Глава 3

Встреча

Они встретились в Краснодаре, на Селезнёвских чтениях.

Тёма, ещё во время учёбы на истфаке МГУ, пробовал себя в журналистике, но не особенно получилось. Пробовал заняться и рерайтом, принёс свои литературные опусы в небольшое немецкое издательство на Полянку.

Опусы понравились.

Редакторша сказал, что у него нежный, акварельный стиль.

Артёму предложили передирать иностранных авторов на русские реалии и с русскими именами.

- Гугл в помощь! - улыбнулась редакторша. И дала ему англоязычный подлинник. - Перепишите это вашим нежным, акварельным стилем.

Тёма насиловал себя несколько недель подряд, получилось полтора авторских листа чудовищного текста, больше похожего на крик о помощи.

А нужно было десять листов...

Зацепиться на кафедре отечественной истории тоже не вышло.

Дело в том, что уже на третьем курсе Тёма открыл для себя Кожинова, и понял, что не столько история, сколько историософия его конёк.

Общеобразовательные Данилевский и Константин Леонтьев, вскользь листаемые либеральной историографией, его перевернули.

Дальше уже пошло само собой: братья Киреевские и Аксаковы, публицистика Тютчева и Страхов, «Дневник писателя» Достоевского и Розанов...

В ХХ веке историософия Флоренского и Гумилёва. Ну и, конечно, современники: Селезнёв, Шафаревич, Палиевский...

С таким образом мысли в конце 90-х — начале 2000-х на истфаке МГУ делать было нечего.

Наткнувшись однажды на объявление о «Кожиновских чтениях», Тёма буквально напросился на конференцию в Армавир, где они проходили.

Там он встретил вдову и единомышленников главного идеолога «русской партии» (так называли Кожинова и друзья, и враги), русских интеллектуалов. В основном филологов, но были и историки.

После этого вопрос защиты диссертации решился сам собой.

Артём и защитился по Кожинову, но уже в Краснодаре.

...А Машенька приехала на чтения случайно. Уже давным давно позаброшенные мечты об аспирантуре и диссертации неожиданно оживила — точнее разрешила оживить дочери — Августа Владленовна.

Видимо, не совсем полноценное собственное очно-заочное образование где-то подтачивало её самооценку.

Бородатая тень Питэра укоризненно взирала на них обоих.

Отыграться решено было на Машеньке, и её после десятилетнего перерыва направили в науку.

Неизвестно, чтобы она выбрала в двадцать лет, сразу по окончанию филфака, но на четвёртом десятке Машенька выбрала Достоевского.

Достоевским она утешалась.

«Каждый перед всеми за всё виноват» - говорил её любимый старец Зосима.

А значит и страдают все по делу и не зря.

Этой ей было близко и понятно.

*       *       *

Тёма был далеко не мальчик.

Развод и много чего ещё за спиной.

Но таких сияющих глаз он не видел.

Даже теребил себя за волосы, не сон ли это.

Уже сидя за традиционным филологическим шашлыком в Архипо-Осиповке, куда гости конференции поехали после пленарных заседаний, глядя на берегу моря на серые, какие-то бесконечные в своей вскипающей белизне вечные волны — он нет-нет и оборачивался к Машеньке, даже спиной чувствуя, как блестят для него её глаза.

То есть сначала Машенька ему просто понравилась.

Потом выяснилось, что они практически в одни годы учились в Московском университете. Общие преподаватели, студенческие тусовки, фестивали...

Дальше количество сходств и совпадений только росло...

В Москве они поначалу созванивались.

В Краснодаре всё было строго, и кроме необоримого интереса друг ко другу и обмена контактами — у них ничего не было. Да и не могло быть. В маленьком частном отеле, снятом Кубанским университетом для гостей конференции, бурная личная жизнь не подразумевалась.

...Тёма не понимал, что с ним происходит. Слушая её удивительный, низкий голос по телефону, он чувствовал, как у него всё твердеет там, ниже живота.

Такого не было даже в подростковые годы.

Его друг, фотохудожник из Тулы, услышав её голос в телефоне на громкой связи, очень точно подметил:

- Какой-то очень домашний...

Но не только это звучало в голосе Машеньки.

В Архипо-Осиповке она не купалась с Тёмой и ещё несколькими не совсем трезвыми и потому отчаянно смелыми молодыми учёными, волны и крутая галька отпугнули многих.

Поэтому Тёма не видел её тела, так, какие-то шёлковые размахайки, шорты на море, деловые блузки и широкие брюки на конференции. Ну хорошенькая, стройная — и всё...

И вот они встретились уже в сентябрьской Москве. Повод был какой-то не запомнившийся обоим, просто их уже неотменимо тянуло друг к другу.

