* * *

На закат шафранно-алый
Загляжусь порою я
И увижу в нём немало,
И услышу звон ручья…

И вольётся в этот вечер,
Пахнущая смесью трав,
Золотого детства речка,
Грусть и радость расплескав.

Это что там за мальчишка
По тропинке к ней спешит? –
С “Томом Сойером” под мышкой, –
Где у речки ни души.

Только пение лягушек,
Только шёпот камышей
Да кузнечики… Послушай,
Ты послушай, книгочей!..

Где-то утки прокричали,
Чувство радости в груди…
Ты ещё там беспечален,
Боль и горе впереди…

* * *

Не звенится, не поётся днём, не плачется…
День для дела, говорят мне, для сохи.
Только ночь прощает странные чудачества
Боль и радость переплавливать в стихи.

Лишь для ночи изумительно фиалковой
Тот сюжет, почти банальнейший, не нов,
Опьяняет ароматная, не жалко ей, –
Ну, ни капельки! – ни строф, ни строк, ни слов…


* * *

Он давно идёт по краю
И, заглядывая в бездну,
Сам туда себя толкает,
Будто в жизни – бесполезный…

Но ожина-ежевика
Вновь цепляется за ноги –
Ты, конечно, не великий,
Но ты, брат, и не убогий;

Не спеши сорваться в бездну,
Жизнь ты допиши до точки,
Будет горько, если песня
Оборвётся на полстрочке;

И завязывай ты с пьянкой…
Ты поверь, что станет легче,
Глянь, как плачет наперстянка
По тебе который вечер…

* * *

“Закат горит… Я жду,
А вас всё нет и нет…”
Вечернюю звезду
Ночь превратит в рассвет.

И день сгорит дотла,
И новый день придёт…
И слышит: “Не пришла,
А он, дурак, всё ждёт…”

Цветёт полынь. Горька.
И пьёт он тот настой…
Не дрогнула рука,
Что сердце льнёт не к той…

Вон музы на лугу
Заводят хоровод.
А он же ни гугу,
А он её лишь ждёт…