Сентиментализм перед катастрофой

Этот текст написан в начале января 2020 года. Вскоре после создания был прочно мною забыт. Кому нужна псина, давно расставшаяся с жизнью после укуса особого комара? Никому! Ведь даже у нас с того самого января живет спаниель Веста. Почему вспомнил и решил обнародовать? Две причины. Во-первых, смерть Зефирки втолкнула меня в социальные сети, сделала ежедневным субъектом и пациентом знакомого вам общения. Во-вторых, уже начинался новый мир: сначала пандемия, потом война, далее – промолчу. Рассказ располагается на границе двух разных вселенных. Сейчас бы я его не написал, уже иной. Со смехом признаю, что это мои «Бедные люди». У Достоевского всё люблю, всё перечитываю, кроме «Бедных людей». Не мои – эти «Бедные люди», тем любопытнее. Да и не пишут такие романы, когда за пятьдесят.

Назывался он тогда «Утешение на могиле собаки», переименовал. Немного поправил оформление, для легкости чтения. Остальное не тронул. А в чем смысл катастрофы? Да, бросьте! Вы сами знаете…

Увы, острая боль и резкое движение в сторону нового холма – дело времени. Когда от смерти любимого существа отделяют минуты или дни, сознание качается на волнах скорби. Печаль представляется угнездившейся навсегда. Потом начинается быстрая смена кадров, за временем тоски следует очередное время года, страдание уступает место серой пустоте. Впрочем, она не будет держаться годами, жизнь заботлива в разнообразии цельных и обрывочных картин. Безгласной душе почившего пса трудно выдержать натиск совершенно нормальной повседневности.

Суета. Не обойтись без этого слова. Если мы хотим быть честны в утешении, надо собраться с силами и признать: суета, выраженная во времени, насыщенная его кружением, защищает нас от потерь, превращает утраты в рубцы. От рубцов почти ничего не остается, какие-то мягкие дорожки давно заживших шрамов.

Где Чарли, который казался родной шерстью, встречавшей меня, десятилетнего, на летней даче? Где рыжая Магда и черный, действительно большой дворняга Цезарь, однажды запутавшийся в чужих цепях? Я хорошо помню дни, когда их исчезновение было подобно мировой катастрофе или утрате родственника. Небо в те далекие времена приобретало фатально серый цвет, словно могила потерянного друга отражалась в верхнем зеркале. А сейчас я не помню ни мест, где нашли землю их кости, ни обстоятельств кончины тех, без кого свет был не мил. Это касается и безымянного птенца, похороненного в винограднике в банке из-под башкирского меда. Как плакал! Помнил место, скрывшее банку. Потом забыл.

Забыл так основательно, что любая вялая попытка отыскать место погребения оборачивается согласием с тем, что время той грусти безвозвратно ушло, перестало беспокоить, даже вылетело безболезненно из личной истории. О, суета, повседневность и время! Какие же вы знатные, властные утешители. И если мы уже сейчас с трудом вызываем образ слепого котенка, которого не смогли спасти в 2012 году, то кому еще нужен этот котенок, да и кому будем нужны мы лет через 40 или 50? Боль от собаки, лежащей под почти условным слоем земли, покрытой искусственными цветами и детскими игрушками, уже сейчас хочет превратиться в приятный минор. Сделаться музыкой слегка ноющего сердца, а затем приобщиться к цифрам потерь, к риторике уже не слишком обязательных воспоминаний.

Суета, повседневность, время – утешители. Боюсь все-таки, что они союзничают со смертью.

