Александра Литвинова

Город, наблюдавший за детством

Любовь к Севастополю мне привили с детства. Для папы Крым был второй родиной, и, наверное, поэтому в нашей семье это было не просто красивое место, а что-то свое, близкое и почти родное. Со временем это чувство стало и моим. Каждый приезд в Севастополь был возвращением туда, где все отзывается внутри особенной теплотой. Однако, я и не думала, что связь может оборваться.

Севастополь для меня – место силы. Все мне там знакомо. Большая Морская, проспект Нахимова, Приморский бульвар, набережная Корнилова, где особенно чувствовалась близость моря, улица Репина…Но главное, что делало этот город по-настоящему родным, — это бабушка. Пока она была жива, мне казалось, что сам Севастополь для меня не просто место воспоминаний, а место, где меня ждут.

В 2007 году меня впервые привезли в Севастополь. Мне два года, и я была еще слишком маленькой, чтобы запомнить город по-настоящему. Собственных воспоминаний о поездке у меня не осталось с того времени, поэтому образ того города у меня составляется не из памяти, а из фотографий в семейном альбоме и родительских рассказов.

Смотрю на эти фотографии и знакомлюсь с собой маленькой заново. Вот сижу на пляже, такая серьезная, в очках, которые у мамы забрала, передо мной волнуется море, а я сижу и «красуюсь» рядом с камерой. Вот фотография, где я уже в надувном круге купаюсь в море, а рядом папа придерживает меня рукой.

А вот я совсем маленькая стою рядом с мамой возле Дома Москвы. В смешной, но ужасно классной кепке и легком платьице. В этом снимке нет ничего выдающегося, да и в два года я понятия не имела, что такое Дом Москвы. Здание и здание…Но именно такие простые кадры почему-то и сохраняют живое чувство времени лучше всего. Каким беззаботным и светлым казался тогда мир.

Но самой важной фотографией стала другая – та, где я обнимаю льва на Графской пристани. Памятник, к которому взрослые подходят как к уже привычной городской детали, для маленькой меня стал живым существом, которое хочется обнять. И с этой фотографии началась маленькая семейная традиция.

Каждый год меня фотографировали у этих львов снова. Я росла, менялись одежда, прическа, выражение лица, взгляд. Но оставались неизменными – Графская пристань, каменный лев и я рядом с ним. Такие повторяющиеся снимки дают острое ощущение хода времени. Взросление в жизни происходит незаметно, а если положишь фотографии в ряд – то видишь: вот маленький ребенок, вот уже чуть старше, вот подросток… И все это в одном и том же месте. А город просто молча наблюдает, как проходит детство.

Что-то в этих фотоснимках притягивает меня. Наверное, ощущение постоянства. Пока снимки повторялись из года в год, казалось, что так будет всегда: я буду приезжать, море будет шуметь, львы на Графской будут стоять на своем месте, а рядом будут близкие люди, которые скажут, где встать и посмотрят в объектив.

Дорога в Крым была не просто поездкой, а целым событием. Вещи уложены, впереди долгий путь, папа за день до поездки смотрит маршрут и обсуждает с мамой во сколько выезжать, а у меня в голове одна мысль: «Мы едем в Крым!». Иногда путь занимал больше суток, но это сильно не утомляло. Наоборот, в поездке была та самая атмосфера путешествия – с ранними выездами, остановками на заправках, перекусами в машине, сном урывками и постоянным вопросом: «А скоро приедем?»

Особенно хорошо я помню паромную переправу из порта Кавказ в порт Крым. Это была самая утомительная и в то же время запоминающаяся часть пути. Перед переправой скапливались огромные, километровые очереди машин. Они стояли плотным потоком, иногда на некоторых частях устраивали отдельные «загоны», парковки для машин. Люди выходили, прогуливались между рядами, общались друг с другом, интересовались, кто куда путь держит. Кто-то едет в Керчь домой, кто-то в Евпаторию на отдых. Были и нервные люди. Кто-то пытался понять, сколько еще ждать; когда придет паром. Для взрослых это казалось тяжелым испытанием, а для меня, ребенка, это казалось странным промежутком: вроде ты уже и на финишной прямой, а Крым тебя еще не пускает.

После долгого ожидания начинается медленное движение: машины одна за одной заезжают на паром, и в этом чувствовалась маленькая победа. Из-за многочасовой очереди само движение вперед уже казалось счастьем. Машины глушат, кто-то остается внизу, чтобы поспать, а кто-то поднимается наверх в залы отдыха. Мы тоже идем туда, родители заказывают себе кофе и что-то на перекус, а я сижу на удобном кресле и смотрю в экран телевизора, на котором постоянно крутили рекламу. Хотя нет, вру, там иногда и показывали фильмы. Но самым интересным на пароме была палуба. Выходишь на нее и смотришь, как ты все дальше от материка и идешь к полуострову.

За переправой начиналась следующая часть пути – уже по самому полуострову, по южному берегу Крыма, еще до появления трассы «Таврида». Дорога ощущалась длинной, извилистой, местами утомительной. Мы ехали через Керчь, и если переправа приходилась на вечер, то иногда останавливались там. А иногда по дороге заезжали в Феодосию.

Наверное, именно из-за этой долгой дороги сам Севастополь всегда воспринимался труднодоступным. Он не возникал внезапно и легко, к нему нужно было ехать, стоять в очередях, переправляться, делать остановки, терпеть усталость. И потому каждый приезд ощущался почти как награда. Может быть, поэтому я так хорошо помню не только сам город, но и все, что ему предшествовало.

