Валерий Сухов

Поэма о Есенине

Часть первая

АИД

Этой ночью
Сброшены все маски.
На снегу дозрела
Кровь рябин.
«Англетер» – Аид,
Как лес декабрьский.
Для зверей Орфей
Поёт один.

Молча застывает
Волчья стая,
Понимая:
Он уж не жилец.
Что же, «друг мой»,
Знать – судьба такая:
Вьюгою завыть здесь
Под конец.

Средь теней
Знакомых – Эвридика.
Все одной
Ужалены змеёй!
Горло обжигая
Болью дикой,
Захлестнёт судьба
Крутой петлёй.

Кто, скажите,
Перерезал вены?
Кто опору выбил
Из-под ног?
Только белые берёзы
Немы.
Горестный
Застрял в груди комок.

На Руси
Бывает смерть такою.
Душу – волчье солнышко,
Согрей,
Чтоб оплакал ночью
Волчьим воем
Эвридику - Родину
Орфей.

ВЬЮГА 

Как хотелось
Всё начать сначала,
Зачеркнув весь бред
Последних лет.
Чтоб душа
По-новому звучала,
Излучая
Несказанный свет.

Вспоминал себя
Двадцатилетним.
Как читал стихи.
Их слушал Блок.
Петроградом шёл к нему —
Весенним
С замираньем сердца,
Видит Бог.

Блока нет
И Бога нет, похоже.
Дьявол прилетает
По ночам.
Корчит
Издевательские рожи,
Крыльями
Колотит по плечам.

Розу сожрала
От злобы жаба.
Превратились ангелы
В чертей.
И устроили
В России шабаш.
Вьюга Блока
Двери рвёт с петлей.

Чёрный человек
Перекрестился.
С зеркалом
Качнулся секретер.
И творец «Двенадцати»
Явился
Полночью метельной
В Англетер.

Бесы революции
Вселились!
До безумья
Душу довели.
А красногвардейцы
Веселились –
Блока на допрос 
Они вели.

Два поэта
Повстречались снова
В комнате,
Окутанной во тьму.
Богохульство
На стене Страстного
Мерзко
Прочитать и самому!

Кто их души
Исцелит от бесов?
И вернёт им
Веры Благодать?
Иль одну
Антихристову пьесу
Суждено
Трагически сыграть?

Оставалась песня
Недопетой.
«Пусто стало
И постыло жить!» —
И последняя
Строка поэта
Обрывалась,
Словно Парки нить.

Страшно смерть
Людей меняет лица.
И в тени
Незримого креста
Стал портрет посмертный —
Плащаницей.
Был у Блока —
Силуэт Христа.

Чёрный малокровный
Профиль горя
Сам себя
За всё казнить устал…
Не поёт теперь
В церковном хоре
Девушка,
Сомкнув свои уста.

В Петрограде
Был расстрелян Бог.
Да крута была
До неба  лествица.
Почему же  умер
В муках Блок?
А  Есенин
Почему повесился?

Сам себя убил
Иль был убит он?
Есть ответ
У босховских химер.
Нет! Не будет
Никогда раскрыта
Роковая тайна –
Англетер!

ВЕЩУН

Теплилась в душе,
Хотя и зыбко
Робкая надежда:
Он спасёт.
Улыбалась
Золотая рыбка.
К ней заплыл
В аквариум осётр.

Он и вразумил его,
Признаться,
В Петроград явиться
Пастушком
И рязанским Лелем
Наряжаться,
В лапоточках
Лопотать на «о».

Духа вы народного
Хотите,
Вам споёт частушки
Озорник...
Слушай же,
Лукавый мой учитель,
Как заткнёт за пояс
Ученик.

А ведь так и было всё
Вначале.
Но растаял
Прошлогодний снег.
Обречённо
В Англетер звучали
«Клён опавший...»,
«Чёрный человек».

«Ты меня, Серёженька,
Послушай,
Если эти все стихи
Издать,
Девушки в России
Под подушкой
Будут твою книжечку
Держать».

Так учитель
Бросил в душу камень.
Знал больное место
Хорошо.
И «Серёженька»
Скрипел зубами:
«Ворон,
Вон отсюдова пошёл!»

Задрожали
Стёкла Англетера.
Уплывал
Испуганный осётр.
Золотая рыбка
Почернела.
И застыл
В усмешке горькой рот.

Ночью стало жутко
Лицедею.
Знал вещун
О смерти наперёд.
Плачем
По Есенину Сергею
Набухал
Души его живот.

Уходить на нерест
Надо было.
Зазернилась
Чёрная икра.
Так посмертным солнцем
Озарила
Золотая рыбка
Осетра.

Лечь хотел
«Во честный гроб» с Сергеем,
Только не с верёвкой,
Со свечой.
Семиглавым
И рогатым зверем
Был поэт
В юродстве обличён.