Отец: … Опять придумали очередную тяжесть. Дом, в котором мы живем, дает 27 метров, чистота в нем не видится даже во сне, ведь двое наших детей – Вова и Варя – цари, управляющие отсутствием порядка и яркими красками постоянного хаоса. Тяжело и так, так нет – мало. В ста метрах от нашей дачи Оля и дети обнаружили редко посещаемую дачу. Там обитает брошенная псина с немыслимым по идиотизму именем – Зефирка. Она черного цвета без всякой белой сладости. Боязлива, сварлива, зло смотрит на каждого проходящего в метрах от нее. Вечно голодна, поэтому вынуждена покидать свое убежище и подходить к нашему забору. Когда мои предлагают разную еду, Зефирка (тьфу ты, приторная кличка!) не делается добрее, ест быстро, жадно, не сводя морды со всех, кто рядом. Гладить не дается, отбегает скачком, да еще и облает. Трусит на свою территорию, потом, пользуясь безопасной стометровкой, снова смотрит в нашу сторону. Стоит и высматривает. Ни добра во взгляде, ни искры приятного чувства. Озлобленность, истерическая осторожность и жажда урвать очередной кусок, не заплатив добрым настроением, хотя бы вилянием хвоста. Хвост у нее неказистый, сама напоминает помесь спаниеля с влиятельной дворнягой. Лоб противный, глаза грозят кусануть, красота отсутствует, словно этот экземпляр собачий скульптор специально изваял для будущей брошенной шавки. И хочется пожалеть, и не получается. Клокообразная шерсть, глаза будто выкатываются. Да, бог с ней с красотой. Пытался приблизиться, погладить, чуть не был укушен. Плохая собака. Зачем Оля прикармливает? Почему дети вьются?

Я – собака, мне лучше молчать в жизни и смерти. Потому что говорю иначе: выражением глаз, хвостом, бывает, что и полной отдачей себя в руки тех, кто подал сигнал о хотя бы временном единстве. Я – Зефирка, немецкий спаниель, который должен охотиться на перепелов. Перепелов в моей жизни никогда не было, охотиться на дичь мне на роду написано не было. Рождалась не в Германии – в Краснодаре, появлялась не свет трудно, увидела мир последней. Мои потерянные братья и сестры оказались сильнее, больше соответствовали породе. Приходили покупатели, вертели в руках картинки или глазели в телефоны, после просмотра понимали, что я меньше всего похожа на арийского спаниеля. Уходили в семьи охотников и простых людей братья и сестры, а меня даже мама перестала замечать, словно рождена я не от породистого папы, а от уличного бродяги. Да и сама я стала верить, что в крови моей течет уличная простота, и беготня за перепелами не станет главным делом жизни.

Купили меня за бесценок, взяли почти даром – как ошибку породы. Не очень красива, боязлива, похожа на средних размеров черную дурочку. Брали за незлобный нрав, мои новые папа с мамой хотели, чтобы их маленькие дети росли с подружкой из иного – звериного, при этом доброго мира. Я сразу поняла, что нужно быть по-настоящему хорошей, и даже, когда меня таскали за хвост и давили на глаза, я не находила в себе сил казаться плохой.

Отец: О, Господи, Боже мой. Прихожу с работы, и каждый раз эта чужая, с сумбурным взором псина все ближе. Ошивается возле калитки, даже иногда позволяет Варе гладить себя. На меня смотрит волком. Чувствует, что не люблю. Дети, коты, собаки… Какой-то хоровод недоразвитого добра, когда мистерия кормления сокращает дистанцию между нашим кукольным домиком и этим собачьим монстром. Да, чудовище небольших размеров, но оно осваивается в ста метрах от своего приюта, все чаще и навязчивее посещает нас – в затромбованности наших проблем.

Когда я говорю, меня не слышат. И все же. Мои хозяева были хорошими людьми. Они смогли заменить мне собачью, маму, братьев и сестер. Счастье обещало быть долгим – счастье исчезло почти мгновенно. Врачи поставили детям диагноз: аллергия. Доктора подсказали единственно верный ход: удалить пса, чтобы аллергенная шерсть не раздражала носы детей и души моих человеческих папы с мамой. У них обнаружилась пустующая дача, там оказалась я. Сухой корм, холод, страшная ночь и одинокий день. Сначала в доме жили постояльцы. Они иногда кормили меня, чаще просто били – потому что люди бьют собак, когда жизнь в их душах сжимается до океанической злобы. Ничто тогда не радует – ни отсутствие болезни, ни присутствие второй половины, ни тепло в доме и накрытый стол. Меня били не сильно, как-то нехотя, заражая своим – категорическим нежеланием жить при столь ль категорическом страхе смерти. Потом постояльцы съехали, пустая дача стала моей. Иногда люди приносили еду и всегда уходили. Как мне начинало казаться, жалея брошенного спаниеля.

