Евгений Громыко

Казачий колодец старинный
Решил я почистить на днях.
Он, словно отшельник былинный,
В саду среди вишен зачах.

Изрядно вода помутнела. 
Теперь уже чудился смрад,
Где прежде слезою блестела.
Испить её будешь не рад.

Насос, погружённый глубоко,
Натужно выбрасывал ил.
Внезапно он скрипнул жестоко,
Как будто помочь попросил.

Поддел я отвёрткой крыльчатку.
Погнулась – такие дела.
И тут  – на ладонь мне монетка
Вдруг, тускло мерцая, легла. 

Пошоркал, и что же я вижу?
Рейхсмарка, на ней – Гинденбург!
Как канул он в мутную жижу?
Возьмись, опиши, драматург.

И, словно сверчок, ненароком,
Затеплилась мысль с ветерком.
То в августе было, в далеком
И огненном сорок  втором.

Вошли оккупанты в станицу.
Старуху прогнав со двора,
Приметил в садочке криницу
Фельдфебель похмельный с утра.

Холодной водицы испивши,
«sehr gut!», он  довольно сказал.
И спину, хрустя, распрямивши,
Бумажник из ранца достал. 

Вот фото: нарядная Грета
В обнимку с ним, в тридцать восьмом,
В далёком Тироле, одета 
В жилет из атласа, с цветком.

Тогда, на момент расставанья,
Он ей эдельвейс подарил.
Она ему, в знак обещанья, 
Монетку, что он сохранил.

Теперь эдельвейс на шевроне
Он сам горделиво носил,
Примчался на Русь в эшелоне,
Об этом никто не просил.

Европу стоптав сапогами,
Вкусивши успеха не раз, 
С такими, как он, егерями
Стремился взойти на Кавказ.

Стенала израненной птицей
Кубань на волнах ковылей…
Ему приглянулась станица
Средь вольных широких степей.

Разгладился облик суровый,
Вздохнул, зашатался, как пьян.
Хозяин здесь будет он новый,
Ариец, изгнавший славян!

И в утренней зыбкой прохладе 
Удачу к себе притянул:
Макушку рукою погладив,
Монету в колодец швырнул.

Но всё изменилось в полгода.
Опять засверкали штыки,
Взревела метелью природа,
Вернулись домой казаки!

Стремглав егеря удирали,
А кто не успел – опоздал.
То самый фельдфебель из дали
Теперь в буераке лежал.

Из тёмных лесистых предгорий
Шакалов заслышался вой.
И, вытерев шашку от крови,
Склонился над ним верховой:

- Мечтал до Кубани прорваться?
Не думал ли ты, что тебе
Казак здесь позволит остаться? 
Остался ты – только в земле!

Проносится ласточка близко,
Волнуясь, шумят ковыли.
Колодцу я кланяюсь низко,
До самой родимой земли.

Очистил до самого донца
Я стены криницы моей,
Чтоб светом полуденным солнца
Она озарилась скорей!

Чтоб даже следа от заразы
Нацистской здесь не было впредь.
Чтоб капли чисты, как алмазы.
Испил – и захочется спеть!

Илл.: Людмила Лыгина, Старый колодец, холст, масло, 2014 год, из альбома «Живопись».