, после чего всерьёз увлёкся конструированием летательных аппаратов с возможностью использования их в военных целях.

– Выходит, зря подшучивали юнкера над «рождённым ползать» после неудачных испытаний пожилого графа, – подумал Ткачёв, положив карандаш на стол. – Но в нашем случае стометровая «сигара» хоть и может проводить рекогносцировку местности, но будет выглядеть как слон в посудной лавке и станет лёгкой добычей для вражеской артиллерии… Не-ет, здесь нужно что-либо покомпактней.

Размышляя, он не заметил, как в углу, под иконой Николая Чудотворца, в предсмертной агонии забилась в паутине муха и как за окном сгустились тучи. Лишь резкий порыв ветра и оглушительный треск, шрапнелью пронесшийся по небу, отвлекли его внимание от Цеппелина.

Крупные капли забарабанили и быстро вылились в сплошной поток, стекающий по стеклам. Через несколько секунд с шумом распахнулась дверь в читальню. В проёме возник, видимо, промокший насквозь подпоручик Садовников, под ногами которого мгновенно образовалась лужица. Он уперся руками в дверную раму, словно готовился к прыжку, но не прыгнул, лишь пьяно осклабился:

– А, хорунжий, ты опять тут! Я так и знал: и к бабке не ходи!

Подпоручик недавно вернулся из Амурского военного округа, куда переводился после наделавшей шуму любовной интриги с супругой ротного командира и в надежде жениться на ней, не имея реверсного обеспечения. Однако затея не удалась. Любовница не захотела «губить свою молодость» в какой-то тьмутараканской глуши, да и разрешение на брак Садовников не получил: начальство посчитало непристойным для офицера скреплять союз с женщиной, взявшей при разводе вину на себя.

– И я нынче решил немножко попросвещаться. Ха-ха. Полистаю тифлисские газетёнки. Там моя Софи в театре играет. Может, что-нибудь и про неё прописали? – не дожидаясь ответа, сказал подпоручик.

Говоря о своей любовнице, он уже не смотрел на Ткачёва. Его замутнённый взгляд переместился вверх, к иконе, под которой паук, видно, успевший впрыснуть яд и пищеварительный сок в бездыханную муху, дожидался, пока содержимое жертвы ни превратится в жидкую кашицу. Но и паук со своей добычей Садовникова не интересовали. Мыслями он был где-то далеко-далеко.

 – Скучаю по ней, брат! Сильно скучаю! В Тифлис хочу…

– Надя тоже так говорила, – вспомнил Ткачёв, услышав последние слова подпоручика.

В конце марта перед службой в церкви Вячеслав протиснулся в толпе, чтобы оказаться к ней поближе. Надя тихо шепталась с женой подъесаула, сетуя на унылые будни при гарнизоне и ещё более унылые вечера при вечно пьяном муже. Вот тогда-то она в сердцах и выдохнула:

– К родителям в Тифлис хочу!

– Сейчас Надя вероятней всего в Кинакирах. Скорей бы отправиться туда, – подумал Ткачёв, но о своём желании говорить пьяному страдальцу не посчитал нужным.

За окном всё стихло. Внезапно начавшийся ливень прекратился. Паук терпеливо выжидал своего часа. Подпоручик Садовников молча закрыл за собой дверь и скрылся так же внезапно, как и возник в проёме. А хорунжий, наконец, заметив, куда подевалась вторая муха, подошёл к иконе, смахнул паутину, посмотрел в глаза Святителю и перекрестился. Строгий и вместе с тем милующий взгляд Чудотворца возбуждал к молитве.

– Отец милостивый, утешитель скорби, – начал бормотать Ткачёв. – Помоги со слабостью моей справиться – не впасть в тяжкий грех уныния. Научи жизни радоваться в любую минуту. Дай веры в милосердие Господне и Твоё заступничество не терять. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

Примечания.

1. «В день уныния смирись» – строка из стихотворения А. Пушкина «Если жизнь тебя обманет», написанного в 1825 году, когда поэт находился в ссылке в с. Михайловском.

2. В семье Ткачёвых, Матвея Васильевича (1829-?) и Анастасии Ивановны, было шестеро детей: Мария(1869г.р.), Елена(1871г.р.), Василий(1880г.р.), Анна (Нюра) род. в 1883г., Вячеслав(1885г.р.), Вера(1893г.р.).

3. Шпак (диалект.) – скворец; ироническое прозвище казаками штатских людей.

4. Патриотический институт – среднее учебно-воспитательное учреждение для девочек в С-Петербурге (1813-1918).

5. «Русское слово» – популярная общественно-политическая умеренно-либерального направления газета, издавалась в Москве с 1895 по 1917 год.

6. Роман М.Горького «Мать», опубликованный в 1906 году, вызвал широкую дискуссию среди современников.

7. Андреева (Юрковская) М.Ф.(1838-1953) – актриса Московского худ. театра (1894-1905) и Большого драматического театра в Ленинграде (1919-1926), общественный деятель, член партии большевиков с 1905 года; директор московского Дома учёных (1931-1948).

8. Цеппелин Фердинанд (1838-1917) – немецкий конструктор дирижаблей, граф, генерал, организатор производства и серийного выпуска дирижаблей жёсткой конструкции «цеппелин».

9. Гражданская война в США (1861-1865)  между буржуазным Севером и рабовладельческим Югом завершилась победой северян и создала условия для ускоренной индустриализации страны.

10. Франко-Прусская война (1870-1871) завершилась победой Германии и Франкфуртским договором.

11. Вильгельм Второй Гогенцоллерн (1859-1941) – германский император и прусский король (1888-1918); свергнут Ноябрьской революцией в Германии, умер в Нидерландах.

12. Подпоручик – обер-офицер в русской армии, аналог современному званию младшего лейтенанта.

13. Подъесаул – офицерский чин в казачьих войсках, соответствовавший званию штабс-капитана.

Иллюстрация