Отец: Фу ты, задница черная, облаивающая меня, словно я – нежданный гость, и покушаюсь на собачью территорию. Дурацкое имя – Зефирка! Кто назвал тебя этой приторной массой, превратил изгнанную из дома собаку в избыток сахара, врага нашей уже несуществующей худобы? Смотришь на меня исподлобья, гладить не даешься, уже и к даче моей готова не подпустить. Схватишь кусок – и в сторону! Смотри, Зефирка, глаза выкатятся. И так ближе к уродине, а то совсем страхом дачным будешь, живым призраком ненужной никому живности. Беги, беги… Сторожи свой пустой участок, да не застрянь, когда будешь пролезать под забором холодным.

Варя: Меня зовут Варя, мне три с половиной года, я еще не очень правильно говорю. У меня есть старший братик Вова. Он хороший, но иногда хочет быть совсем старшим, и задевает меня. Бывает больно, а главное  - обидно. Теперь у меня есть сестричка. Ее зовут Зефирка, она – собачка. Чудесная собака, которая ничья. Просто живет на почти брошенной даче, постоянно хочет есть. Я ношу, она выходит ко мне. Но хочет Зефирка чего-то еще. Сначала я не понимала и даже боялась. Папа говорил, что укусит, смотри, какие у Зефирки выкатывающиеся глаза. Но собачка хотела не укусить, она хотела дружить. Получилось не сразу. Я подходила к забору. Собачка подбиралась к забору с той стороны и нюхала меня. С каждым разом подходила все ближе, потом пролезла под забором и подошла ко мне. Я погладила, она обрадовалась. Мы стали вместе играть, бегать по дорожке. Мы стали обниматься. Но пока еще далеко от нашей дачи, чтобы папа не видел.

Вова: Меня зовут Вова, мне шесть лет, я уже хорошо говорю, все понимаю и часто хочу, чтобы все было только по-моему. У меня есть младшая сестра Варя. Конечно, люблю ее, но спорим, ссоримся часто, потому что она не желает мне - старшему - уступать. Ведь я мальчик, а она всего лишь мелкая девчонка, почему спорит постоянно и не соглашается. Похоже, Варька влюбилась в уличную собаку по имени Зефирка. Часто носит ей гостинцы и много времени проводит у собачьего двора. Только ее Зефирка и подпускает близко, наверное, понимает, что девчонка девчонку не обидит. Мне тоже нравится эта псина. Хотел бы, чтобы она жила у нас? Думаю, был бы не против, с еще одной живностью веселее - ведь маме некогда часто, а папа уходит на работу, когда все спят, а приходит с работы, когда все готовятся спать. Но мне нельзя показывать чувства к Зефирке, ведь я мальчик. Поэтому должен казаться суровым.

Меня часто били, а новые друзья стали кормить и все пытаются погладить. Я боюсь. Если снова обманут, и эти добрые движения только необязательные дела, как снова привыкнуть к одиночеству, как подготовиться к встрече одинокой зимы?

Мама: Какая прелесть эта Зефирочка! Сначала всех во всем подозревала, а теперь все ближе, ближе, ближе… Как мать, я не могу допустить, чтобы дети росли без маленькой звериной души, без упражнения в любви к тем, кто меньше нас. Да, муж, конечно прав. Кот оказался эгоистом, холодным гулякой. Взяли двух хомячков, они весь день вращали колесо и сохраняли от нас дистанцию, не чувствовали знакомых рук. Дистанцию сохраняли до тех пор, пока их без следа не съел кот Борей. Он бы и нас сожрал, будь люди поменьше. Принесли – снова без обсуждения с мужем – морскую свинку. Ее так просто не съешь, зато она перемалывала корм, траву, пахла по-свински на весь маленький дом, пищала сиреной. Все и всё казались ей чем-то одним, теперь она проживает в станице, ест с теми же эмоциями брюховецкую траву… Как детям нужна собака! Зефирка – спаниель охотничий, но спаниель добрый. Варю она уже полюбила, полюбит и других, ее полюбят. С каждым днем она доверяет все больше, не шарахается от наших рук. Варю, конечно, выделяет, и Варя – ее, со дня рождения Маши священнической бросила игры детские, отправилась гладить Зефирку, играть с ней.

Отец: Со всех сторон обступает меня дух этой черной дворняги, замаскированной под немецкого спаниеля. Вова бегает с ней без усталости, Варя почти целуется, жена давно перешла от кормления к установке персональных отношений. И отношения эти могут привести к переселению пса. Жила собака в ста метрах от нас, окажется в 27-метровом доме, на правах члена семьи застолбит свою территорию, сдавит площадь еще сильнее. Главное, впрочем, в другом. Запустит механизмы привязанности и, наверное, любви. Следовательно, лишь усилит присутствие смерти.

