Проза

13.03.2024

Праздничное настроение

Дмитрий Чуркин

Рассказ

Наступил канун нового две тысячи пятнадцатого года. Еще за неделю до него, с пятницы, в отделениях до хрипоты спорили, кто будет дежурить на праздник.

По старой медицинской примете считается, что сложно дежурить первого января, когда, придя в себя и стряхнув пелену праздничного угара, народ начинает осаждать дежурные отделения и санпропускники больниц. Дежурство тридцать первого декабря обычно проходит гладко, оставляя смене возможность отпраздновать в свое удовольствие.

Бывает, что дежурство стараются провести с юмором. В маленькой районной больнице, где я много лет назад впервые встречал Новый год еще врачом-интерном, после боя курантов старший хирург, огромный, весь заросший густым волосом, с вечной щетиной, нарядился Снегурочкой, а низенький щуплый анестезиолог превратился в Деда Мороза. Они так и ходили по отделениям, развлекали персонал и больных. Оба были при этом абсолютно трезвыми – праздник праздником, а к работе нужно быть готовым.

В этом году в Госпитале все казалось нерасполагающим к праздничной расслабленности. Весь мой предыдущий, пусть и небольшой, опыт показывал, что каждый праздник враги старались сделать городу побольнее, а потому неслись на праздники с сиренами скорые, везли к нам фельдшеры и санитарные инструкторы раненых и контуженных.

В результате всех немыслимых торгов, гаданий, переделов графика, обещаний быть на телефоне и приехать по первому требованию («условный сигнал – три зеленых свистка») на новогоднем дежурстве в госпитале остались: я, как заведующий приемно-сортировочным отделением («хранитель врат Госпиталя», как в шутку называл меня наш главный хирург Андрей Валерьевич, он же «Дядя Миша»), старшая медсестра нашего отделения Анна Васильевна, которая разрешает мне звать её просто Анечкой, Света, интерн-анестезиолог, такой же интерн-хирург Рома и приехавший к нам в свой отпуск из Перми Саша, как и я, оториноларинголог, проще говоря, ЛОР.

В обед, когда все старшие и, несомненно, более опытные коллеги разъехались по домам в заметно предпраздничном настроении – целых два дня выходных впереди! – я со всем возможным оптимизмом оглядел свою команду.

— Значит, поступим так, если, повторяю, если к нам все же начнут везти, Анечка вызывает хирургов и анестезиологов, я и Света развертываем противошоковую, Саша и Рома работают в перевязочной. Всем все ясно?

— А почему в перевязочной-то? У меня, это, первая категория, – мягко, певуче и совсем не по-здешнему, даже не спрашивает, а как бы укоряет меня Саша.

— А потому, что первая категория у тебя ЛОР, а не хирургия, травма или неотложные состояния. И огнестрельные ранения, особенно минно-взрывная травма, это тебе не миндалины удалять, – начал я резко, потом, выдохнув, посмотрел на коллег.

 – Поймите,  наша задача  – дотянуть раненого в стабильном состоянии до прибытия основного состава. Кровь остановили, с шоком справились, обезболили, профилактику раневой инфекции с помощью антибактериальных препаратов провели и ждем. В военной медицине это называется первая врачебная помощь.

— Так её ведь в медицинских ротах, в медицинских пунктах, в автоперевязочных, оказывают. А здесь ведь Госпиталь, мы сразу специализированную помощь оказывать должны, – попытался возразить Рома.

— Вот именно, что «должны». Но когда есть такая возможность, когда раненый стабилен, есть необходимые силы и средства. Друзья мои, я всех вас понимаю, руки чешутся. И все-таки наша задача – день простоять и ночь продержаться. Без санитарных и, тьфу-тьфу, безвозвратных потерь.

