София Дорохова

Полюшка, девочка лет семи-восьми, неспешно бродила по монастырскому подворью. Мама куда-то отошла, наказала далеко не уходить да разве удержало бы это любопытную девчушку? Украдкой рассматривала она людей, заглянула в храм, немного пробежавшись, остановилась у прудика, где плавали кувшинки. И всё-таки люди не давали девочке покоя. Одни – совсем ей привычные, а вот других она отродясь не видала…  Веяло от них чем-то таинственным, недоступным. Тяжелые ткани длинных одеяний колыхались в такт шагу, каждая из монахинь, встреченных ею, куда-то направлялась. Но Полюшка никак не решалась последовать за ними.

Ещё немного послонявшись в раздумье, девочка заметила краем глаза движение. То, поскрипывая на ветру, покачивалась чуть приоткрытая деревянная калитка, ведущая в яблоневый сад. Полюшка, осмотревшись по сторонам, прошмыгнула в проем. Чудилось маленькой, что цветущие деревья, единодушные в безмолвии, хранят какой-то секрет. Большой-пребольшой и очень интересный. И правда! Там, вдали, кто-то был. Легкой, почти танцующей поступью, направилась она туда, где заметила черную фигуру, столь сильно выделявшуюся среди весенних красок.

Яркие лучи закатного солнца падали на черное облачение. Оно искрилось. Облик закутанной в неё женщины пробудил в Полюшке смутное и беспокойное чувство. Девочка робко остановилась поодаль от скамейки, на которой сидела монахиня, и в нерешительности ухватилась за подол своей юбки. Вдруг до неё донесся тихий смешок. Женщина повернулась к Полюшке, кивнула головой на другой край скамейки. Девчушка сразу оживилась и присела рядом.

Необычной оказалась женщина. Видело дитя, как мягкий свет возродил на старушечьем лице позабытые черты юности, ласковой, погибающей рукой изгладил морщинки, добрался, казалось, до самой души. Неспешно догорали они, закат и женщина: один в небе, другая на земле. Девочка обратилась сначала к небу, потом к монахине. Они будто знали – погибают, чтобы возродиться вновь, отчего не гасла человеческая надежда и каждый восход был символом её.

Сестра Илария любила глядеть на уходящий день. Издавна прильнула к ней эта привычка, всякий раз внове открывавшаяся то детству величием небесного простора, то юности – красотой. Старость же разглядела бессмертную природу. Здесь, вдали от мира, час сей стал ей другом, и она подолгу, бывало, пока не окликнут, всматривалась в уходящий за горизонт шар. Теперь с нею впервые разделили это мимоходящее мгновение.

Монахиня обратила взор на сидящую рядом маленькую девочку. Дети и впрямь сходны меж собою, сколько бы лет не прошло…

Была и женщина легкой, словно перышко, выскользнувшее из только что взбитой матерью подушки, смешливой, с беззлобно сияющими озорством глазами. Целая вечность впереди, никаких сожалений за плечами. Такой, думается, задумывалась с самого начала. Горько осознавать спустя годы свое разделенное на множество частей естество. Но это будет потом, когда-нибудь.

Полюшка тем временем спокойно перебирала ручонками складки странной монашеской рясы.

Илария улыбнулась. Чудное дело, однако. А ветер подхватывал сорвавшиеся лепестки, и они кружили, кружили… Когда один из них приземлился на Полюшкину голову, сестра Илария сделала то, чего никак нельзя было от нее ожидать: подула на голову девочки, отправив незадачливый лепесток лететь дальше. Какая в глазах монахини сияла в ту минуту тихая радость!

Но ударил колокол. Звонили к службе. Сестра Илария, держась за трость, аккуратно поднялась со скамеечки, взяла Полюшку за руку и вдвоем они вышли из сада. Пришло время прощаться. Монахиня, чуть помедлив, достала откуда-то из темного наряда маленькую пеструю конфетку и вложила её в ладонь ребенка. Как только эта конфетка там оказалась…

Девочка стояла и глядела вслед примкнувшей к веренице других сестер Иларии. Непривычное чувство долгой разлуки оживилось в её душе. Словно они никогда больше не увидятся…

В тот день мама с некоторым беспокойством заметила на лице Полюшки непривычную задумчивость, но промолчала. Как быстро, однако, взрослеют дети!

Иллюстрация