Братья-эллины! Что происходит с собаками, встретившими свой конец по воле богов? Аид суров, однообразен, закрыт для солнечных лучей. Там туго даже Ахиллесу, не улыбнется Тиресий, нет даже намека на радость у Аякса. Для начала скажу, что верю: в подземном греческом царстве псы не растворяются в безучастной земле, не перестают быть. Собаки Актеона, разорвали своего хозяина, приняв за оленя – теперь они вместе, и забыты старые обиды, все ошибки исправлены. Верный пес Одиссея скончался в момент возвращения царя Итаки. Теперь он снова молод, и годы, прошедшие без любимца Афины, вернулись веками совместности. Все греческие собаки, переступившие порог смерти, попадают под покровительство трехглавого Кербера. Он мрачен для людей, возможно, добр для своих дальних родственников. И еще бы я хотел перефразировать Сократа. Именно он, не отменяя олимпийской религии и не восставая против аида, поменял античные представления о посмертной судьбе. «С хорошей собакой ничего дурного не случится – ни при жизни, ни после смерти». Пусть будет так.

Братья-христиане! Мы терпимы к котам, а сучек и кобелей к храму не подпускаем, считаем грязными животными. В алтаре не бегают Жучки, за пасхальным столом не уместен Трезор. Душа житейская подсказывает при этом иное, не слишком соответствующее богословию: смысл человеческой жизни – в оживлении всего, что окружает тебя, в простом превращении пустого в наполненное, мертвого – в живое. Не спасти всех бегающих хвостатых тварей? Эх, не спасти. Есть риск, что привязанность к длинномордому другу перевесит тепло по отношению к соседу? Да, есть. Жизнь – риск и прыжок без парашюта. Может, бездна поглотит, но есть шанс для быстрого приземления на зеленом лугу. Даже бродячий пес, встречая нас у дороги, вглядывается, норовит заглянуть в глаза, стать хоть на миг дорогим и обязательно своим. Бог в помощь ему, потому что оживление и спасение пересечением судеб – хороший удел человека. Конечно, собака может быть частью христианской души. Добрым лаем, открывающим райские ворота.

Мама: Свершилось! В нашей семье теперь есть собака! Это не просто живность, это душа живая, наполняющая весь дом светом и любовью. С каждым днем Зефирка все чаще приходила к нам, понимая, что колесо судьбы как-то поворачивается, и следует быть покорным этому повороту. Впрочем, в этой псинке никогда не было и следа лицемерия, желания воспользоваться нашей симпатией. Это Варечке удалось убедить Зефирочку, что с нами можно, с нами лучше. Наступил такой момент, когда она уже не стояла за забором, а входила во двор и ела возле самого дома, привыкая к тому, что может стать своим. Никакой наглости в ней нет! Много осторожности, однако она уменьшалась. А когда я сидела и, улыбаясь, смотрела на собачку, смотрела… и постучала по коленям…. случился тот переход, от которого нет пути назад. Зефирка расширила свои большие глаза, потянулась к стулу, как бы подумала секунду и рванула мне на колени. Замерла, причем замерла вся, целиком, даже движение шерсти разом прекратилось. Она поняла, что хозяйка вернулась – не та, которая выбросила в холод и в голод, а настоящая, что никогда не оставит одну. Дети запрыгали от радости, Зефирка захотела целоваться, потому что ее собачьи барьеры подозрений полностью разрушились.

Отец: Прихожу с работы, по двору бегает Зефирка, да еще и лает на меня. Если бы полностью был трезв, сразу выгнал. Зачем собака? Люди в нашем металлопрофильном доме не могут так скорректировать свои задницы, чтобы пройти на кухню мимо ванной. А тут еще псевдоспаниель неизвестных лет…