Снег кружился
Пеплом Погорельщины.
Холодно
Жар-птице в мерзлоте.
И перед глазами её
Вещими
Русь была
Распята на звезде.

В октябре
На пустыре расстрелян
И в овраге
Был отравлен в рай
С именем
Есенина Сергея
Брат его –
«Смиренный Миколай».

МУЖИК

Ожила 
В душе озябшей вера.
На него 
Надеяться он мог.
Как паркет лощёный 
Англетера
Заскрипел 
От яловых сапог.

В мужике всегда 
Видна основа.
С Волги 
Нёс, как вёсла, богатырь
Кряжистую мощь 
«Мужикослова»
И «Раздолья» 
Вековую ширь.

А имажинизм ему 
Не нравился.
За него 
По-дружески бранил.
Так вот и не снялся он 
С Ширяевцем,
А его 
По-братски ведь любил.

Богатырская 
Носила сила.
После смерти 
Все грехи простил.
«Схороните рядом 
С Шуркой милым!» —
На Ваганьково 
Друзей просил.

Соловей запел, 
Сражённый горем.
Где, как не на кладбище, 
И петь.
Отравился горьким 
Волжским корнем.
От него 
Такой бывает смерть.

Белая 
Распахнута рубашка.
Так поэт 
Рассвет и встретит в ней...
Не увидит 
Перед носом Сашка
Тонких 
Лакированных туфлей.

ЖЁЛТЫЙ

Был у жёлтой кофты
Цвет несносносный.
В жёлтый
Красят сумасшедший дом.
Это эпатажный
Маяковский:
Молнии острот
И баса гром!

С Шершеневичем они
Речисты.
Показной
Шокирует цинизм:
«Стибрили
Друзья-имажинисты
И штаны мои вы
И цилиндр!..

«Чёрный человек» —
Моя поэма!
Мальчиком кричу я:
«Гол король!»
Всё моё:
Метафоры и тема,
И гипербола про алкоголь.

Ранним Маяковским
Стал Есенин.
Эпатажно он
Желтоволос...
Знал, когда самоубиться
«Гений».
В поминальный хор
Вступить пришлось.

Посвятил ему
Свою поэму.
Жёлтым светом
Озаряя мрак...
Петля или пуля? —
Вот дилемма...»
Выбирает маузер
«Маяк».

Вздрогнув
От заливистого свиста,
Заглянул он
В рукотворный ад:
«Может быть,
Твоё  самоубийство —
Тоже
Эпатажный плагиат?»

ПРОБОР

Безупречно
Выглядел у денди,
Крылья ворона деля,
Пробор.
Навострился
В толстопятой Пензе
Выпекать имажи
Командор.

Такова
Судьба имажинистов.
Эпатажна суть их –
Без прикрас.
И со свистом
Банда скандалистов
На советский
Ворвалась Парнас!

Всяк по своему
Язык корёжа,
Со своих
Ходили козырей.
Только
«Ток неизъяснимой дрожи»
Из души идёт –
Не из затей.

Арлекианады
Отбивная
Ад голодных
Обращает в рай.
Но заветных слов
Не понимая,
Душу человечью
Не замай!

Улыбались
Янусом двуликим
Два имаго:
Толя и Сергей.
Каждый
Почитал себя великим.
И за славой
Гнал своих коней.

В Богословском в зиму –
Холод лютый.
А друг с другом
Было им теплей.
Одеялом
Лёд чернил укутан.
Он спаял в одно
Двоих друзей.

Так бы жили
И не расставались,
Только всё
Пошло наперекос,
Когда в дружбу
Женщины вмешались,
Что-то в душах
Вдруг надорвалось…

«Ведьма»
Долетела до Пречистинки.
«Босоножке» –
Сорок с лишним лет.
От мастики
Заграничной мистики
Так российский
И погиб Поэт!

Дьявол
Рожу жёлтую осклабил.
Будь ты трижды проклято,
«Турне!»
Изадору
Танцевать заставил
На поляне зимней
При луне.

Не заметил,
Как срастался с маской.
И от жизни волчьей
Стал скучать.
Голову
Певца «Москвы кабацкой»
Увенчала
Гибели печать.

Тростью с маху
Зеркало разбито.
Чёрный человек!
Да, он таков.
Друга Толю,
Друга Леонида,
Позабыв,
Проклятых клял жидов!

Пьяного
Растрёпанные кудри
Стали ровный
Раздражать пробор...
И извёстка с потолка
Запудрит
Англетера
Дорогой декор.

Улыбались
Янусом двуликим
Два имаго:
Толя и Сергун…
После смерти
Стал вдруг друг великим.
То не пожелаешь
И врагу.

И спектакль
Такой тут разыгрался.
Все ревниво
Так вблизи слепы…
И с «Романом без вранья»
Остался
Ворон
За кулисами судьбы.

Без Есенина –
Мариенгофа
Быть не может
Просто на земле.
Воскресение – кому?
Кому – Голгофа?..
Крестник Кирка
Дёрнулся в петле.