Коллеги смотрели на меня, пригорюнившись. Понятно, попал я в самое больное место. Каждый из нас уже в интернатуре мнит себя готовым ко всему, но со временем и набитыми на трагических ошибках шишками это проходит, появляется принцип командной работы, когда один за всех и вместе мы хоть Пушкина спасем, хоть Дантеса до смерти залечим.

— Знаю, как вы меня сейчас в душе костерите, нашелся, мол, такой умник, всего боится, зачем только сам дежурить остался. Потому и остался, чтоб другие спокойно отдохнуть могли. И если мы с вами справимся, а мы справимся, – я посмотрел в глаза каждому из сидящих напротив меня, – если мы дотянем каждого раненого до приезда старших, а значит и более опытных коллег, наша задача выполнена. Мы справились, а это главное.

В глазах собравшихся продолжали сквозить то ли обида, то ли непонимание. Я решил объяснить свою позицию на примере.

— Когда-то, вот так же на дежурстве, когда я был интерном, мне привезли отрезанное ухо. Вместе с его хозяином, естественно. Я тогда смелой воды напился, взял и пришил его ровно да красиво. Слуховой проход затампонировал, повязкой заклеил и домой отпустил. Через два дня, когда пациент вернулся, это ухо у него висело, как у собаки, потому что, как оказалось, нужно было специальную повязку накладывать. Заведующий меня тогда спас, объяснил, что случай, мол, сложный, главное, что ухо прижилось. Так это ухо, а здесь все куда серьезнее.

— А ты что, про повязку не знал? – удивленно спросил Саша.

— Не знал. Ко мне же не каждый день на дежурство поножовщину привозили, а спросить не у кого было. В санпропускнике с медсестрой травматолога шили.

Все стали хихикать, представляя себе похожего на Бобика пациента. Я же с теплом вспомнил своего первого заведующего, Евгения Ивановича, который сейчас остался один ЛОР на весь большой Харцызск и все равно каждый день, несмотря на повышенные давление и сахар, продолжает проводить прием, оперировать и даже консультировать тех, кто сам в силу возраста и болезни прийти к нему уже не может.

Обстановка понемногу разрядилась. Саша начал рассказывать, как к ним в окружную больницу охотников нерадивых привозят, Света вспомнила истории из своей практики фельдшера скорой, Рома, который мечтал стать фронтовым хирургом, увлеченно пересказывал услышанные от начмедов истории, и только мудрая Анечка громко спросила:

— А праздновать как будем?

В воздухе повисла напряженная тишина. Все снова в упор посмотрели на меня, а я посмотрел на коллег, выдохнул и опустил голову.

—Я своих к родителям в Зугрэс под Харцызск отправил, потому что накануне много с кем говорил. У всех полная боевая, народ по частям сидит трезвый и в готовности. Все ждут, что поздравят нас враги наши, что прилетит не пойми куда и сколько. А главное,  непонятно куда они добить смогут, сами помните, что на прошлые праздники случалось. В общем, нет у меня праздничного настроения. Вы без меня празднуйте, лучше в приемной, а я здесь внизу посижу.

Когда я поднял глаза, оказалось, что все смотрели на меня с пониманием.

— Так ты, заведующий, потому и дежурить вызвался, что дома на Новый Год одному с тоски завыть можно? – Анечка взяла меня за рукав.

Я молча кивнул. Раньше Новый Год мы всегда встречали семьей. Сейчас приехать и поместиться вчетвером в маленькую двухкомнатную квартиру родителей, в которой я вырос, было совсем невероятно. Да и случись что, в Госпиталь я бы точно никак не успел.

— Ладно, расходимся. Обход вечерний на семнадцать ноль-ноль, дальше видно будет.

Мы с Анечкой остались в кабинете, коллеги мои отправились в ординаторскую хирургического отделения.

— А твоим там хоть есть чем праздновать? – Аня смотрела в стол и старалась говорить как-то особенно бережно.