Мама: Как быстро чужое становится своим, а пришедшая любовь представляется такой закономерной. Бегала-бегала Зефирка по двору. Бросалась ласкаться к своим, облаивала чужих, сразу приступив к службе. Но все это было на улице, и муж как-то не сильно волновался. Да и пил водку с колой, не слишком хорошо смеясь в нашу сторону. И тут случилось следующее – надеюсь, уже навсегда. Дети играли в своей комнате, шумно ссорясь в развитии очередного сюжета. Я вошла в дом, не закрыв дверь. Зефирка остановилась в полуметре. Не отрывала от меня глаз, будто подошла к самому решающему моменту своей вот этой судьбы. Я поманила, ласково призывая. На огромной скорости Зефирочка ворвалась в незнакомый дом, понеслась по всем комнатам, не пропуская ни одной кровати, не оставляя без своих лап ни одной подушки. Это и была высшая точка ее вхождения в семью. Все преграды рухнули, вся чистота (если она была на тот момент) пропиталась Зефиркой. Муж смешно кружился, уворачиваясь от Зефирки, пытаясь что-то оспаривать и стряхивать собаку с простыней. Получалось плохо, Зефирочка получила не звуковой, а сердечный сигнал, и неслась по маленькому дому согласно самой светлой в ее жизни смысловой волне.

Может, предстояло стать Зефирке строительной жертвой? Ее недолгая жизнь у нас полностью совпала со сломом старого и созиданием нового жилья. Что увидела дорогая нам псина? Как строители – то трезвые, то нет – ломали деревянный дом дедушки и бабушки, корчевали под августовским солнцем деревья, превращали сад в пустырь, предназначенный для будущего жилья. Зефирка слышала склоки и споры, была в эпицентре нервных взрывов, рычала на строителей, наблюдала, как из-за нашей неопытности продают на сторону металл, как исчезают дня на три горе-разгребатели, как разрывается от криков телефон и забор становится системой щелей и левых проходов. Зефирке предстояло увидеть, как уже в ее дом заехали мастера – толстые и тонкие, чтобы сначала уложить фундамент, а потом из огромных тамбовских плит собрать двухэтажный дом. Пришлось собаке вместе с любимой семьей переселиться в город, жить неделями на улице Брянской, пока дачный участок кипел рабочими страстями. В ноябре корпус дома осветил округу, Зефирка снова воцарилась на улице Разноцветной. Ей было хорошо, даже интересно. Не испугал дом-исполин, она свободно бегала по лестнице, обнюхивала второй этаж. Не задерживалась, бежала в свой – маленький домик, где все кровати, простыни и подушки были ее лежбищем, материалом для гнезда. Может, Зефирка, ты плата за перемены?

Вова: Напомню, я мальчик Владимир. Люблю собирать Лего, играть в шахматы, бегать с Матвеем по улице, есть сладкое, смотреть мультики. Теперь люблю и Зефирку. Хорошо, что она у нас. Тесно чуть, но все равно хорошо. Оближет, обнимет, поговорит молча, пока папе все некогда и некогда. Она любит всех нас, но больше всего любит маму. Знает, что это она спасла ее. Жаль, что Зефирка не играет в шахматы, но я все-равно – за нее.

Отец: Собака – третий ребенок. Если считать Тишу и Машу, Зефирище – ребенок пятый. Что-то опять мало сил, поэтому только коротенькие эпизоды. Например, на Брянской. Сначала в горшок писает Варя, потом туда наливаем воду – пьет собака. Прихожу с работы с высунутым языком, открываю дверь – с высунутым языком ждет Зефирка. Идем гулять. Настоящего поводка нет, прикрепляем к пружине от эспандера. Если без поводка – облаивает прохожих, ибо считает весь двор своим. Всегда отзывается, ложится со мной, очень хочет лизнуть, но вскоре уходит искать Олю. Если Оля в туалете, сидит и скулит. Заметила, что приношу пакетики с жидким кормом. При моем появлении пристально, не отрываясь, смотрит в глаза. Пока накладываю пакет, интеллигентно терпит. Через пять секунд снова смотрит в глаза – открываю второй; потом находит пустые пакеты в ведре – разбирается с крохами и запахами. Иногда ходит по ночам, но чаще спит до утра, просыпается с трудом. Раздражает часто во время прогулок – сделай дело, и домой. Нет, цветочки интересуют, пейзажи рассматривает или просто стоит в задумчивости.

Варя: Напомню, я девочка Варвара, сестричка Зефирки. Когда едем в станицу Брюховецкую к бабушке и дедушке, собачка всегда с нами. Ведет себя тихо, словно понимает все правила поведения в машине. Усаживается возле мамы, осторожно лижет ей руку. Маму Зефирочка считает хозяйкой. Но любит и всех нас. Иногда грызет мелкие игрушки, наверное, зубки чешутся. Жаль, что не умеет играть в куклы.