Что ответить
На вопрос подростка?..
«Как же можешь
Ты писать при нём»?
Боль не стихнет
И на Богословском.
Как осиротел
Без сына дом!..

ПАШКА

Пасть крепка
У дьявола во власти.
Вырваться живым
Не смог никто.
А допросы все
У ней с пристрастьем.
«Дело шьют» –
И пухнет толстый том.

«Сорвана
Есенинская маска!
Хулиган,
Ухмылочку утри.
Ты смотри –
Кулацкая закваска
Как заколобродила
Внутри.

Тоже,
Жеребёнок – сосунок,
Захотел казацкой
Вольной - воли?»
И на казнь
Почётный «воронок»
Отвезёт под утро
В чисто поле.

На груди
Распахнута рубашка.
«Был да сплыл я,
Парень ножевой», –
Усмехается
Васильев Пашка
И трясёт
Кудрявой головой.

Зацелуют жадно
Грудь поэта
Пули,
Как свинцовый гонорар.
И нальётся соком
Бабье лето
В самый классовый
«Борьбы разгар»!

КЕРЖАК

Коренаст Корнилов.
В землю врос!
Разрывает
Буйной страстью мрежи!
По-татарски он горяч,
Раскос.
Как зимой в степи
Буран –
Мятежен.

Не устанет в нём,
Как конь играть,
Русская
Отчаянная воля.
Покопаться:
Он –
Бунтарь под стать
Кулакам
Из дикого «Триполья»…

Месяц в небо
Саданул ножом –
Хлынула на землю
Кровь рассвета.
Сочиняет
Злобный карл Ежов
«Встречный» план
По кулакам - поэтам!

Критик Бдительный
Куёт донос,
Отверзая
Прямо в бездну
Двери.
Как при Грозном,
Был суров допрос.
«Всех единодушно
К высшей мере!»

Урожайный
На расстрелы год.
Тени лишь
Остались от поэтов.
Так бы и Есенина
В расход
Здесь пустили.
Нет сомненья в этом.

Стал рутиною
Людской убой.
Человек –
Покорной стал
Скотиной.
Звёзды кружатся
Над головой
И следят за
Дивною картиной.

Не растёт
На пустоши трава.
Этим
Место только и приметно.
На поверке
Встанет изо рва
Тень живого 
Мёртвого Поэта.

И из бездны
Донесётся крик!
Так пророк
Поднимется из праха.
Навевает Бог
Заветный стих!
А в награду –
С топорами плаха.

К солнцу
Волжский поднялся откос.
Русь моя?
Ты сгинула неужто ж!
………………………
Злой позёмкой
Обожжёт мороз.
Левашовская
Проснётся пустошь.

На берёзах
Вспыхнут снегири –
Русские
Отпетые поэты.
Все – кроваво алы
От зари.
Вьюгою январскою
Отпеты…

КРЕСТНИК

Я умру в крещенские морозы.
Н. Рубцов

Нет,
Не светит русский огонёк.
И могилу всю
Запорошило.
И язык поэзии
Прогоркл,
Словно волчья ягода –
«Крушина».

И чем ближе
Чуют ноздри смерть,
Тем всё выше соло
И пронзительней.
Да, друг друга
Трудно перепеть.
А убить –
Гораздо убедительней.

Так волчица
Злобно вгрызлась в глотку
В полночь
У крещенской полыньи.
И чего судить – рядить
Без толку
Всё безумие
Такой любви.

Смерть Орфея
Разыграли в лицах.
Месяц побледнел,
Услышав вой!
Суждено вакханке стать
Убийцей
Вологодской ночью
Ледяной.

За решёткой
В камере она
В январе, от ужаса  немея,                                                  
На Крещенье 
В проруби окна
Снова видит 
Голову Орфея.

ШРАМ

И мыслю я: в году восьмидесятом
вы жили хорошо, ругались матом,
Есенина ценили и вино.
А умерев, вы превратились в тени.
В моей душе еще живет Есенин,
СССР, разруха, домино.
Борис Рыжий 

Жизнь - портвейн
По капле жадно выжала
В стаканы –
С наколкою рука.
Шрам глубокий
У Бориса Рыжего –
Это
Лучшая его строка!

Хоть и начертал
Стихов немало,
Свой увековечив
Вторчермет.
Англетер –
Заметнее с Урала,
В двадцать шесть
Шагнул на «путь комет»!

По лекалам вечным
Слава сделана.
Парки нить –
Как свитая петля.
«Смерть Поэта» –
Это тема смелая.
И Есенин
Начинал с нуля.

Так закон
Диктует жизнетворчество:
Жил да был Орфей.
И был таков.
Всё запиской горькою
Закончится:
Всех любил поэт
«Без дураков».

На душе была
Судьбы отметина.
И оставила
Глубокий след.
А Орфея
Главная трагедия
В том, что
Жил и умер –
Как Поэт!