— Нам тетя моя из Москвы посылку передала. Там много всего как раз к празднику, да и мои с собой какие-никакие, а праздничные припасы взяли. Да и опять же, главное в любом празднике – настроение.

Анечка стала вырезать из старых пленок ЭКГ причудливые нити снежинок. Из отработанных графиков и суточных рапортов горячей летней поры она вырезала фигурки снеговиков и балерин, чтобы развесить их на нитках в коридоре. Год закончился, все нужные бумаги давно в архиве, а остальное можно и на украшения пустить.

В коридоре раздался стук костылей и цоканье шагов. Именно цоканье,  от чего складывалось невероятное ощущение того, что кто-то на каблуках шел с костылями.

— Ратник идет, – кивнула мне Анечка.

Ратника привезли к нам совсем недавно. Его выменяли из плена, где он провел три долгих месяца, сидя в вырытой в земле яме размером с могилу. Во время допросов ему переломали почти все кости на ступнях, поэтому сейчас он в гипсовой до колена повязке, в «сапожке». Несмотря на все, что пришлось пережить, он сохранил и щедро расточает вокруг себя такое благодушие и уверенность в лучшем, что раненые к нему тянутся. Доброе слово у него есть для всех.

— Здравия желаю, – по-военному начал он, обращаясь скорее к Анечке.

— И Вам не болеть, – я рад ему, у него всегда в запасе есть несколько невероятных историй.

— Чаю хотите? С вареньем, абрикосовым?

— Конечно хочу! Балуете Вы меня, Анна Васильевна, то есть Анечка, – вовремя успел исправиться Ратник.

— А вы что такой грустный? – это уже ко мне.

— Помните, как в старом фильме: «Скажут потом, что нас было четверо».

Ратник непонимающе смотрит на меня.

— Дежурство сегодня сложное, поздравлений и приветов от врага ждать приходится, а со мной Анечка – в ней я уверен больше, чем в себе, – два интерна и ЛОР, да и я совсем не хирург и точно не реаниматолог. Пока народ соберется –  минимум час времени и то, если повезет. Как-то так получается…

Ратник, блаженно жмурясь от Анечкиного варенья и отхлебнув чая, блеснул стеклами очков.

— Вот зря Вы так. В молодых верить нужно, они в критической ситуации, особенно в безвыходной, такие чудеса сотворить могут. Вот, например, когда я только поступил на службу в милицию совсем молодым лейтенантом случилось у нас ЧП. Заступил я дежурным по РОВД. Вечер, все хорошо, сижу и чай пью, тоже с вареньем, как вдруг влетает женщина и зовет на помощь – в парке какой-то мужик девушку убивает. Ну, я без раздумий из дежурки вылетаю, парк рядом прямо перед РОВД и вижу – лежит девушка почти без признаков жизни, а над ней мужик, да что мужик, мужичище нависает, в руке кусок доски. А я, как назло, оружие в дежурке забыл. Понимаю, что у меня всего на один удар шансов, подлетаю к нему и как врежу, прямо в затылок. Он и рухнул, как подкошенный. Тут помощник мой подбегает, кричит: «Ты же его вещдоком вырубил». Смотрю – и правда, на мне кастет, который по трем делам вещественным доказательством проходил. Я его случайно из стола взял, а он мне как раз и пригодился.

— А чем все закончилось? – Анечка с интересом слушала Ратника и подкладывала ему в блюдце варенье.  

— Чем закончилось? – Ратник смотрел на Анечку с благоговением, – Девушка выздоровела, обошлось, Слава Богу. Мужика этого за тяжкие телесные с отягчающими на семь лет усадили, он такое и раньше проделывал.

— Сейчас он, наверное, все так же людей избивает, только уже безнаказанно, – вспомнился мне рассказ одного из наших раненых про пленных из «Азова», «Торнадо» и подобных им батальонов.

— Заведующий, сиди тихо, не мешай гостю чай пить, и вообще, тебе на обход пора, – Анечка показала мне на часы.