Отец: … Снова эпизоды. Например, на даче. Старается прессинговать кота Борея, не уважая ни его веса, ни полного отсутствия шеи, ни его ветеранства в нашем доме. Уставится на него как бы беззлобно, однако, со значением. Борей шипит, часто убегает. Зефирка – мастер поцелуев. Всегда пытается подкараулить в расслабленном положении и нанести свой знак мокрым языком. Со странным и смешным трудом забирается на кровать; она из тех собак, кто, получив доступ, понял отсутствие всех запретов. Это естественно, что у хозяйки-обэриута собака-обэриут. Вместе они и обэриутствуют: обнимаются, катаются, строят друг другу глазки, говорят комплименты. Я все жду: или у Оли хвост вырастет, или Зефирка заговорит.

Сколько любви и счастья! Я вижу и знаю, что это навсегда. Даже когда семья без меня уезжала в Анапу на несколько дней, я понимала – ненадолго, скоро все вернется, все вернутся. Одно мне совсем непонятно. Почему трудно просыпаться по утрам, почему быстро устаю в беге по недалеким окрестностям, почему кашляю чуть-чуть. Почему два раза на улице меня повалило на спину, и как бы сознание исчезло на мгновение… Иногда становится так печально, словно впереди ночь без утра.

Мама: Зефирка – святая собака! Не могу сказать по-другому, даже иначе подумать не получается. Сколько у нее доверия к нам, как много любви и заботы. Ночью мыла посуду, вода громыхала, совсем не слышала, что заплакала Варя. Зефирка сама стала успокаивать, облизывать Варечку – не помогло. Тогда – даже представить невозможно! – пришла в ванную комнату и взглядом позвала меня в спальню спасать Варю от плача. Собачка наша словно одновременно во всех местах появляется, и везде она к месту, радость с собой несет, счастьем наполняет.

Отец: …еще эпизод. Вечер, центральная улица нашего дачного поселка, рядом магазин. Присматриваюсь к странной картине. Оля – своими ногами, Володя – на самокате. На очень компактной детской коляске Варя, а рядом раскинулась Зефирка, словно все собаки только так и передвигаются – на детских колясках, с ребенком рядом, в обнимку.

Мама: Просто святая собака. Ничего отдельного от нас, все ее усилия – к нашей радости. Когда она на кровати, никакой мысли о грязных лапах в голову не приходит.

Отец: Теперь в магазине одна забота. Не забыть найти отдел звериной еды и выбрать Зефирке разных пакетиков, потому что взгляд ее прицельный без даров пищевых выдержать невозможно.

Дети: Мы с Зефиркой бегаем по двору, прыгаем по комнате, и уже никогда не ходим к тем местам, где она так долго жила одиноко.

Вова: Все-таки Зефирка больше любит девчонок. С папой – не то, чтобы настороженно, но как бы с постоянным вопросом. Да и со мной играет меньше, чем с Варей. А мне бывает грустно, когда не вижу Зефирку. Хорошо бы, она ходила со мной в садик.

Зефирка заболела сразу. Перестала бегать, почти прекратила ходить. Легла, подложив лапы под морду. Глаза покрылись грустью. Исчез интерес к еде. Стало ясно, что дело плохо. Было видно, что собачке страшно. Все моменты ее вроде бы смешной немощи сложились в картину давно развивавшегося недуга. А вдруг это сердечный глист, убивший двух соседских породистых собак? «Лучше бы я умер», - сказал владелец Адмирала. И, действительно, скоро ушел за ним, словно подтверждая серьезные и печальные мысли о возможности создания единой души из разных живых существ.

Отец: Что будет, если Зефирка умрет? Ведь все привыкли… Оля отправилась к врачам – одна ветклиника, вторая. Где-то капельница и анализы, где-то рентген. Есть и уколы, да лучше не становится. Еда ушла навсегда. Пытается жадно лакать воду, но вода не держится – рвота сообщает о перспективах. На одной из передних лап – катетер. Зефирка лежит, иногда пытается поменять место. Видно, что везде плохо, всюду не по себе. Анализы сообщают, что черви забрались ей в сердце, значит, шансов практически нет. Поражены легкие, разлагается печень, червяков проклятых никак не вытащишь. Какой-то комар почти полгода назад укусил бедную Зефирку, до этого окунув жало в кровь больного животного. Надеться еще можно, но никаких примеров спасения никто подсказать не может.

