Н. В.

Тут майские ветра сдувают со скалы.
Но солнце тянет раскалённый бредень
от бледной бирюзы до гулкой синевы
и кораблей, кемарящих на рейде,

и ловит дикий мак, мечтающий взлететь
горячим мотыльком над каменным обрывом,
и ловит нас с тобой, как будто бы мы рыбы –
пустая немота, чешуйчатая медь.

Тут горько и светло – на сколько хватит глаз.
И кто же о таком рассказывает вслух-то?
Да каменный матрос на смех поднимет нас.
И мы молчим, молчим над всей Цемесской бухтой –

об этих берегах, чей серый монолит
спрессован на века под бешеным норд-остом,
о том, как шёл десант – и до сих пор на скосах
холодных серых плит он намертво стоит.

Нет грани меж времён. Пока упряма жизнь,
всё прошлое – моё, не глуше, не бледнее.
И скулы у меня вот так же каменеют.
От ветра ли, скажи?..

Собачье

Мохнатый ангел мой, седая борода.
Нет крыльев, но зато четыре лапы.
Уходит осень по твоим следам
в сухой траве заснеженной, патлатой.

А мне куда? В кильватере бреду.
Кому ещё довериться на свете,
на этом белом полузимнем свете,
что тает в леденеющем пруду? –

Тропе, знакомой с детства наизусть,
скрипучему терпенью старых сосен...
Вороний крик тревожен и несносен,
но возвращает в давешнюю грусть –

негорькую, привычную, родную,
где жизнь права течением своим,
а мы на берегу её стоим
и думаем: авось перезимуем,
всего делов – полгода темноты.
Какие были милые несчастья...

А первый снег идёт тебе, и ты
смеёшься мне своей косматой пастью.

Выдохни-вдохни

В жизни не так уж мало
ради чего пожить.
Веточки краснотала,
зелень озимой ржи.

Небо роняет в лужи
пёрышки-облака.
Чайки вернулись, кружат
голову мне слегка.

Первый полёт лимонниц –
солнечных лепестков...
Слышишь в пасхальном звоне
всякой беды исход?

^{Илл.: Р. Г. Романов}