3

Последние четыре года с тех пор, как дочери поставили порок сердца, Вера Петровна часто просыпалась от страха собственной смерти. Они жили вдвоём, отец Юли приходил иногда по праздникам. Она и верила, что тот в любом случае не оставит свою девочку, но не могла избавиться от беспричинного смятения, накатывающего приступами, особенно, ночью.

Но в эту ночь было по-другому. Накануне Вера Петровна завела будильник на шесть утра, а проснулась даже раньше и не смогла лежать в кровати. Но не из-за страха, его, кажется, не было, а потому что внутри разливалась блаженная нежность, от которой можно было задохнуться. Ещё с вечера Вера Петровна знала, как оденется сегодня, но сейчас всё равно некоторое время покачивалась перед шкафом, как бы выбирая. Перебрала коробки с обувью в шкафу. Нашла пакетики с таблетками от моли, принюхалась, но не услышала знакомый запах лаванды и осмотрела вещи теперь уже с подозрением. Умывалась, гладила, готовила завтрак для дочери, ехала на вокзал встречать гостя из Москвы, везла его в центр – всё в счастливой торопливости, ускоряя шаг.

Потом ей нужно было около часа ждать возле гостиницы, пока не откроется библиотека. Она свернула на аллею Героев, присела на скамейку, сложив руки на колени и не опираясь на спинку. Её разморило, и постепенно Вера погрузилась в зыбкое состояние полусна. Ей казалось, она маленькая девочка, а вокруг знакомая аллея, но старая, где росли голубые ели, как в детстве. Вера совсем одна, но ей хорошо, потому что всё вокруг, как горячим соком, пропитано солнечными лучами. И маленькая их комнатушка, и долгая дорога до школы, и редкие сладости и игрушки – всё в этом детстве прекрасно, потому что есть мама, и её тепло готово согреть всегда. Жажда этой любви настолько сильная, что весь мир расцветает, когда мама появляется. Вера ждёт на скамейке, а мама где-то недалеко, пошла с её младшей сестрой в булочную, но предчувствие не обманывает – вот-вот и всё станет хорошо. А пока Вера обняла себя за плечи и замерла, боясь расплескаться.

Похолодало. Вера Петровна очнулась и опять подумала о матери. Она знала, что ждать от неё весточки бессмысленно, даже сегодня, но этот день всё равно раскрашивал одиночество в теплое предчувствие. И пусть оно потом и не оправдывалось – даже короткое время жить в таком состоянии было радостно.

Чтобы скрасить ожидание, достала телефон. Последнее время она постоянно смотрела один православный новостной сайт, где собирали деньги для больных детей. Юленьке сейчас не нужна была операция, но Веру Петровну всё равно тянуло к этим историям, к неравнодушным людям, которые скидывали по тысяче, по две, и их пожертвования отображались потом на экране непрерывной лентой – тянуло к счастливым концам, когда после очередного сбора появлялась деловитая табличка, что деньги найдены полностью. Постепенно она втянулась и теперь читала на этом сайте и статьи о разных реальных людях. Сначала эти статьи казались ей интересными, но потом всё сильнее подступало чувство раздражения. Повинуясь этому чувству, Вера стала заходить на сайт чаще, обязательно просматривая его по утрам и несколько раз на работе, не пропуская ни одной статьи. И вот сегодня, перечитав последнюю и оставшись с досадой наедине, вдруг поняла, что именно было не так. Во всех этих статьях главным проявлением Бога считалось то, с каким мужеством люди переносят большое горе. Последняя была об отвергнутой девушке, которая нашла в себе силы жить дальше без своего любимого, а до этого – о многодетной матери, которая потеряла одного из приёмных детей в автокатастрофе, но благодаря вере вернулась к жизни. Невидимые авторы, наверно, думали, что большое чудо проявляется именно в таких историях. Но когда Вера сформулировала сейчас для себя эту мысль, её прямо вывернуло от их иезуитского подхода – словно Бог этих авторов нарочно посылал человеку горе, чтобы затем продемонстрировать на его примере свою силу.