Был в десятых-двадцатых годах нового века в Москве на Комсомольском проспекте, почти в самом начале, такой небольшой азербайджанский ресторанчик с совершенно незатейливым названием «Мангал». Но готовили там хорошо, особенно Тёмка любил рубленную говядину, приправленную луком и всякими прикаспийскими пряностями и выложенную в виде башни, она так и называлась «Девичья башня» и отсылала к восточным древностям.

Хорошо сочеталась на удивление со всем: и с русской водкой, и с азербайджанским коньяком, и с азербайджанским же красным вином.

Что важно — несмотря на то, что это был беспощадный географический центр столицы, цены в «Мангале» были демократические.

Для зарабатывавшего преподавательскими часами Артёма — это было существенно.

Гастрономическую составляющую, а также винную карту того судьбоносного вечера ни Тёма, ни Машенька не запомнили, но вот закончили вечер они точно шампанским. Проверенным питерским брютом. Сухим, как полдневный выстрел из пушки в Петропавловской крепости.

Бог влюблённых в тот вечер был с ними, на Фрунзенской набережной, и уберёг от встреч с неромантичными правоохранителями. А также от сильного ветра с реки, который неминуемо должен был сдуть пластиковые стаканчики в Москва-реку с каменных парапетов набережной. Но не сдул. А только развевал Машеньке волосы и пускал лёгкую зеленоватую рябь на тяжёлой, закованной в камень воде.

Августа Владленовна пребывал в те дни в каком-то очередном своём средиземноморском далеке, поэтому в скоролетящей сентябрьской темноте влюблённые поехали на такси к Машеньке.

В постели Тёма был удивлён, что эта по девчёночьи сложенная и не по возрасту наивная женщина оказалась опытной любовницей.

Чувствовались какие-то не то Эдики, не то Славики, которые были у неё за эти годы, и то ли обманули, то ли не сбылись.

Но в то же время буквально обжигала её неистребимая доверчивость.

В Машеньке было вообще много каких-то кричащих противоречий и вместе с тем какая-то детская незавершённость.

Это, в конце концов, и оказалось самым важным...

*       *       *

Когда Августа Владленовна воротилась в родные пенаты, она не узнала дочь. И страшно испугалась.

Было понятно, что это серьёзно.

Уже первое знакомство Артёма с будущей «августейшей тёщей» расставило все точки над «i»:

- Вы, конечно, пишите?

- Ну так, больше статьи по своей теме...

- А кого из поэтов нашего времени читаете?

- Из недавних Рубцова люблю, Кузнецова, конечно... Из нынешних Зиновьева...

- Не слышала... А как же Бродский или этот, как его, Дмитрий Быков? Он же «гражданин поэт»?

- Он же Зильбертруд... Августа Владленовна, Бродского, я, конечно, читал, ну а Быкова уж простите начал и не смог... Тем более, с кривляньем Ефремова...

Если Быкова и, пожалуй, даже Бродского Августа Владленовна ещё могла простить Артёму, то несгибаемого борца с чекизмом Ефремова — никогда!

- Машенька, это кто? - спросила она дочь после ухода Тёмы.

- Надеюсь, мой будущий муж! - отрезала непоправимо счастливая дочь.

И что было более оскорбительно для стареющей матроны: неприкрытое счастье дочери или вызывающе противоположные вкусы Артёма — она и сама понять не могла.

Но Машенька, может быть впервые в жизни, упёрлась и «заломила хобот», по выражению матери:

- Ты что, не хочешь внуков?

Внуков Августа Владленовна хотела. Наверное.

Они с дочерью время от времени пытались заводить живность в своём нерадостном жилище, но пёсики и котики у них не приживались, то под машину попадёт, то какой-нибудь гадости на улице обожрётся. Дохли, короче.

Поэтому сидеть с внуками Августа Владленовна была, конечно, не готова, а вот потетёшкаться, надарить игрушек — кто ж этого не хочет?

Да и у Машеньки жареный петух начинал настойчиво поклёвывать, куда там они обычно клюют.

Поэтому с замужеством дочери пришлось смириться.

Детей у них с Тёмой из-за Машенькиной болезни так и не получилось.

Одно время даже хотели усыновить или удочерить сиротку, советовались с батюшкой.

Но дни подошли недетские, жизнь всё больше разводила родное и чужое, отделяя своих от врагов: с началом СВО Тёмка добровольцем ушёл на фронт, «гражданин поэт» сбежал в Израиль, ну а «борец с чекизмом» Ефремов накануне войны отправился за решётку, правда не за политику, а за пьяную аварию и наркоту.

<sup>Илл.: Ананьев Д. А.

Читать четвертую часть</sup>