Олег Горошко

…А Я говорю вам, что всякий,

кто смотрит на женщину с вожделением,

уже прелюбодействовал с нею в сердце своем.

Мф. 5:28

Набережная. Выступает мим. Его лицо белоснежно, он двигается медленно, словно гипнотически перетягивая взгляды только на себя. Ему одиноко. Позади него крымские деревья. Они колышутся от морского бриза. Мим движется в такт порывам ветра. Кучка людей наблюдает за ним. Ноги плавают в воздухе, оставляя за собой песочный след на короткое время. Мим садится на корточки перед маленьким мальчиком, прикрывает лицо руками, чтобы потом открыть ребенку новую физиономию. Мать молча и резко отдергивает мальчика и уходит. Мим слабо улыбается, из одного глаза течет слеза.

Иван Борисович просыпается. Просыпается и встает. Руки лениво потирают глаза. Зевок заставляет его тело окончательно пробудиться. Он влезает в спортивный костюм, надевает кроссовки и выбегает из дома.

«Она простила, она простила… Не могла не простить. Это было помутнение, это просто была слабость…

Вдыхает на каждый второй рывок ногой. Выдыхает на четвертый. Мысли набирают обороты и становятся давящими. Слышны ритмичные звуки цикад.

«Да, это ошибка, но кто не ошибается, правильно? Все мы не без греха, а кто без греха, пусть кинет камень, как говорится… Это не было чем-то духовным. Я и не я был, собственно, о чем тут можно говорить. Ни о чем. Это не конец жизни…»

Он остановился, его внимание привлекла качели-весы. Он отряхнул кроссовок и подошел поближе. Дыхание в ритме фри-джаза, потный лоб, напульсник, которым он не реже раза в полминуты впитывал горизонтальным движением руки соленые выделения. Тот же цвет у качели. Как и тогда. Скоростной поезд образов и воспоминаний еще не отправился, а слезы уже подступили к глазам. Он сделал несколько медленных кругов вокруг места встречи из былого времени и присел на корточки. Густая слюна тяжело двигалась по горлу. От невыносимой жаровни Крыма его скрывали близкие друг к другом листики тополей, под которыми он находился. Его лоб прислонился к бетонному квадрату, который был создан, чтобы удерживать равновесие сидящей друг перед другом парочки. Он вспоминал.

* * *

На тебе белое платьице в горошек, тебе столько же, сколько и мне. Замечаю твою ямочку на щеке и мне хочется ее потрогать. Ты бегаешь кругами, левой рукой придерживая платьице, а правой изображая крыло самолета. Создаваемый тобой вихрь впускает в мой нос запахи, которые сильно сжимают мои легкие. Я завидую твоим красным босоножкам, которые прижаты к тебе сильно, потому что я тоже так хочу. Я, похожий на маяк, стою кручусь, чтобы ни в коем случае не отпустить тебя взглядом. Наши щеки порозовели, я это чувствую. Улыбка не сходит с моего лица, ты замечаешь это и заливаешься звонким смехом. Он вливается мне в уши, словно шум водопада, все внутри моего живота исчезает и там становится так легко, что я готов взлететь вместе с тобой. Ты убегаешь, а я догоняю. Специально не бегу в полную силу, чтобы посмотреть на твои развевающиеся кудрявые волосы, которые отвлекают от невыносимой жары.

— Пошли купим воды, — запыхавшись, предлагаю я.

— А у тебя есть деньги? — Тонким голоском спрашивает Ксюша.

— Да, мне папа дал.

— Покажешь?

— Если поцелуешь, то покажу — со смехом произношу я.

Она улыбается в ответ и показывает дулю. Я тоже показываю дулю, и тоже смеюсь.

В магазине я беру двумя руками полуторалитровую бутылку «Крымской» минералки и несу на кассу, Ксюша идет рядом. Оплачиваю сторублевой купюрой. Замечаю, что капелька пота стекает со лба на нос у Ксюши, показываю ей жестом, чтобы протерла, но она не попадает тыльной стороной ладошки, чувствую, что должен к ней прикоснуться и нежным движением большого пальца правой руки освобождаю ее от течения капли. Она опускает голову и смотрит себе под ноги, я снова замечаю ямочку. Обернувшись, чтобы забрать воду я вижу, что на нас смотрит кассирша, она кивает головой на бутылку и я забираю ее. Я беру тебя за руку и выбегаю на улицу. Солнце прорезается через деревья и горячей линией пеленает нам глаза, я поворачиваюсь и смотрю на тебя…

* * *

Иван Борисович допивает поллитровую бутылку воды и кидает ее в мусорку. Мимо. Он медленно поднимается с корточек, кряхтя, подходит и за один наклон отправляет ее в запланированное место. Из квартиры многоэтажного дома, рядом с которым он находится, начинают доносится звуки гитары. Минорные аккорды переливаются и повторяются, создавая ощущение волнения сердечных струн. Листья тополей шелестят, как и мысли в голове.

Иван Борисович не может устоять на ногах и сползает на землю, протирая шорты о перила. Когда-то он был таким же, как и его сын. Он ползал, он двигался, он в первый раз говорил «Мама», в первый раз падал, также выпускался из садика, также пел какую-то песню, какую заставили попеть, слова которой вылетали из головы также быстро, насколько быстро и влетали с помощью Мамы, также влюблялся. Тоже замечал ямочку на щеке и это тоже заставляло его безудержно улыбаться.

Иван Борисович хватается за сердце и бесконечно протирает слезы, потоком стремящиеся к земле. Его машинально тянет в магазин с красной вывеской, из которого он выбирается с бутылкой коричнево-оранжевого содержания. После десятого глотка, поток воздуха резко вбирается через нос в легкие, челюсть крепко смыкается, а закрытые глаза не хотят разжиматься. Четверть жидкости из-за нежелания продолжать вбирать ее в себя, выливается в палисадник, уже давно заросший бурьяном. Зрачки полны злости на самого себя.

