Моя молитва чередуется с тревогой

Под сводами, где ладан дополняет миг
Медовой нотой луговых соцветий Дона,
Где роспись древних стен застенчиво таит
И чистоту слезы, и праведное слово,
Металась девой с забинтованной душой,
В провале памяти, где нет ни дна, ни края,
Но божий ангел словно с неба снизошёл,
И я огонь церковным свечкам раздавая,
Прониклась к рыцарю на белом скакуне
Невольным трепетом и оторопи шквалом.
Я проживала вереницы ясных дней.
Ночей холодных вереницы проживала.

А он, копьём пронзая пагубное зло,
Внушал мне силы и надежды быть прощённой.
И хор церковный пел, и пальцы воском жгло,
Когда я не дышала, стоя у иконы.

Я — мать отеческих сынов в плену врага,
Я — мать калек и мёртвых, вы меня простите,
Я — мать артиллериста и штурмовика,
Георгия Победоносца о защите
Прошу, какой бы запоздалой ни была…
Моя молитва чередуется с тревогой.
Звонарь задаст минорный тон колоколам,
И город материнским сердцем тоже вздрогнет.

Славянский оберег

Нет в мире ничего сильнее одолень-травы, —
Славянская проматерь явно знала толк в защите,
И розовые лотосы в узорах круговых
На византийском шелке вышивала тонкой нитью.
И на растущий каравай луны плела венок,
И опускались ангелы по зову сердца к дому,
Где тлел на старо-русском алтаре живой огонь,
И становилось сильным неуверенное слово.
Тонули в синем небе отголоски жгучих фраз,
Когда и стар, и млад водил не коловод, так пляски,
И горе обходило стороной, и жизнь неслась
Потоком бездны, а быть может, просто женским счастьем…
Я тоже вышью для тебя славянский оберег.
В нём будет круг сакральных лепестков и тайны неба,
И ангелы, как на ладонях невесомый снег,
И одолень похожая на старые деревья.
И может быть, тогда ты разглядишь в себе черты
Наследницы славянского фольклора и традиций…
И там, где человеку будет не дано пройти,
Перелетишь напуганной размахом крыльев птицей.

Монахиня

Не подлежит сомнению печаль твоей души
И музыкальность приглушенной лампами молитвы.
По вечерам ты память, словно угли, ворошишь,
И тёплые носки вязать для рядовых привыкла,
Вплетая веру в чудо и надежду с лицевой,
Вплетая веру в хрупкий мир и в лучшее с изнанки,
Ты словно снизошедшая блаженная с икон,
И спицы — крест, и слово — щит, и кот на кресле — ангел.
Твой день полнее всякого наполненного дня
Огнём свечей и чередой семи церковных таинств.
Осенний Углич кружевами чёрными объят,
И серебро луны на монастырских стенах тает,
А ты с бессонницей сдружилась, так тому и быть,
Твоей молитвой солнце опалит хрустальный иней,
Солдат с осколком в голове останется в живых,
А мёртвые тела укроет снег на поле минном.
Твоей молитвой рано или поздно стихнет бой
В последний раз, и больше никогда не повторится
Ни штурм руин, ни оборона мирных городов,
И даже перестанут биться друг о друга спицы,
Когда не будет надобности в вязаных носках,
Когда твоя молитва станет грешному нужнее…
Пока рассвет не постучался в окна, ляг поспать,
Сестра моя — монахиня, сестра — святая дева.

Не о том, что в провинции меньше птиц

Прорастает печаль в этюд, чёрным маком роняет цвет…
Я пытаюсь глаза сомкнуть, но за стёклами стонет ветер,
И вороны несутся ввысь над багульником белых снов.
Одиночество — это жизнь не по близким душе законам.

Я тебя берегла с весны до весны облаками грёз.
Ты по лужам со мной входил сентябрями в седую осень.
Ты художником обличал тайны снегом укрытых мест…
Одиночество — не печаль, это блюз соловьиных песен.

Лужи — талый хрустальный лёд, клёны маслом в наряде ню…
Снег — вощёное полотно в тёмном зале осенних улиц.
Одиночество — не о том, что в провинции меньше птиц.
Мне тоскующим соловьём по ночам без тебя не спится.

Стихи из прутиков зерна

Крылатой ипостасью бога пламени явись
В сырую осень, где мифичность не находит места,
Без колдовского грома и без молнии явись
Наполнить тишину волнительной, как море, песней.
И станет серость тротуаров золотым песком,
Утёсом — дом на берегу в платанах, а не в клёнах,
И лопнет одолень-травы оранжевый бутон
В саду, где пьют хрустальную росу хамелеоны.
Ты только появись, и оживут слова любви,
И корни молодильных яблонь свяжут грусть и ливни.
Перун повелевал грозой, а грёзами — лишь ты,
Мифическая дева с пламенем зари на крыльях.
Со дня последней встречи миновало столько зим,
Но я твоё перо храню в шкатулке с жемчугами,
И слышу, как поёшь, едва соприкасаясь с ним,
Когда тепла и света в межсезонье не хватает.
Явись, мой ангел, сквозь туманные заслоны дня,
Сквозь молоко, разлитое луной по всей округе.
Я для тебя сплела стихи из прутиков зерна
И разложила дольки яблока на прежнем блюде.

***

У меня — славянское имя, славянские корни, славянский щит.
Берегиня земли материнской безликим лицом на восток стоит
На дубовом столе, где есть место зажжённым свечам и узлу теней.
Освящённый алтарь Берегини моей отражает ненастный день.

Золотое зерно обронил зрелый колос к подолу её одежд.
А она держит дом на руках золотым сундуком полным спелых лет.
И родная она мне, и близкая, словно праматерь моим сынам.
Без лица и без имени, я же — сердцем способна её узнать.

Берегиня меня силой рода поила, когда я была слаба.
Оживали на гипсовом платье деревья, звенела росой трава,
И подсолнух тянулся на пламя, когда опускались запястья вниз,
Созревала пшеница, и птицы над русской избой поднимались ввысь.

Я всё помню. Где солнце встаёт, где садится за вышитый рыжим склон,
Колокольчики в поле, и речку за лесом, и сотни живых имён…
И становится тише и проще, и детским покоем пронизан миг.
Я в славянское сердце готова лучи восходящих надежд впустить.

Берегиня земли материнской со мной говорит в самый трудный час.
У неё соловьи на косынке поют, а в осеннем саду молчат,
Ноябрями дождливыми смоет, как листья, тревоги и боль потерь,
Так моя Берегиня хранит и спасает славянских своих детей.

Илл.: Эдуард Панов