День. Севастополь встречает нас светом, триумфальной аркой, которая указывала, что ты уже на месте. Остались считанные километры до конечной точки.

Папа за рулем берет телефон и набирает бабушку, сказать, что мы уже в городе. Когда-то она знала, о том, что мы приедем, а иногда мы могли приехать спонтанно и тем самым сделать бабушке такой «сюрприз».

- Алло, ты на работе? А мы вот в Севастополь приехали, сейчас в квартиру заедем, потом к тебе…

Запоздалое признание в любви

Скажу банальную вещь, которую говорят люди, теряя близких: ничто не вечно. В детстве мы редко об этом задумываемся, потому что кажется, что время не скоротечно. Будто можно еще успеть приехать, поговорить, обнять, погулять, или сказать что-то важное, но только потом (еще же вся жизнь впереди, успеешь). Два года назад я тоже так думала, когда обещала бабушке, что приеду. Как сейчас помню наш последний телефонный разговор:

…

- Так я же уже на журналистику перевелась, сейчас академическую разницу закрою, а практику буду в Севастопольской газете проходить. Тогда и приеду, погуляем с тобой, и я путевой очерк напишу.

- Хорошо Сашуля, ждем тебя…

Я не приехала…

Не написала этот очерк тогда, когда он мог быть не только воспоминанием, но и продолжением живого разговора. Почему это был последний разговор? Летом бабушки не стало. Вместе с этой новостью оборвалось что-то гораздо большее, чем одно невыполненное обещание. Смерть всегда делает прошлое особенно четким. Вдруг вспоминаются интонации, случайные фразы, обещания, сказанные почти между делом. Просто тогда и не думаешь, что все это станет последним. И этот телефонный разговор теперь остался во мне границей между временем, когда еще можно было приехать, и временем, когда остались только память, сожаление и совесть.

Как сильно человеческая натура любит связывать места с родными людьми, событиями. Ты думаешь, что любишь город за его набережные, дворы, пристани, знакомые дороги, но на самом деле любовь к месту часто живет в тех, кто встречает нас там. А после потери даже самые родные улицы начинают звучать иначе.

Наверное, именно поэтому я так долго не могла написать этот текст. Пока он не был написан, мне будто бы удавалось не до конца признать случившееся. Словно можно отодвинуть эту боль и не смотреть ей в лицо. Но память все равно возвращает меня к тому разговору, а совесть к пониманию, что есть вещи, которые не стоит откладывать.

Теперь этот очерк для меня – уже не просто текст о детстве и Севастополе. Это запоздалое признание в любви и просьба о прощении, которую невозможно произнести вслух так, чтобы тебя услышали. Единственное, что мне осталось: запечатлеть Севастополь не только как город детства, а как город памяти.

Бабушка много работала. Я не знаю точно, кем она была, но хорошо помню место, куда мы часто за ней приезжали, – какой-то склад, связанный с колбасой. Извините, меня, еще тогда ребенка, не совсем интересовали должности, компании, я как запомнила, так и связала. Я помню гостинцы, которые бабушка нам передавала – несколько палок очень вкусной колбасы. Тогда это казалось чем-то совершенно естественным, а сейчас вспоминается как еще одно проявление ее заботы.

Когда я говорю, что бабушка много работала, я ничуть не преувеличиваю. Она действительно была трудоголиком. В свои выходные могла приехать на работу, постоянно была на связи, если она не на месте. Всегда ей звонили, со словами: «Теть Тань, что делать?», «Теть Тань, а что тут…» Было видно, что на ней многое держится, что без неё люди терялись, не знали, как поступить. И, наверное, именно поэтому она так долго не могла по-настоящему оторваться от своего дела. Когда здоровье стало подводить, она не бросала работу. Нет, конечно она пыталась выйти на пенсию. И наша семья радовалась за нее: наконец-то она отдохнет, будет курами заниматься, дачей, садом, простыми и спокойными делами, на которые не всегда хватает времени. Однако на пенсии ей стало скучно, и она снова вышла на работу. Но дачей своей продолжала заниматься.

Усадебная улица. Бабушкина дача. Как же я любила туда приезжать. Участок был огромным, казалось, что ему нет конца. Там все было большим и живым. Особенно бабушкин сад – густой и щедрый, будто дышащий самой жизнью. В нем росло все: гранат, яблоки, инжир, груши. Я помню это чувство, когда идёшь по участку и кажется, что попадаешь в какое-то отдельное пространство, закрытое от всего остального мира. Там был свой воздух, свои запахи. Всё вокруг жило, листья шуршали от ветра, на деревьях зрели плоды, земля хранила дневное тепло, где-то стрекотали насекомые, а в воздухе стоял сладковатый запах спелых фруктов. И бабушка среди всего этого выглядела так естественно, будто сама была частью этого сада - его душой, его надежным центром.

Именно на даче она была для меня особенно настоящей. Не в спешке, не в работе, а здесь, среди деревьев, грядок, привычных дел и этого большого участка, который она любила и о котором заботилась. Тогда мне всё это казалось чем-то вечным, но только теперь я понимаю, что именно в таких простых картинах и пряталось счастье.

На этом месте я поставлю точку. Но пока временную. Не хочу тут смешивать уют и тепло бабушкиной дачи с историческим, тоже важным для меня Севастополем. У каждого из этих воспоминаний свой голос и свое право быть рассказанным отдельно. И я обязательно вернусь, чтобы лучше сохранить память о них.

Илл.: Валерий Шматько