Нет, любовь и благодарность за чудесные месяцы не ушли. Жаль, что уходит время. Я не знакома со смертью, при этом знаю, что это она. Кто-то вынес все силы из моего организма. Я хочу запрыгнуть на кровать – да страшно даже представить резкое движение. Мне очень надо поцеловать хозяйку – да очень больно от предчувствия последней ласки. Чудится, что плачут Варя с Вовой, и ведь не мне их успокоить. Что такое собачья смерть? У меня нет религии, я ничего не умею сказать про Бога. Может, я переселяюсь в человеческую память, если нужна ей? Или есть вечная собачья жизнь? Люди говорят о рае и аде в зависимости от направления воли к злу или добру. Домашние звери вроде бы не могут выбирать, да ведь все мы знаем, что есть собаки злые и добрые. Есть ли у меня душа, которая так любила новых хозяев? Или собачья любовь не нуждается в душе и существует как-то сама по себе?

Последним полным Зефиркиным днем было 21 декабря 2019 года. Солнечный день  и безрадостный. Она лежала на полу, глаза были не здесь. Часов за шесть до ухода сумела встать, подошла к открытой двери, удержалась на слабых ногах и вся потянулась к дворовой волне воздуха. Хотела переставить ближе к улице переднюю лапку, но суть споткнулась, постояла несколько секунд – и завершила прощание, вернувшись к воде, которую не могла пить.

Мама: Виноваты ли мы в том, что наша Зефирка умирает? Ведь уже нет никакой возможности делать вид, что будет как-то иначе. Хорошо, что дети в станице, не увидят. Могли ли спасти? От этого сердечного глиста умер Яша, погиб Адмирал, а как хозяева любили, как пытались решить по-другому… Зачем – не понимаю – существуют эти паразиты. Для чего? Из почти невидимой капли крови вырастают многосантиметровые черви с вагиной и лишь с одной установкой – разрушить жизнь, в которую они вселились. Они обживаются в прекрасном теле, и невозможно угадать, что ими даже дата кончины назначена, этими глистами погаными. И ведь была дана предохраняющая таблетка, самая сильная из возможных, да видно уже после укуса, когда было поздно. Любовь наша становилась все сильнее, а болезнь развивалась своим чередом, без малейших эмоций и скидок на любовь.

Так много хочу сказать…

Ночью 22 декабря Зефирка вскрикнула так, как на моей памяти не кричало ни одно известное существо. Оля заплакала. Вбежав в коридор, увидел, как судорога в последний раз мотнула лапы собаки, и дыхание пресеклось. Это были единственные секунды, когда маска смерти подчинила нашу Зефирку. Оголились зубы, отвисла губа, ужас глаз собачьих не давал шансов. Она твердела медленно, и даже утром, после ночи на не теплом воздухе, сохраняла определенную гибкость. Следы смерти словно покинули ее. Глаза не закрылись, несмотря на все наши старания, но избавились от последнего страха. Шерсть была живой. Казалось, она спит и сейчас встанет. Тело не утратило мягкости, родным предметом глядел ошейник, только души в Зефирке не было. Как шесть лет назад, когда не было самой Зефирки.

Отец: Из главного мы не знаем ничего. Если бы на могиле собак говорили речи, сказал бы только об этом. Ни-че-го. От нас сокрыто будущее. Мы имеем право верить, что оно – не против нас. Что оно – и за наших собак, очеловеченных любовью зверей. Которые должны пройти сквозь смерть, как, возможно, проходят люди.

Ранним воскресным утром с Олей копали могилу у яблони. Зефирка легла в нее покорно, без страшного мороза тела, как – благодарная – ложилась на все наши диваны и кровати. Лопата, земля, холмик – без них нельзя. Цветы, маленькие красные тапочки, игрушки, что-то еще. Их приносят Вова и Варя. Они мало говорят о смерти собачи, они несут ее в себе.

Отец: Я не могу сказать, что Зефирка умерла полностью и безысходно. Большее, чем уходящее в ничто – это Зефиркина любовь.

Варя: Я принесу тебе новых игрушек…

Вова: Это плохо, плохо, что наша собака умерла…

Мама: Мне кажется, Христос, это Рождество имеют отношение и к тебе, Зефирочка…

^{Фото из личного архива автора}