Проза

13.03.2024

Молоко кобылицы

Алексей Фунт

Рассказ            

Степной пруд притаился на дне ложбины, над ним висит отвесный яр. Кустарниками крутояр покрыт. Пруд как чан, зарытый. Ласточки деревенские низко летают над ним, черпают словно.

Уже не помню, что именно мы везли с отцом в салатовом «москвиче» к этому месту, то ли коленвал, то ли ремень взамен порванного на комбайн, то ли иную запчасть. Старый комбайн «Нива» стоял на берегу того водоёма. Отец возился с двигателем, шкивами и карданами. Поблизости село Хохлово. На прудок взирает чаща небольшая. А мне только четырнадцать лет.

     Рядом степной курган как шишак. Стариной дышит мутный прудище, кони пасутся, иван-чай под копытами. И сам пруд кажется выдавленным в глее копытом коня Аттилы или иного номада, и поводья гноил пруд. И жужаньских каганов шатёр квасили непогоды на бережку.

       А я хожу, брожу по берегу. Груши опавшие беру и бросаю в воду бочажную. Дохожу до топи береговой, поворачиваю в лесок. А там шастаю по козьим мостам над топкими местами.

     А город где-то за яром, за кручами из мела, за бараньими лбами крутосклонов.    

      А тут болотное сено гниёт, бочажной водой водяной бык набил своё брюшко, бухает, первобытный напев диких вод.  

      Решаюсь искупаться в этом озерце. Ныряю, а в рот пару раз случайно попадает вода. Выныриваю, голова на поверхности, а вокруг водная гладь качается зелёная. Глотнул воды, но эти глотки из сосуда бессмертья будто, качается вода, серёдка пруда и самый разгар лета.

      В густых кустах медянка в прахе от штанов аварского кагана таилась, а вода кобылицы молоко.

      Где-то корсаки брешут на ржавый щит Кончака, который в меловых наносах под ключами прессом-кизяками придавлен. Тоской степной и тленом он охвачен. Во владениях плесени сизой раскис. 

      Скопа проносится над водой, над этим древним жадеитом. Бурунам она внемлет, когтем пену цепляет. Вода как кумыс, кислый дым. А воздух узвар и дымком тянет прелым от сырых коряг. Рощица чумом древней шаманки кажется.

      Этот день с лицом старого комбайна «нивы» на берегу старинного пруда, пьющего печаль. Красный шнек, жатка, обита где-то краска, ржа на боках и мотовиле, старые запчасти с этим днём соединились. А бадья-пруд — ханский чан. Не сотрут его, ещё стоять ему. Ещё кипеть ему, варево бессмертья варить. На кизяках. Кострище под ним. Ты и не увидишь. А там печенежский хан Куря с поводьями лежит, тлена не избежал, затих, замурован. Водяной орех молчит, семена полевые сыплются в воду.

      Тогда я начитался о поисках эликсира бессмертия древним императором Цинь Шихуанди. Много исходили земель его гонцы. Но ушло всё в прошлое. А гунны-хунну не занесли ли частичку эликсира, если он всё же был найден, сюда? Гунны из сердца Евразии, из Ордоса, людские потоки, хлынувшие когда-то. Думал так я. И вот ныряю и ищу что-нибудь наобум. Стараюсь достать дна, коснуться до ила, копнуть. Сразу не получается, приноровлюсь. И вот уже могу доставать дно обеими руками, но глаза закрываю, грязь и муть, всё равно нулевая видимость и сор не попал бы в глаз, думаю.

      Попадаются ракушки, чурбачки и дроты. В какой-то момент нащупываю что-то округлое. Этот предмет напоминает голову, но делаю вывод, что это бурак и бросаю назад. Рядом-то свекловище. Может кто-то швырнул бурачину сюда. Снова ныряю и снова мне попадает в руки этот же предмет. Щупаю его и напоминает он мне голову. Турнепс? Свёкла? Всё же череп? Не голова ли казака Харько, печальная, буйная головушка его не тут ли сгинула, заблудившись? Пустые глазницы проглотили суровый век, пейзажами насытились, крадучись, не XVII ли век в них... И снова думаю, не корнеплод ли всё же это? Рядом свекловище. На поверхность не стал доставать. 

      Алконост-птица и её лапок следы, чернозём русский, родной край в одном котле со степным курганом, сельским прудом и конским ржаньем прошлого древнего тут в летнем мареве парят. В чугунок словно в пруд голову родной край опустил, жарынь отгоняя, как арапником щёлкает птица где-то, падевый мёд тлеет, пахнет трухой из громобоя. И крепкой русской рукой поля обрабатывает. Двутёсами седло яров и балок прибито к небу, белое к белому в жарынь эту. Благоговейно дымится прудок, богомольный родной край.

      Талами поросла лощина, буерак как байбак приник, тих. Карагач, ракиты и ольха над ржавцами кручинятся, там где, болотную руду древний славянин извлекал, 15 славянских племён где в одно целое объединялись. 

      Едем домой, полил дождь. Это сильный был ливень. Дорожный грунт превратился в кисель. Жидкая полевая дорога, «москвич» вязнет в ней. Топь вокруг, колёса буксуют, норовят в водороину поглубже залезть. Заезжаем на бугор, скользкие склоны. Земля стала жидкостью. Застряли. С пригорка видно пруд. Оказалось, что рядом с ним второй прудок. Там на берегу жёлуди тихо падают и тихая серая дорога вздыхает, что по ней почти никто не ездит. Справа лесок тенистый с лужами и дикими козами, а слева пруд с лягушками. И всё это в котловине, а дорога земляная такой древней кажется, щемит в душе, с кем-то у костра на берегу бывал когда-то.

      От ливня пузыри на земле. Мы всё же выбираемся из этой грязюки.

      Это кумысом хазарским поливает крутосклоны свинцовая фляжка — туча. А я думаю, ещё когда-нибудь окунуться в воды того пруда. Чингалище бросил в воды тихие, забвением сожранный погонщик гуртов древних. Колпик приземлился, печальная осока, дудки камышей. Ветер как мешок с рыбой тащится в печальную даль. Синий мел с тленными шеломами сумерки окуривают.

      Что можно найти, ныряю в русский пруд? Многое. Под глеем что-то спрятано, автохтонными земледельцами архаики что-то зарыто, и из Евразии звериный стиль фигурных ручек котлов томится в перегное. Напряжение сил архаичных.

      Я сетовал тогда, на то, что нам дали старую «Ниву», что лучше дали бы «Дон». Но теперь та «Нива» дорога сердцу как образ, как часть тех дней, того ныряния в прудах, вечное ныряние посреди лета, которое не кончается. Как сновиденье пршло это. Но всё же, где-то этот комбайн старый так же стоит на берегу пруда, и кто-то ныряет так же, и всё такой же глухоманный край там. Запах силоса, старая водопроводная башня хмурая, понурый элеватор, кобылиц хана угнала глина. И существует там бессмертье в молоке кобылиц, пролитом в пруд.

Илл.: Артур Брагинский 

13.03.2024