Иван Борисович тяжело подбегает ко двору, останавливается у угла дома, потому что видит сына. Тот стоит неподвижно и лицо его озарено улыбкой. Какая-то девочка в красных босоножках, стоящая напротив него, отвечает ему тем же.

«Зарождается…» — Думает Иван Борисович. Эта застывшая картина положила начало метаморфозам его состояния. Он стал чувствовать что-то колющее, режущее, что-то непростительно горящее изнутри. Это чувствуется в тот момент, когда что-то уже совершено и может быть прошло уже немало времени, но ты знаешь, что до конца своих дней, ты будешь отвечать за свой проступок, за свою слабость, за то, что ты в один момент своей жизни прыгнул на веревке в ад, нарисованный Боттичелли, пролетаешь мимо страшно вскрикивающих людей, которые сливаются, потому что ты пьян, как и был в тот самый греховный момент, тебе все равно на них, на звуки, влетающие в твои уши. Полет заканчивается, и ты уверен, что в очередной раз тебя кто-нибудь сможет вытащить. Но этого не происходит, нога, которой ты коснулся льда у самого низа — примерзла. Страх сжимает глаза настолько сильно, что сознание пытается выключиться, но у него не выходит, здесь ты не можешь отключиться. Осознание ужаса постепенно сковывает тело, одна нога, примерзшая к Коциту, отказывается двигаться, а горло не может проглотить слюну, жар тела настолько силен, что появляющиеся капли пота мгновенно становятся льдинками. Самое страшное, что Иван Борисович в сознании, весь алкоголь, словно и не бывал в его организме.

Ужасное видение резко заканчивается и Иван Борисович, испытывая всепоглощающий страх, опирается о стену левой рукой, а второй хлопает несколько раз себя по щеке. Перегретый, он бежит в сторону набережной, потея совсем не от усилий, которые прикладывает, но от внутреннего ощущения, что им совершено то, что необратимо. Руки неестественно напряжены, от чего двигаются, словно пружины, а тело обдает колючим холодом от пяток до лба, из-за чего в контрасте с погодой, Иван Борисович прикладывает немалые усилия для того, чтобы не упасть в обморок. Глаза, кажется, что и не моргают, а только впиваются вперед, ничего и никого не замечая. Уже возле входа на территорию набережной, неведомая слабость одолевает правую ногу, и она нелепо проскальзывает по мокроватой плитке, Иван Борисович ныряет головой кому-то прямо в черно-пыльные ботинки, обхватив при этом их руками. Тот, в кого он врезался, никуда не спешит и ничего не произносит. Иван Борисович, распластавшись на асфальте с широко расставленными ногами тяжело и медленно приподнимает голову. Он сканирует глазами фигуру, которая заставляет его усомниться в собственном адекватном восприятии реальности. Разукрашенное белым лицо, с проблесками загорелой кожи лица. Черный берет, и бело-черное одеяние, которое спускается от шеи вниз до самых ботинок, у которых удобно расположилась голова Ивана Борисовича. Лицо незнакомца отражает страшную усталость, кажется, что подобное происшествие его ничуть не удивляет. Во время того, как Иван Борисович стал его оглядывать, он стоял и невозмутимо курил, выпуская дым в того, кто потревожил его перерыв. Что-то стукнуло в голове у Ивана Борисовича, изнутри наружу полился шквал тяжело перевариваемых для незнакомца фраз.

— Я не буду больше… Я и не хочу, да я и не хотел! Правда! Господи! — Он стал целовать ботинки Мима. — Я грешен, я ничтожен, я ненужный отросток. Она заслуживала всего самого наилучшего. Я все сделаю, чтобы получить прощение, это не стоило того.

Плечи теперь схватились жаром, словно его недавнее видение снова вторгалось в его жизнь. Все с него текло рекой.

— Простите меня, пожалуйста. М-м-мне больше нечего сказать… Я…

— Тише… — Мим потрепал его за волосы, наклонившись — Он, — Мим указал пальцем правой руки на небо, — Он прощает все беззакония твои, исцеляет все недуги твои.

Лицо Ивана Борисовича напряглось и глаза врезались в лицо белолицего незнакомца, он не мог точно определить кто перед ним стоит, священник ли, мим ли, может ему вообще все это снится? Тот посмотрел на него сверху вниз еще несколько секунд, выпустил дым в лицо Ивана Борисовича, подмигнул, потом разъединил ногами сжимавшие его руки, бросил бычок в рядом стоящую мусорку и скрылся среди ларьков с сувенирами.

Иван Борисович сел на бордюр, почесал голову и взглянул на небо. Казалось, что у него не осталось никаких чувств, наступила пустота, после которой неизвестно, что делать дальше. Он посмотрел в сторону ларьков, где скрылся человек, несущий на своих плечах истину, потом на небо — на нем не было ни единого облака, глаза озарились светлой голубизной, которая очищает душу от всяких дурных мыслей. Он медленно возвратился к своему сыну, тот все еще дурачился с этой девочкой «красные-босоножки». Иван Борисович садится на лавку напротив сына, тот замечает его и обнимает.

— Пап, а мне нравится эта Ксюша, — с восторгом произносит сын, чтобы Ксюша услышала.

— Хорошо, сынок. Только держи ее за руку покрепче, договорились?

— Договорились, — резво произносит сын и отбегает в сторону Ксюши.

— Не прелюбодействуй... — Шепотом произносит Иван Борисович.

— А? Что, пап?

— Ничего, беги-беги.

Иллюстрация