Она опять подумала о матери, но уже без сонного оцепенения, навевающего детство, а спокойно и трезво, и ей показалось, что если бы Бог существовал, то самым лучшим свидетельством этого была бы жизнь её матери. Но вовсе не потому, что та терпела какие-то скорби – если честно, не было у матери особенного мужества. Просто вся её жизнь оказалась одним большим чудом.

Мама была поздним и единственным ребенком, до ее рождения бабушка перенесла несколько выкидышей, много лечилась и с большим трудом её выносила. А сразу после родов узнала, что в больницу занесли инфекцию, из-за которой не усваивается пища. Врачи говорили: шансов, что мама доживет до трех лет, почти нет. Она не прибавляла в весе, слабо развивалась, но всё равно выжила. Потом росла болезненным ребёнком, её мучили постоянные воспаления лёгких. Мечтала о балете, но ревматизм навсегда перечеркнул эти мечты. Зато потом, когда Вера уже повзрослела, мама часто говорила, что всё к лучшему и что серьёзную карьеру она построить бы не смогла, потому что не хватало у неё ни силы воли, ни склонности к упорному труду.

Но, несмотря на слабость, мама смогла выучиться на бухгалтера, проработала всю жизнь и стала хорошим специалистом. Ей говорили, что она не сможет иметь детей, но опять случилось чудо, и она смогла родить даже дважды, причём Вера с сестрой оказались нормальными здоровыми девочками. Странно, но ей повезло и в отношениях. Мама была далеко не красавицей, но человек, которого она безумно полюбила и по которому страдала несколько лет, вдруг ответил на её чувства и сделал предложение. Вера помнила ощущение огромного счастья, которое овладело тогда и ею, пятилетней девочкой. Она его не понимала, просто чувствовала, как внезапно их с мамой жизнь обратилась в прекрасную пронзительную музыку и как захваченные её движением они растворились в блаженных звуках. Та музыка стала для Веры главной силой детства, в которой черпаешь потом силы всю жизнь. Вскоре родилась младшая сестра, и тогда Вера узнала и горячее полное чувство материнской любви. И пусть любовь была направлена на сестру, согревала и обожествляла только её, но ведь и Вера грелась возле этого костра. Теперь она понимала – не узнав его жара, она сама не научилась бы любить никогда. И была благодарна за тот огонь, пусть даже мать разжигала его для сестры, а не для неё.

Вдруг она испуганно вздрогнула – перед ней стоял растрёпанный молодой мужчина с горящими глазами, смутно знакомый, как демон из давнишнего сна. Но быстро пришла в себя и рассмеялась, как можно потонуть в своих воспоминаний и не узнать того, кого полчаса назад встречала с вокзала. И теперь уже, не удивляясь неожиданному совпадению, взяла из рук московского гостя красивый блестящий сувенир, который он почему-то решил ей подарить.

– Спасибо вам, Сергей, – улыбнулась. – А у меня юбилей сегодня, сорок лет. Конечно, не тот возраст, которым стоит хвастаться женщине.

– Нет, что вы. Прекрасно выглядите.

– Вы хороший и вежливый молодой человек, – сказала Вера Петровна строго, но радостная птица вспорхнула внутри. – Приезжайте к нам почаще.

От неловкости она разговорилась с ним, рассказала о своей жизни, о Юленьке, о работе в библиотеке. А потом вдруг остановилась от сильной тревоги и ощутила, как заливает её с ног до головы стыд за ненужную прямоту – сорок лет, а бес в ребро, мама и в детстве ругала её за такие вот припадки глупой откровенности. Но гость, кажется, не рассердился, наоборот – предложил ей даже подняться в гостиницу, но этого она уже позволить не могла и сделала вид, что ей пора в библиотеку…

