Очнись

Первый луч убог. Просит в долг тепла,
света и прилечь
на твоём ковре, где всю ночь спала
боль твоих очей.

Ты смахнёшь слезу, будто с книги пыль,
как со стула тень.
Отворишь окно, где тоску сплели
полчища из вне

редких пауков с крыльями, как шёлк,
с торбами для спиц…
Глянешь на герань, – домовой сберёг, –
куст её цветист.

Осень длилась год, и была ль зима?
Ты мела листву…
В ворохе вся жизнь. В грешных закромах
всё как наяву:

босоногий мир, бабочки, совок,
солнце льётся в сад…
А зима была, но тебя врасплох
застаёт весна.

Молчаливый лик бульденежа бел,
как холодный снег.
И убогий луч в дом войти посмел,
и в прозренье вверг.

Будто проспала в башне сорок вьюг,
тысячи тревог…
Восковой свечой старый клён потух
не вчера – давно.

А с небес лучи птицами на хлеб
рвутся сквозь туман.
Протяни ладонь, горем отболев,
новым светлым дням.

На твоих коврах зайчики и пыль,
и тебе легко,
потому что тот, кто тебя любил,
смотрит с облаков.

Не в комоде дело

Я тебе напишу
предрассветным лучом
на дубовой нетленности сорок аккордов,
и ты с маленькой арфы
смахнёшь как алмазную пыль
пережиток спокойных времён,
чтоб коснулась весна
сквозь квадратные окна без штор и без тюлей
стыдливо и гордо
лунных стен,
грозовых облаков, пустоты и комода,
который хранить обречён

паруса кораблей в никуда,
крики чаек
над гаванью самого звёздного лета…
Ты тоскливо сыграешь на арфе
свой сказочный сон
про жирафа и каменный грот,
где, дробясь и качаясь
на звонкой волне,
тишина тишине до конца не допета,
и в песочных часах
оттенённый таинственной ночью
песок неспроста не течёт.

свет вольётся струёй
ниагарских каскадов
в разбитую чашу вчерашнего счастья.
за спиной
белых крыльев рассеянный шорох
тебя привлечёт ненадолго к окну…
И я буду стоять,
и смотреть на тебя,
и читать по глазам, что ты хочешь остаться
в этом призрачном доме
со старым комодом,
набитым мечтами, ещё на чуть-чуть.

Может быть, на полёт
первой ласточки
над не приласканной пустошью брошенных улиц?
Золоченая арфа издаст
то ли скованный стон,
то ли сдержит непрошенный всхлип…
Этих стен
в грозовых облаках отрекаясь,
свой дом ты сильнее обычного любишь,
да и взгляд твой печальный
сегодня сильнее обычного, вижу,
бездомно тосклив.

Кот пишущей ямбом грусть

Там за дверью, залитой теплом, свет.
Солнце жмётся щеками в квадрат окна.
Пыльный стол в ожерельях стихов сед.
Ты с бумагой как с богом опять честна.

Не мешать, не скользить чернотой лап
По плывущим лучам янтарём сверкнуть
Призывает то чувство, когда стал
Покровителем пишущей ямбом грусть.

Добровольно прикован зарёй в пол.
Шерсть взъерошила где-то под грудью блажь.
До того романтизм твой с ума свёл,
Что боюсь в твою сторону и дышать.

Подбираешь ли рифму в узор чувств
И к стене обращаешь прямую речь,
Поэтический плач торжеству чужд,
Но твой плач я готов у двери стеречь.

Допиши до конца череду драм
— и в колени уткнусь фанатичным лбом,
Буду пальцам на чёрной копне рад,
И приму на себя твоих строчек боль.

Молчать и слушать

Вся соль осенней меланхолии в дожде.
Он прижимает к чёрным клавишам рояля
Покатых крыш домов, застывших в темноте,
Худые пальцы пианиста, чтоб звучала
Ночным диезом грусть потерянных стихов
На палых листьях клёнов мокрого бульвара,
И льётся танго без болезненных помарок
На твой тоскливо хнычущий отказ и зов.

И ты как будто не успел мне стать чужим.
Мелодия в глазах бессильной жаждой тонет.
И обожжённые дыханием твоим
Читают сагу сердца сквозь пальто ладони.
И каждый слог пропитан патокой хмельной,
И сладко пахнут губы не дождём, а мёдом…
В хрустальных струях дружбу с чудесами водит
Трепещущий момент стоять к щеке щекой.

И может, буйно бредить каждый о своём,
А может быть, сплетать все нити воедино.
Вся соль осенней меланхолии — вдвоём
Молчать и слушать, как играет пианино
Больших и маленьких домов, приютов сна,
Молчать и слушать музыку раздетых улиц…
И трепетать, когда едва соприкоснулись
Не рукавами, нет, а мыслями о нас.

Илл.: Татьяна Чепкасова