Жираф

Время рыжих звёзд опрокинет грусть
на безлунный холст.
Нарисую свет, и лучом коснусь
непроглядных вёрст.
Пальма, саксофон, на песке следы…
Здесь прошёл жираф.
Бархатный как блюз, как табачный дым
и гавайский джаз.

Пятится волна. Кружевной подол
блещет серебром.
Сенегальский дуб яблоней расцвёл
на холсте моём.
Я рисую бриз, облака, баркас
и вчерашний дождь.
Ты меня в шале, неба не стыдясь,
на руках несёшь.

То про пыл вождя, то про чёрных дев
рассуждаешь вслух,
то про лунный Чад шепчешь нараспев,
то кричишь «люблю».
С кисточки лазурь окропила тьму
в окнах на залив.
Мой волшебный бог, я к тебе прижмусь,
голову склонив.

Я рисую миг, щебетанье птиц,
мраморную даль.
Губ твоих огонь, саксофон на бис
и чуть-чуть печаль.
В яблоневый флёр джинном золотым
спрятался жираф.
Бархатный как блюз, как табачный дым
и гавайский джаз.

Я бы солгала

Золотой туман просочился в дом
сквозь полотна штор.
Разбудил герань в естестве живом
и печаль утёр
на ресницах в цвет пожелтевших книг,
пожелтевших трав.
Прикоснулся мест, где луна болит,
пустоту познав.

Молчаливый друг протянул мне в дар
облака в огнях.
Солнечную соль планов на вчера,
на весну, на май…
Свёрток белых зим, пролетевших птиц,
октябрей, путей…
Я ещё могу, может быть, спастись,
а быть может, нет.

Завтра будет день. Без меня, со мной…
В россыпи лучей.
Кто-нибудь другой всей своей душой
будет в нём стареть.
Постигать азы стихотворных троп,
стихотворных мук.
С пригоршни Христа воздух пить взахлёб
и молиться вслух.

Кто-нибудь другой соберёт из звёзд
бусы на снегу.
А сейчас туман пропитал насквозь
всё, что берегу…
Мемуаров — стог, кот наплакал — сил,
жизни полкило…
Я бы солгала, если б ты спросил,
всё ли хорошо.

Бабочка

(по мотивам «Butterfly» Ron Padgett)

Сон. Бабочка. Прекраснее хрустальной стрекозы…
Он сладко спал, и усомнился, приподняв ресницы,
что он не бабочка, которой откровенно снится
она как человек.
А вы читали Чжуан-цзы?

Не думаю, что персонаж из притчи полагал,
что он есть бабочка на самых настоящих крыльях,
ведь не одно и тоже: покориться сну бессильно
и пить, как бабочка,
рассветы из кривых зеркал.

Я был мальчишкой, а потом мужчиной с бородой…
Я отражался важной личностью в глазах прохожих.
Быть может, мне бы больше быть на бабочку похожим,
но мой американский дух
и без того незлой.

Я не врываюсь бабочкой в открытое окно,
не хлопаю своими крыльями с ванильной пудрой
у лиц заметивших людей, которым тотчас дурно,
которые без чувств
сползают вниз потрясено.

Почти. Всё потому, что я бы спас их всех, любя,
небесной музыкой полёта в миге щепетильном
и безобидностью распахнутых свободе крыльев,
и безразличием к тому,
кем люди мнят себя.

Пальто

Всю жизнь она хранила старое пальто.
Двубортное, с глухим воротником в ворсинках.
В нём из фашистского концлагеря Федот
от пьяных немцев убежал в потёмках зимних…

Без пары жёлтых пуговиц и без погон.
В карманах что ни год, то сухоцвет полыни.
И молью потому не тронуто оно,
что офицерский дух живёт в нём и поныне.

Давно не хожен дедом сиротливый двор
до перекошенной калитки и обратно.
Но дед повсюду. Дед годам наперекор
не позабыт, и ночью курит на веранде.

Его мундштук из грецкого ореха цел.
Застывшая смола черна, как боль потери.
Он против воли в сорок первом повзрослел,
когда ладони матери закоченели.

Раздетой немцем и оставленной в метель
молиться Богу посиневшими губами…
И долгие пять лет Федот убить хотел
того, кто дал приказ уничтожать и грабить.

Дед постоял за Родину. Он гнал врага.
Туда, где билось окровавленное солнце
о запад, о верхушки сосен, и близка
была Победа над фашизмом смертоносным.

Дед был в плену. Он был от смерти в двух шагах.
Он лихорадил справедливостью и миром.
И бабушку носил, как фею, на руках…

И потому она всю жизнь пальто хранила.

Илл.: Михаил Иваненко