Вера медленно шагала через площадь, переживала неожиданный инцидент и возвращалась к своим главным мыслям, проверяя, нет ли в ней сейчас обиды на мать, но ощущала только странную радость. Ей казалось сегодня, в такой день, мама как бы находится рядом с ней, и чудо её жизни открывается Вере ещё раз и через мысли о тех статьях на сайте спокойно связывается и с её, Вериной, жизнью. И та детская райская музыка звучит в ней. Ну и что, она всех простила – и мать, и сестру. Человек может всех простить, ему необязательно увязать в болоте прошлого. Да, мама не пришлёт ей открытку, не позвонит и не напишет, но ей-то легко и спокойно, а мысли ведь материальны, а значит, примирение уже произошло, только в её собственной душе. Ладно, достаточно и этого. Человек ведь сам решает, каким будет его отношение к жизни и какой будет его судьба. Вера думала так, и ей удивительно было от лёгкости, с которой приходили к ней эти мысли.

Подготовка и церемония награждения промелькнули быстро, а уже после отъезда губернатора Вера сидела за рабочим местом, и забытая в хлопотах утренняя радость опять напоминала о себе. В библиотеке царила бестолковая суета. Делать сегодня уже ничего не нужно было, но по инерции все ещё сновали по коридорам, убирали зал, что-то кому-то отсылали. Но вскоре узнавали, что министр осталась в библиотеке, и постепенно подтягивались к кабинету, осторожно заглядывали внутрь, а их непременно звали заходить и оставаться на чай.

Елизавета Андреевна часто задерживалась после мероприятий и каждый раз именно в отделе, где работала Вера. Здесь был большой удобный диван. Ещё до церемонии девочки передвинули из соседней комнаты журнальный столик, на котором можно было разложить бутерброды и сладости. Сейчас же заварили свежего чаю, у директора библиотеки, Антонины Викентьевны, нашлась и бутылочка клюквенной настойки. Елизавета Андреевна заняла почётное место на диване, а остальные приносили стулья и располагались, кто ближе, кто дальше. Вера же могла уйти за своё рабочее место в углу: одновременно быть вроде как со всеми, и в тоже время законно сидеть в стороне.

– Ой, бабы, устала я от этого бедлама, – вздыхала Елизавета Андреевна, а библиотекарши сочувственно качали головой, им приятно было, что она вот так запросто рассказывает им обо всём, что творится в губернаторской администрации. – По хорошему Борису Ивановичу и положиться не на кого, все крысы.

– Ну, у него есть вы, – ласково подливала ей чаю Антонина Викентьевна.

– Я что, я только культура, – не спорила та.

– Вот потому и говорят, что Вычегда держится на культуре…

Медленно текло приятное время, когда можно было не работать, расслабиться в девичьем кругу, краем уха слушать сплетни. Вера видела, как все вокруг поддакивают министерше, улыбаются, забывая есть и пить. Но и это не раздражало: Елизавета Андреевна и правда была хорошим министром, за три года работы никому из своих подчинённых не сделала подлости. Ей нравилось своё положение, а кому бы оно не понравилось.

Сначала Вера ещё тревожилась, что посиделки затянутся, ей хотелось пораньше уйти – дома всё было готово ещё со вчерашнего дня, но мало ли. А потом её разморило, и такая свободная она стала, что аж самой становилось страшно. И за окном вышло апрельское солнышко, как в тот день, когда она, студентка-третьекурсница, встретила Юрия на площадке возле института. Он был старше на десять лет и учился на заочке. А ещё он был женат. Но это не представлялось тогда для неё, двадцатилетней девушки, страшным – любую ошибку можно было исправить, если сильно хочешь и сильно любишь…

– Иван, что там у нас на следующей неделе? – окликнула министерша. Не Веру, конечно, а молодого парня, который работал на полставки и в библиотеке, и в министерстве – Елизавета Андреевна воспринимала его то ли как секретаря, то ли как прислугу. Вера обернулась и посмотрела на бедного Ваню, тот каждый раз терялся перед министершей и не мог выговорить слова, хотя работал так уже не меньше года. Ей неприятно было думать, в каком же страхе перед ней он постоянно находится. Елизавета Андреевна раздражалась в ответ на его всегдашние заминки, грубо обрывала, но в покое не оставляла – обязательно или спрашивала что-то ещё, или посылала куда-нибудь.

