Ночной поезд мчался по маршруту «Новороссийск-Пермь», мерно, грозно отстукивая колёсами и врываясь в сумерки желтоглазой мордой. Пассажиры в вагоне №2 были тихие, неразговорчивые, и своим теплом делились только с близкими интимным шёпотом. Женщина заботливо поправила одеяло мужчины на соседней койке, но затем, когда шаг нежных чувств был сделан, улыбка спала с её лица – женщина настороженно огляделась по сторонам, как будто боялась быть пойманной на проявлении любви. Встретившись со мной взглядом, она поспешно отвернулась. На моём лице появилась тень задумчивости.

За окном тянулось чёрное ершистое поле, периодически мелькали деревья с сухими, голыми ветвями, ещё не успевшими покрыться почками. Их ветви-руки простирались к небу, что не смело показать ни одной звезды. Без Луны темно и мрачно, а линия горизонта едва-едва мигала тёмно-зелёным заревом спящего солнца. Юг России славится глубокими, насыщенными звёздными ночами, но сейчас всё было по-другому. Как, впрочем, и во всём мире сейчас всё было по-другому.

Обстановка накаляется с каждым днём, час за часом. Озлобленность, ненависть, эгоизм, аморальность, беспринципность, умерщвление искренних чувств, подмена понятий, информационная война… Продолжать перечисление можно, увы, ещё очень долго. И всё это главные «герои» нынешних событий.

Над Россией сгущаются сумерки, из-за шаткости понятий пропадают путеводные звёзды-ориентиры. Холод в вагоне напоминал мне человеческую отчуждённость, остывшие сердца заблудших. Потерянный, мечущийся взгляд и сквозящее раздражение – вот их одежда. Машинально обвиняя всех и каждого, они таким образом, наверное, силятся отыскать виноватого. Да вот только не всё так просто. Быть может, виноват он, этот искатель виноватого, сам. В том, что озлобился; в том, что перестал любить ближних и всякое живое существо; в том, что забыл про родителей и дом; в том, что проклинал хорошее и привычно приветствовал плохое, потому что оно отражало его пропащую душу; в том, что ежедневно плевал под ноги своему народу и шептал слова ненависти. 

Мать-Родина разве виновата в том, что её дитя обманом выкрали вражеские силы? Заманили конфетой и посадили в чёрный тонированный мерседес. Мать-Родина со стенаниями, с плотно стиснутыми зубами пытается вернуть того, кого некогда грела под своим сердцем. Но ребёнку хорошо питаться иллюзиями и сладкими речами, ведь чужой воспитывать не будет – он, как змей эдемский, погладит по головке и нашипит на ухо о мирских прелестях, пообещает коттеджи, работу, машину, любовь. Потом, разбаловав обманом и окончательно переманив к себе, змей ядовито ухмыльнётся и оставит ребёнка одного, ни с чем. Потому что это приёмный, вражеский детёныш, и своим никогда не будет. Он – пешка на шахматной доске, предназначенная для того, чтобы сломить собственную мать. И только потом ребёнок, быть может, поймёт, что лучше было жить пусть и в хрущёвке, но с родной душой, с семьёй, верными друзьями. Да, такие мысли будут закрадываться ему в голову, но стыд запеленает его истощённое тельце, и он станет вопить о том, что мама сама его бросила. Что предала, что забыла (но так ли это?). Детёныш пустится в хныканье о том, что он не просил быть рождённым. Что якобы нахождение на этом свете его угнетает, хотя мысленно он сжигает на костре не своё существование, а российский паспорт.

На моём столике лежала книга Алексея Толстого – сложная и противоречивая история людских судеб – «Хождение по мукам». Утомлённое воображение начало рисовать на чёрном поле за окном такие же мрачные силуэты конницы. Их шашки одним резким движением вздымались вверх, и сталь загоралась тёмно-зелёным отблеском линии горизонта. Взмыленные кони храпели и вставали на дыбы, люди с искажёнными гримасами падали замертво, и их воинственный огонь в глазах мерк вместе с прервавшейся жизнью. Сколько душ полегло в братоубийственной войне! И прямо на тех землях, по которым мчался мой поезд… «Красные» и «белые» в самых ожесточённых сражениях встречались на территории Кубанской и Ростовской областей, здесь командовал резвыми бойцами опасный Махно, тут, под руководством Деникина, выжидала своего часа Добровольческая армия. Люди Сорокина в поте лица рыли окопы и перезаряжали оружие. В Новочеркасске же, в моём родном городе и точке назначения, формировалось ядро «белого» движения: столица донского казачества кипела жизнедеятельностью, планами, идеями. В Атаманском дворце в 1918 году выстрелил себе в сердце генерал Каледин… Страшное, неспокойное, кровавое время.

Читаю книгу и невольно провожу параллели. Брат на брата, лицом к лицу с хладнокровием и ужасающей решительностью. Сегодня, как и столетие назад, забытые братские узы и попранная общая история народов стали причинами кровопролития.

Не так давно один момент пробрал меня до мурашек. Приведу отрывок:

«Рощин считался хорошим стрелком. Спокойно ведя мушкой на фут впереди дрезины, он выцеливал широкоплечего, рослого, бритого, видимо – командира... “До чего похож на Телегина! — подумалось ему. — Да... это было бы ужасно...”

