***
Не проехать, увяз внедорожник,
Не для всех переезд этот вброд,
Знаешь, время теперь поползёт,
Словно к батюшке пьяный безбожник.

Рядом с джипом метнулись ерши,
В чаще леса расплакался филин,
Тьма легла у дорожных извилин,
Никого нет вокруг, ни души.

Впереди только угол медвежий,
Скоро будет не видно ни зги.
Ты себя в эту ночь сбереги,
Может, утром и сжалится Леший.

Оставайся, москвич, на ночлег,
Тебя принял нехоженый дальник,
Ставь палатку, расстёгивай спальник,
Забывай трассу, город, и век.

***


Как хорошо, что этот мир – ничей…
Алексей Решетов

Я пробуждался, понимая, мир - ничей,
И солнце в чудотворном карауле
Ко мне прислало тысячи лучей -
Так было утром, в радужном июле,
Когда гулял по полю суховей.

И не было росы, и мир ещё был сух,
И было всё вокруг теплом увито,
И от стогов, неубранного жита
На небо возносился русский дух,
Освобождённый от назойливого быта.

И утро возрастало тихо-тихо,
И славили священные миры
В полётах вдохновенно комары,
Которых соблазняла комариха
Укусами зевотной детворы.



ХРАНИТЕЛЬ ЧАЩОБ

Он призывал к себе из хвойной чащи –
Зверей хозяин – мрачный лесовик,
От разговоров он давно отвык,
И голос его, ветреный, свистящий,
Скорее был похож на совий крик.

Скажи, ты не устал от этой ноши?
От лесорубов, браконьеров, дележа?
Он отвечал, насупленно дыша,
Похлопывая медленно в ладоши,
Что век прожил, чащобы сторожа.

Он вёл меня по тьме и бездорожью,
Прикидывался дубом, волком, пнём.
Я всё гадал: когда же мы придём?
Мне он казался бесконечной ложью,
Туманным утром, отсыревшим днём.

ТЬМА

Небо погасшего полуоттенки
Ночь измельчила до полутонов.
Я был прижаться к тебе не готов,
Ты опустилась ко мне на коленки.

Время текло безвозвратно и снуло,
Ты, как и прежде, горька, холодна,
Тяжкой печалью меня обтянула,
В мрачной глуши тарабанил желна.

Были его переменчивы дроби,
Что настучал чёрнокрылый самец?
О переменах, о счастье, о злобе
Или о том, что Спожинкам конец?

Мир, словно деву, поймает у дуба,
Мёртвый скиталец – клыкастый упырь.
Будет повержена слёзно и грубо
За сорок дней солнцеликая ширь.

Будут деревья в следах кровососа
Плакаться полю в пунцовой дали.
Будут смотреть завороженно-косо
Листья, что под ноги людям легли.

Ливни затянут угрюмые речи,
Ты вновь захочешь прижаться ко мне.
Знаешь, я больше не верю желне
И зажигаю пасхальные свечи.

Тьма, оставайся на выжженном пне.


ТРАВНИЦА

Ей сложно выходить уже на двор
И ощущать и снег, и дождь щеками;
Она жива, но только до сих пор
Чего-то ждёт молельными ночами.

Сроднился с ней изношенный халат,
Согрелось сердце в козьей безрукавке.
Кто прав был в прошлом, а кто –виноват,
Она решает в повседневной давке.

К ней приезжают все: и стар, и млад
Из дальних деревень, и городские,
Калеки, алкоголики, глухие.
И сквозь отчитку слышен перемат.

И трав сушёных у неё избыток,
Для каждого особый есть отвар,
И не берёт старушка гонорар
За грешных исцеляющий напиток.

Багульник, зверобой, аир, иссоп,
И мех, и мясо им убитой дичи
Приносит ей чахоточный лесничий,
Ей хилый плотник приготовил гроб.

С лесов, полей, болот, долин и рощ,
Которым виден в небе беспилотник,
Ей собирает криворотый скотник
Бадан, бессмертник, медуницу, хвощ.

Её сосед – безрукий долговяз –
Всё носит ей акафисты, просфорки –
От сельского священника наказ,
Который хуже самой жёсткой порки.

Ей отдыхать давно уж недосуг,
И травным сбором выдыхает чарка.
И приговор, и порчу, и присух
Изводит из просителя знахарка.

И плачет в одиночестве навзрыд,
И кается впотьмах под образами,
И верит, что Христос её простит
И примет с искуплёнными грехами.