Но больше всего Веру задевало, как ведёт себя с ним Антонина Викентьевна. Она словно бы проникалась этим тоном начальства и третировала Ваню ещё сильнее: вот сейчас махнула рукой, чтобы он вскипятил чайник, потом – чтобы он налил всем кипятка. И Ванечка метался при них как официант.

– Ну что ты стоишь неприкаянный, устраивайся, – пожалела его Вера, поднялась и указала на своё место. Тот поначалу отнекивался, но потом всё-таки пролез в угол и, незаметный, так и скоротал оставшееся время – больше начальницы не замечали его, и забыли, что он вообще находится здесь.

Вера присела напротив на тумбочку и украдкой разглядывала Ваню. Ей иногда было жаль, что она не родила от Юрия ещё и сына. Ей бы сейчас было легче жить, если бы у неё был её солнечный мальчик, которого она могла бы боготворить и воспитывать, как настоящего мужчину, который никогда не бросил бы женщину и был бы ей утешением в старости.

Елизавета Андреевна уехала, Антонина Викентьевна отправилась её провожать, а библиотекарши остались в отделе, и теперь сами с комфортом расселись на диване и принялись вволю есть бутерброды и фрукты со стола.

– Что-то раздухарилась сегодня наша Фрида…

– Губер, наверно, премию пообещал.

Вера улыбнулась – даже их теперешняя язвительность была обычна и естественна.

– Девочки, у меня сегодня день рождения, в холодильнике торт, – подала она голос.

– Ой, что ж ты молчишь.

– Правильно, Фриде вредно, и так разбухла последнее время, – и всласть похохотали, в отместку за своё напряжённое поддакивание последние полтора часа.

Она принесла торт, присела на краешек дивана и аккуратно разрезала, чтобы никого не обидеть. Хорошо, что Рада ушла с московским гостем. Злая девочка, демонстративно не замечала Веру, постоянно вставляла какие-нибудь обидные шпильки. И сейчас Вера не смогла бы так спокойно сидеть здесь при Раде.

Вера чувствовала вину перед ней, эту непереносимую вину. Да, Юрий ушёл от её матери, и да, она желала его ухода страстно, каждую секунду, но всегда давала возможность самому выбрать, никогда не подталкивала. Она знала всю их историю в деталях. Юрий сошёлся с Катериной случайно, по молодости, и никогда её не любил. Но та забеременела и родила желтушную некрасивую девочку, а он из чувства долга колебался. И тогда Катерина сказала – я всё понимаю, но она слабенькая, помоги мне вырастить её до года, а потом уходи. И Юра согласился, а потом привязался к жене и дочери и остался, потому что у него было большое сердце. Но когда встретил Веру, конечно же, понял, что ошибся и что пора, наконец, уйти от нелюбимой женщины к той, с которой ему хорошо. И тогда Вера решила в свою очередь не делать аборт и рожать Юлю.

Она не знала, что же потом произошло, почему всё пошло не так… Сама была виновата, конечно, тяжело переносила беременность, и оттого сильно истерила, постоянно упрекала, что он не торопится. Нельзя так с мужчинами, она тогда не понимала этого. И, наконец, в отчаянии поддалась на уговоры матери и уехала к ней в Ярославль, а сама ждала, что он приедет и заберёт, что это станет решающим поворотом в их судьбе. Но Юра не отважился, и она осталась одна в чужом городе с матерью, которая каждый день мучила её, убеждая сделать аборт, находя каких-то подпольных врачей, готовых прерывать и на поздних сроках, а потом просто выгнала из дома. Нет, Вера всё простила ей. Разве что не могла забыть, что это из-за неё не проявила тогда женскую мудрость и потеряла лучшую возможность, ведь именно в тот год Юра действительно мог бросить Катерину и быть с Верой уже навсегда…