Обход прошел быстро, раненых было немного, в Госпитале оставили только тяжелых и тех, кому совсем идти было некуда. Еще раз подбодрив коллег, уверив, что точно со всем справимся, хотя уверял скорее себя, я спустился вниз.

В кабинете меня ждала Дед Мороз – именно так, ждала, – добродушная женщина-волонтер, которая привезла раненым незатейливые подарки и письма от детей. С Анечкой они отправились по этажам, а прибывший на смену дежурный водитель реанимобиля, посапывая, нес следом большущую коробку.

Ратник остался со мной. Я стал обзванивать дежурные отделения расположенной рядом с нами многопрофильной больницы, узнавать наличие свободных мест и, что более важно, фамилии и контакты дежурных врачей. Когда счет чьей-то жизни идет на минуты, иметь в запасе несколько резервных вариантов критично необходимо.

Я успел поговорить только с нейрохирургами, когда в кабинет ко мне ввалился Медведь. Формально им и его пневмонией занимаются наши терапевты, а я лечу сопутствующий гайморит. Семья Медведя далеко отсюда, и идти праздновать ему некуда, да и не к кому. Сам он в прошлом шахтер и уже вышел на пенсию, и даже дачу, мечту всей жизни, почти достроил, когда началась война. Он минометчик, точнее, заряжающий восьмидесяти двухмиллиметрового миномета. Задача его – точно, одну за другой, без спешки закладывать мины, которые орудие с надрывным кашлем и пламенем исторгнет из своего жерла. Сейчас с нашей стороны минометы молчат, стреляют лишь на полигоне, и то иногда, поэтому минометчиков, как обычную пехоту, разместили на линии соприкосновения, где Медведя и нашла болезнь.

Медведь, словно оправдывая свой позывной, дышал и сопел так, словно прибежал ко мне из лесной чащи. У шахтеров дыхание специфическое, шумное, с протяжным выдохом. За годы работы под землей угольная пыль, острая, как наждачная бумага, шлифует бронхи и оседает в легких.

— Ну, ты же нормальный мужик, у тебя ведь тоже дети есть, ты меня понять должен, – твердо начал он, потом махнул рукой, – Выписывай меня, короче.

— Не могу сегодня, не имею права. Выписка только за подписью лечащего врача и заведующего отделением, то есть или сегодня до двенадцати дня, или второго января после девяти утра. Да и что случилось? Вы ведь не торопились никуда.

— Вот, читай, сам все поймешь, не каменный ведь.

Он дал мне в руки разворот ученической тетрадки в клеточку. На первой странице неровным детским почерком было написано: «Открытка для бойца, от Насти…», фамилию я толком разобрать не смог. На следующей странице была старательно нарисована елка, украшенная флажками, сверкающими шарами и хлопушками. На третьей странице шел текст. Я стал вчитываться, сперва спокойно, потом буквы стали плыть перед моими глазами.

«Дорогой боец, я знаю, что мое письмо привезут к тебе в Госпиталь, поэтому прошу тебя, выздоравливай, пожалуйста, скорее. Меня зовут Настя. Я учусь уже во втором классе. Мой папа тоже воюет. С ним все хорошо, но его не отпустят к нам на праздник.

Мы живем на Грабарях. Днем у нас почти всегда тихо, а вечером и ночью по нам стреляют. Мы с мамой и братом Лешей (ему почти четыре года) прячемся в подвал. Там тепло, и там наши соседи. Наверное, там же встретим Новый Год, зато все вместе. Тебе там холодно? В окопах, папа говорит, им костер разжигать и греться не разрешают, чтобы враг не увидел. Поэтому я для тебя шарфик связала, надеюсь, что он тебе понравится и будет тебя согревать.

Еще раз скорейшего тебе выздоровления и радостного, спокойного и веселого праздника. Я тобой горжусь и желаю тебе только Победы. Я верю, что она обязательно наступит и ты её встретишь».

