Осень

                         ***

 День угасал, дышал дождём,
пахучей прелью палых листьев.
Октябрь унылый, неказистый
сверял палитру с ноябрём.

Тускнело  золото берёз –
так блёкнут карточки в альбоме.
Жизнь остывала в  монохроме.
Случалось, утренний мороз

белилами касался склонов
окрестных невысоких гор.
Ветра, сливаясь в сиплый хор,
блуждали в обнажённых кронах.

Не оттого ли так тепло
светил ночник сквозь штору спальни?
Не оттого ли так печально
дождь барабанил о стекло?

И так хотелось стать своим,
подняться на крыльцо крутое,
спросить хозяйку о постое,
с ней коротать бесцветность зим.

Да что со мной ?  Хандра? Мираж?
Пройду неузнанным прохожим
день в одиночестве итожить.
– Портьера, свет…?
– Пустая блажь.

Одиночество    

Бредёшь по влажной гальке в декабре,
по кромке, прорисованной прибоем.
Считаешь пульс бушующего моря
и ночи в отрывном календаре.

Надкусываешь сливочный пломбир,
предчувствуя привычную ангину.
А в облаках из мягкотелой глины
Господь творит понятный миру мир:

саманный дом, цветущая герань,
трещат дрова,  бухтит кипящий чайник,
и бабушка, степенно-величава,
встречает день в немыслимую рань.

Урчит довольно Григ – дворовый кот,
старательно вылизывая миску.
В карманах деда сушки, да ириски.
Вернуться бы… но там никто не ждёт.

Зайдёшь в кафе, продрогнув до костей,
закажешь крепкий чай – лимон и мята.
Трепещет лист, ничком к стеклу прижатый.
Уходит год и ты не ждёшь вестей.

Смеркается. Пустеет городок.
Порывы ветра злее, шторм крепчает.
Пульсирует маяк, тревожа чаек.
Прильнул к причалу кроха катерок.

Сон

Тихо-тихо. Снежно-нежно
вечереет за порогом.
Первой звёздочкой забрезжил 
свод небес. Луна. Дорога.

Осиян лампадным светом
перекрёсток деревенский.
Пруд  «опрятнее паркета».
Ни души. Покой вселенский.

На крыльце ночуют санки.
За калиткой – след полозьев.
Встанешь с дедом спозаранку –
щёки щиплет на морозе.

Пробираешься сквозь ельник,
мчишь на лыжах через поле
в белый, девственный сочельник –
сквозь синичье богомолье.

Хруст стекла. Осколки шишки. 
Вспрыгнул кот на подоконник.
Рассвело.  Снег  белит крыши.
Звон слетает с колокольни.

Платок 

Канун весны – белила и сурьма.
Речушки серебристая тесьма.
Графичной зарисовкой дальний лес.
Сень утра ясноглазого окрест. 

Пунктирной строчкой птичьи письмена,
сквозного ветра хлёсткая волна.
Верёвок обрывая тетиву,
бельё трепещет, рвётся в синеву.

Стою, зажав прищепки в кулаке,
слежу за резким взлётом и пике.
Поймав шальной, неистовый поток,
скользнул на волю газовый платок

и закружил над заспанной землёй – 
расхристанной, по–вешнему хмельной.
Парил над  лесом, пустошью полей,
щемящей безнадёгой февралей,
взмывая к солнцу, в утреннюю высь.
Я вслед шепнула: «Пропадёшь. Вернись»

 Росток надежды

До весны всего-ничего – полшага.
Поутру капели живая влага.
На припёке врановое сословье 
битый час отчаянно сквернословит.

Потускневший лёд, вод сердцебиенье,
синевы Господне благословленье.
На полях – размытая плешь проталин.
Март плаксив, обманчив, сентиментален.

Занесёт метелью, хлестнёт 
позёмкой,
пропоёт синичьей  веснянкой звонкой.
Распахнёт гардины, сердца, одежды…
Отогреет робким ростком надежды.

Коктебель

Коктебель пахнет хвоей,
согретой в ладонях скал.
Дразнит ветром, несущим прохладу морских глубин.
В Тихой бухте – сварливые чайки, с утра – скандал.
Катерами исчёрканный гладкий аквамарин.

Новый Свет осыпается тысячей лепестков,
исчезает в рассветном тумане,
парит в садах.
Оригами беспечных, метущихся облаков,
брызги церциса –
кисти господней неловкий взмах.

Сон-трава – неприметная радость
на склонах гор,
россыпь диких тюльпанов –
нетканый ковёр степи.
В Балаклаве – дельфины, нестройный кошачий хор,
заржавелые лодки, 
у пристани на цепи.

Расцветает апрель,
прибавляя мне ровно год.
Пусть взгрустнулось немного, 
но всё же светла печаль.
Ловит солнце в ведёрко с нехитрым уловом кот,
небо топит в заливе 
лазоревую эмаль.

Илл.: Наталья Головина