Она вернулась в Вычегду на восьмом месяце и прибилась к общежитию молокозавода. Никому больше не говорила, что приехала, далёкая знакомая терпела её в своей комнатушке, за то, что она готовила обед и мыла полы на этаже. В общежитии её и нашёл Валентин Петрович. Вера тогда мучилась от отёков ног и часто лежала в кровати, неуклюже поворачиваясь и не чувствуя сил встать. Он шагнул через незапертую дверь, оглядел комнату, покачал головой и присел на край кровати.

– Ну что, дурёха, разрушила чужую семью? – спросил ласково, а Вера заплакала, потому что это было несправедливо. Валентин Петрович осторожно погладил её по плечу и больше не говорил ничего такого.

Бог знает как, но он выбил ей однокомнатную квартиру на втором этаже деревянного дома на Лесной, где и сам жил, и уже из роддома Вера переехала туда. Дом принял её, как родную: соседи нашли ей мебель, давали старые вещи для Юли, кормили соленьями и овощами с собственных огородов. По вечерам все собирались у самодельного стола во дворе, пили чай, разговаривали о всякой всячине. А на следующее лето ей за копейки продали один из дачных участков, и она совсем стала полноправным жителем Лесной.

А когда Юле исполнилось два года, появился Юрий, и она опять приняла его. Теперь он приходил к ней уже из второй семьи, в которой вскоре после Юли тоже родился ребёнок, и прошлая жизнь началась заново… Только Вера смягчилась и приняла свою женскую долю. Потому что если любишь, всегда прощаешь. Потому что любовь это когда не чувствуешь себя, не имеешь своей воли, потому что есть тот, кто больше тебя, важнее, сильнее – потому что любовь долготерпит и не завидует, не превозносится, потому что любовь это тот бесконечный всепоглощающий свет, которым была окутана с рождения её младшая сестра, а теперь смогла дарить своей Юленьке и сама Вера. И только одно тяготило её – мать, живущая в другом городе одна, брошенная отчимом, оставленная младшей сестрой – Вера знала об этом от общих знакомых – словно наказанная за свою всепоглощающую безумную любовь. Вера хотела бы доказать ей, что не держит зла, что готова принять её и даже перевезти к себе, но та не отвечала на письма, бросала трубку при звонке, она вычеркнула старшую дочь из жизни, как остервенело закрашивают пастой ошибочно написанную букву.

О, если бы она знала, как легко оживают блёклые краски, когда приближаются к тебе люди, которых ты на самом деле любишь, каким смыслом наполняется твоя жизнь, как находятся силы всё перетерпеть, всему поверить, на всё надеяться и всё перенести… Так происходило в жизни Веры, когда в ней появлялся Юрий, так могло бы случиться и в жизни её матери, если бы она позволила себе принять её любовь.

Вера вздрогнула, смахивая с себя сонный морок воспоминаний. И краем уха услышала, что библиотекарши обсуждают мужиков. Они все были старше Веры, но не смущались возраста, под настойку можно, и даже весело.

– А твой-то что? – беспечно спросили Веру, и в это мгновение все вдруг повернулись к ней.

– Что мой. Должен вот прийти сегодня, – зачем-то похвасталась она.

– Юльке-то помогает?

– Да, помогает.

– А то Радка говорит, к ним совсем не приходит. Настругал детей от разных баб, на всех времени нет.

– Не знаю, как Раде. К нам с Юлей приходит, – обиделась она за Юру. – Наверно, это от женщины зависит. С кем ему хорошо, к той и тянется, – и не могла понять, зачем говорит им это, зачем открывает свои тайные мысли. Но хотелось перед ними показать себя и своё счастье.