Закусив до крови щеку, я вдруг почувствовал волну нестерпимого жгучего стыда перед этой девочкой. Она там, под постоянным ночным кошмаром спокойно смотрит в будущее и живет, наверняка помогает маме с братом, пишет письма. А я тут совсем раскис, распустил непонятно что.  Справимся – не справимся, начнется – не начнется, успеют – не успеют. С какого, спрашивается, я себе такое позволяю? Нужно терпеть и верить. По вере нашей и нам дано будет.

— Ну, понимаешь теперь, почему мне отсюда уйти нужно? – Медведь вопросительно смотрел на меня.

— Не совсем, – решил я прикинуться дураком, им, говорят, везет.

— Что тут неясного? Ты меня выписываешь, я еду к парням, они сейчас от Грабарей недалеко, мы берем два ящика мин, двадцать штук, и как поздравим их позицию. Я примерно знаю, где она, оттуда точно ничего до самого Крещения не прилетит.

— Нет, – я твердо смотрел ему в глаза, – так нельзя.

— А как можно? –  шипел на меня он, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. – Сидеть тихо, как пустые банки в тире? Ждать, пока они отработают, потом передать количество прилетов и двести-триста?

— Ладно, давай по-твоему, – я чувствовал, как во мне разгорается злость, связанная с нашим нынешним бессилием ответить на удар ударом и мучительной необходимостью выдерживать ежедневное перемирие с посиделками в подвалах, если повезет добежать, – Приехал ты к себе, допустим, тебя даже просто так на позицию пустили. А миномет и мины ты с опечатанного склада РАВ утащишь? А перед этим часового обезоружишь и свяжешь? И сколько мин тебе дадут выстрелить, пока не полетит ответка? Десять, пять? Или тебя с нашей соседней позиции придут и повяжут? А потом что? Трибунал? И другое главное: покошмаришь ты одну позицию, они с других город накроют и Грабари эти злосчастные тоже, под танцы с бубном и совой от «уважаемых международных наблюдателей». Ты этого хочешь? Думаешь, Настя, которая тебе письмо это написала, обрадуется?

— А разрешите на шарфик посмотреть? – вежливо попытался разрядить обстановку Ратник.

— Да погоди ты, – отмахнулся от него Медведь. – Ты, может, и правильно говоришь, не подкопаешься, только ты мне скажи, – он уже почти ревел в мою сторону, – тебе самому не тошно от этого? Жить по рукам и ногам связанным? Смотреть на все и сидеть на жопе ровно? Еще три месяца назад мы бы их так раскошмарили, что они чихнуть невовремя боялись бы. А теперь сидим, как крысы, и ладно бы в норах, а то на виду. Я так не могу, понимаешь? Ответ должен быть, ответ!

Я понимал, что лучше мне сейчас промолчать, к тому же я был согласен с ним как никто. Каждый день и каждую ночь этого перемирия в Госпиталь везли новых раненых и били по нам с каждым днем точнее и прицельнее, и площадки на кладбищах, отведенные для захоронения погибших, разрастались все больше и больше.

Медведь, кажется, и сам понял безнадежность своей затеи, время Ополчения Донбасса навсегда ушло, пришло время Народной Милиции Донецкой Народной Республики. Тяжело выдохнув, он присел рядом с Ратником и, распахнув бушлат, показал пришитый изнутри к воротнику узенький шарфик из трех полос – черной, красной и синей.

— Как по мне, очень хороший подарок, – Ратник аккуратно провел по шарфику пальцами, – шерсть, и работа качественная, старалась Настя. Ты бы лучше, чем кричать, сам бы ей письмо написал и подарок приложил. Дед Мороз пока тут ходит, она ей и передаст.

— Не сумею я так ровно и красиво написать, – простодушно признался Медведь.