Чем ближе подступал заветный час, тем сильнее била её дрожь от предчувствия того, как сильно должна измениться её жизнь сегодня. Да, наши родители учили нас жертвовать собой, и мы впитали в себя это знание, заслужили его дорогой ценой, стали способны отказаться от многого – ради детей, ради близких. Но вот проходит половина жизни, и ты думаешь: а что же я, чего я хочу по-настоящему, почему я не могу жить для себя с тем человеком, с которым мне спокойно и хорошо, с тем, кто не изводит меня ненужными придирками, кто будет гореть моим огнём и с кем я буду гореть. Так вот и Юре нужно было дождаться, когда подрастут младшие дети, чтобы, наконец, отбросить нелюбимых женщин, и быть с той, к которой он так долго шёл. И с их доченькой, самой сложной из всех, самой уязвимой, больной страшной неизлечимой болезнью, потому что ей теперь нужно больше всего тепла и заботы, потому что ей уже никогда не вырасти и неизвестно, сколько ей ещё осталось на земле…

Опустились сумерки. Вера стояла в тёмной кухне у окна, приоткрыв занавеску, и всматриваясь туда, где за обугленными остовами старых дачных домов виднелся поворот на Лесную. В комнате у Юли играла громкая музыка, она тоже ждала сегодняшнего вечера, оделась в праздничное белое платье, что-то заготовила для папы. Веру тревожило, как она там, и казалось, что надо сходить в комнату, поговорить, успокоить, если нужно, но не могла отойти от окна – нельзя было сегодня пропустить появление Юры, каждую секунду нужно было прочувствовать и оставить в своей памяти. Внизу у подъезда сидели на скамейке дед Василий и Анатолий Николаевич из соседней квартиры и медленно курили в пустоту.

Она не выглядела его на повороте, заметила уже когда он появился в белом круге фонаря во дворе. В руке нёс бумажный свёрток, конечно, цветы. Проходя мимо скамейки с мужиками, остановился – Вере стало досадно, но потом подумала: а пусть все видят.

– Ну чего, Юр, сносить-то нас будешь, – громко спросил дед Василий.

– А начальство скажет, и буду сносить, Стефаныч.

Они заговорили тише, зашелестели, как листья осенью, и Вера тщетно прислушивалась, нервно прижималась к стеклу, выдавая себя. И только услышала:

– Ты ж вроде нормальный мужик, не сволочь…

Юра, кажется, разозлился, с силой махнул рукой, оставил их и двинулся к подъезду.

– В бабах запутался, бывает, – сказал Анатолий Николаевич ему вслед, и Веру захлестнуло обидой. Как они могут стоять вот так вот во дворе и говорить на весь дом, как язык поворачивается… Как им понять, что в жизни у благородного человека может быть столько обязательств и осложнений, что нельзя судить своей мещанской логикой чужую судьбу, что никто и никогда не понимал его так, как она, и никто не знает, какой он настоящий…

Она подалась в коридор с желанием защитить, сразу показать ему, что всегда будет во всём за него и ни за что не предаст.

Юра поднимался по скрипучим деревянным ступеням подъездной лестницы быстро и зло, словно бежал стометровку. Прежде чем переступить порог, разорвал упаковку цветов и с силой комкал крупные обрывки бумаги. Вера увидела жёлтые розы и испуганно отступила на шаг.

Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной, всё ещё держа букет в опущенных руках.

– Я так больше не могу, – выговорил он. – Вера, я так больше не могу…

– Всё хорошо, не волнуйся, – пыталась она обнять его, но Юрий отстранился, прошёл на кухню, положил цветы на стол и встал на том же месте, где минуту назад ждала его Вера. Отвернулся к окну и громко вздохнул. А она боялась приблизиться, словно Юрий был раскалённым котлом.

Наконец, он взял себя в руки, резко провёл ладонью по лицу, успокаиваясь, вытащил из кармана конверт и оставил на подоконнике.

– Это для Юли.

Вера подошла, открыла конверт, и ноги подкосились от отчаяния – там была плотная стопка пятитысячных купюр, так много он никогда не приносил. Села на короткий диван в углу и потеряно ждала от него страшных слов. И чем дольше он молчал, тем сильнее казалось, что они уже произнесены. А Вера не знала, как же их рассеять, забыть, заговорить другими словами…

– А что с расселением? Ты не можешь никак остановить?

– Вера… Не надо тебе в это лезть. Поверь, там не нашего уровня вопрос.

– Что же нам делать? Как переезжать? Ты поможешь?

– А я что могу сделать…

Вера знала, что Юра злится и нервничает и что нельзя обвинять человека, когда он сам себя винит так сильно. Но ей обидно было, что он не говорит хотя бы что позаботится о них, что не оставит в беде…

– Ладно, давай не будем рубить хвост… так рубить не надо, только хуже, – запутался он. Не глядя, приблизился, неловко приложился губами ко лбу и, кивая, принялся отступать к прихожей.

Дверь стукнула об косяк, но не захлопнулась и протяжно заскрипела. Вера бросилась, чтобы прекратить звук, чтобы сейчас Юля не вышла из комнаты. Вернулась на кухню, спрятала букет за занавеской, сходила в ванную за тряпкой и принялась торопливо отмывать пол от чёрных Юриных следов. Но захлебнулась слезами, опустилась на пол и затряслась, машинально ещё мусоля тряпкой по одному месту. И вдруг заметила, что Юля стоит в глубине комнаты в своём белом нарядном платье и испуганно смотрит на неё.

Потом шептала, что всё хорошо, обнимала дочь, держа мокрые руки на весу. Повела в комнату и что-то говорила ей. Юля слушала серьёзно, но сама словно надолго задумалась по-взрослому и почти не отвечала…

Из последних сил дотерпела Вера, пока дочь заснула, спустилась на улицу, вышла на пустынный двор. Села на скамейку у входа в подъезд. Она не могла себя никуда деть, квартира была ей невыносима. Прислушалась, может дед Василий или Анатолий Николаевич курят за углом, они часто выходили на край, чтобы смотреть на рощу и Вычегду вдали. Ей нужен был кто-то, кто объяснил, где она ошиблась, что сделала не так. Может, Бог наказывает её за то, что тринадцать лет назад предала его и уехала в Ярославль, или нет, может, мало думала о матери, конечно, было легче оправдывать себя, что это она не хочет видеться, а надо было всё равно перевозить её в Вычегду… А может, ещё можно всё исправить, Вера ведь не со зла, просто не понимала, как нужно. Ведь и у матери было такое, что всё, жизнь кончилась, а потом отчим вдруг пришёл и позвал замуж, ведь да, у матери же получилось, и надо только ждать и верить, нельзя терять надежду, потому что это уж точно грех, за который обязательно будет наказание… Если по-настоящему любишь, всё можно преодолеть, нет никаких преград, если ты на самом деле не ищешь своего, не раздражаешься… всё переносишь, на всё надеешься… Она шептала в темноте, сжавшись в комок, но воздух глотал её слова, ни за углом, ни на площадке у подъезда никого не было.

Мысли постепенно замерзали. Сумерки обступили скамейку со всех сторон, только стучало в висках от подступающего страха. В темноте никого не было, никто не пришёл за ней.

Только промёрзнув насквозь, Вера вернулась в квартиру. На деревянных ногах дошла до комнаты, проверила, спит ли Юля, и сама повалилась на кровать, отдаваясь размаривающему домашнему теплу. Ей снилась сорока, которая летала вокруг их дома. Вера откуда-то знала, что если сорока сядет на подоконник и начнёт шумно и весело трещать, то это хороший знак. Она ждала её крика, прислушивалась, сжимала простыню руками, не просыпаясь, но звука не было, словно бы Вера потеряла слух. Потом птица улетела, и осталась только тишина, тяжёлая, как вода.

^{Илл.: Алексей Шалаев}