— А ты как есть напиши, – настаивал Ратник, – В письме что главное? Правда, искренность твоя! Ну и вежливость, конечно. Настя это точно поймет и оценит. Дайте ему, пожалуйста, ручку и бумагу, – это уже ко мне.

Я выдал Медведю ручку, лист бумаги и трафарет-зебру. Медведь смотрел то в потолок, то в пол, потом стал смотреть в окно, и на бумаге стали появляться слова.

— Тут на остановке магазин есть, сходи, будь другом, купи ей конфет, «Белочку», Ратник не дойдет, а я дописать не успею, – Медведь протянул мне пятидесятигривневую купюру с затеявшим уже как сто лет назад кровавую прелюдию к текущим событиям бородатым Грушевским.

Надеваю поверх халата бушлат и торопливо иду на остановку. Кружащиеся в свете фонарей снежинки заставляют вспомнить о скоротечности и иллюзорности происходящего. Внезапно и непредсказуемо в городе моем, также как и эти снежинки, все новые и новые люди один за другим сперва падают на землю, а потом и вовсе оказываются в ней.

Красиво прикрепив к конфетам письмо (Дед Мороз пообещала, что успеет отдать подарок сегодня), мы выбрались на крыльцо.

— А что хоть написал-то? Если не секрет, конечно, – я, закурив, пустил струю дыма в свет фонаря, отчего снежинки оказались как бы в тумане.

— Да какой секрет, так и написал, что жалко мне, что она в подвале сидит, да только врага она не боится и тоске не поддается, маме помогает, а потому она тоже боец и я ею горжусь, и всем им желаю здоровья и папку невредимым домой встретить.

— Неужели так и написал? – не поверил я.

— А то! Как Ратник сказал, так с сделал. Пусть без вывертов разных, зато от души, как есть написал.

Докурив, мы вернулись назад. Я молча достал из рюкзака банку паштета и банку шпрот – любимые лакомства моего детства, переданные мне подарком из Москвы тетей.

— Аня, собирай на стол, неси запасы! Новый год праздновать будем. И вы оставайтесь, пожалуйста, – кивнул я Ратнику и Медведю.

— К столу и с пустыми руками! Ну нет, я в магазин и назад, – Медведь бодро зашагал к выходу.

— Я в доле, – еле успел прокричать Ратник.

— Да и ребятам позвони, нечего им там сидеть, пусть сюда спускаются.

— Заведующий, а ты чего вдруг праздновать надумал-то? – Анечка смотрела на меня, не переставая делать бутерброды.

— Да я как-то понял, точнее, помогли мне понять, что, если в подвалах сидя вместе с детьми верят, что мы справимся, что нужен и нам этот праздник, что не напрасно мы сейчас молчим и терпим, значит все так и есть. Справимся мы со всем и сейчас, и потом тоже справимся, потому что вместе мы, Анечка, – понимаешь? – вместе праздновать будем, и с теми, кто в окопах мерзнет, и с теми, кто в подвалах сидит, и так же потом и Победу отпразднуем. И вывезем все и всех вывезем, потому что вместе…

После выздоровления Ратник стал замполитом одного из батальонов и с честью воюет до сих пор.

Катя и Рома поженились, они вместе работают и растят замечательную дочку.

Саша вернулся в Пермь, с вокзала приехал и сделал предложение любимой девушке, он счастливый муж и отец троих детей.

Медведь после выписки вернулся к службе. Во время боев за Дебальцево он кочевал со своим минометом, удерживая в огневой блокаде одну из дорог, по которой враг пытался провозить боеприпасы. Их искали, и когда на их позицию выскочил танк, все закончилось в один миг, его опознали по узенькому шарфику, пришитому к воротнику бушлата.

У нас с Анечкой впереди был тяжелый год, но это уже совсем другой рассказ, а тогда мы, как и положено в новогоднюю ночь, загадывали желания и верили, что они сбудутся.

Илл.: М. Нестеров

13.03.2024