Рощин выстрелил. У того слетела фуражка, и в это время дрезина нырнула во вторую выемку. Фон Мекке швырнул хлыст. <…>

Вкладывая свежую пачку патронов, Рощин почувствовал, что все еще дрожат руки. Отчего бы? Неужели от одной мысли, что этот человек был так похож на Ивана Телегина? Вздор, – он же в Петрограде...» [1, с.360]

Телегин – законный муж Даши, сестры возлюбленной Вадима Рощина, воевавший на стороне «красных». Рощин со всем остервенением боролся за свою правду, за «белых», но внутри него колыхнулся страх при мысли о том, что он мог целиться в свояка. Чудом Рощин не попал в плоть Ивана Ильича – а это был он, – иначе Даша никогда бы уже не смогла увидеть супруга…

Страница за страницей развивались события, и вот судьба свела Рощина и Телегина вновь. Иван Ильич в подполковничьих погонах в роли большевистского контрразведчика оказался на том же вокзале, что и его свояк:

«Кто-то, с облегчением вздохнув, сел рядом с Вадимом Петровичем, видимо надолго. Садились до этого многие, посидят и уйдут, а этот начал дрожать ногой, ляжкой, — трясся весь диван. Не уходил и не переставал дрожать. Не отнимая руки от глаз, Рощин сказал:

— Послушайте, вы не можете перестать трясти ногой?..

Тот с готовностью ответил:

— Простите, — дурная привычка. — И сидел после этого неподвижно.

Голос его поразил Вадима Петровича: страшно знакомый, связанный с чем-то далеким, с каким-то прекрасным воспоминанием. Рощин, не отнимая руки, сквозь раздвинутые пальцы одним глазом покосился на соседа. Это был Телегин» [1, с. 468].

Счастье и братская любовь – это уже что-то «далёкое», как будто бы даже невозвратимое, как пора тихого и беззаботного детства.

И далее:

«После Кати он был для Рощина самым близким человеком, как брат, как дорогой друг. На нем лежал свет очарования сестер – Даши и Кати... От изумления Вадим Петрович едва не вскрикнул, едва не кинулся к Ивану Ильичу. Но Телегин не открывал глаз, не шевелился. Секунда миновала. Он (Рощин. — В. К.) понял, – перед ним был враг» [там же].

Щелчок в сознании – шестерёнки скрипнули и задвигались в ускоренном режиме, чтобы молниеносно отодвинуть и запрятать вглубь порыв восторга от случайной встречи с близким человеком. Здесь не место для нежностей, здесь друг – враг, любовь – зло, счастье – слабость.

«Нужно было немедленно пойти и доложить коменданту. Два месяца тому назад Рощин не поколебался бы ни на мгновение. Но он прирос к дивану, – не было силы. Да и гадливость будто отхлынула... Иван Ильич, – красный офицер, – вот он, рядом, все тот же – усталый, весь – добрый... Не за деньги же пошел, не для выслуги, – какой вздор! Рассудительный, спокойный человек, пошел потому, что счел это дело правильным... “Так же, как я, как я... Выдать, чтобы через час муж Даши, мой, Катин брат валялся без сапог под забором на мусорной куче..”

Ужасом сжало горло. Рощин весь поджался... Что же делать? Встать, уйти? Но Телегин может узнать его – растеряется, окликнет. Как спасти? 

Неподвижно, точно спящие, сидели Рощин и Иван Ильич близко на дубовом диване. Вокзал опустел в этот час. Сторож закрыл перронные двери. Тогда Телегин проговорил, не открывая глаз.

— Спасибо, Вадим» [1, с. 468-469].

Что-то с грохотом упало – наверное, это сердце ушло в пятки от оброненной фразы, которая окончательно пробила броню революционной жестокости.

«У Рощина отчаянно задрожала рука. Иван Ильич легко поднялся и пошел к выходу на площадь спокойной походкой, не оборачиваясь. Минуту спустя Рощин кинулся вслед за ним. Он обежал кругом вокзальную площадь, где у лотков под белым солнцем, от которого плавился асфальт, под связками копченой рыбы дремали черномазые люди... Сожжены были листочки на деревьях, сожжен весь воздух, напитанный городской пылью.

“Обнять его, только обнять”, — и красные круги зноя плыли у Рощина перед глазами. Телегин провалился как сквозь землю» [1, с. 469].

Скулила побитым щенком, просила израненная душа найти родного человека, прильнуть, успокоить и успокоиться, поблагодарить за всё, простить и проститься… Пробудилась, встрепенулась, быть может, единственно правильная истина – любить. Чувствовать. Понимать. Сострадать.  

Но время не вернуть, и приходится зализывать раны, сворачиваться калачиком в попытках сохранить оставшиеся крупицы тёплых воспоминаний. Как страшно эмоциональное огрубление! И как горько, когда судьба распоряжается иначе, и вместо того, чтобы обнять бывшего товарища, человеку приходится сжимать рукоятку окровавленного ножа. 

По окну вагона забарабанил косой дождь, стирая пыль влагой. Последовали новые размышления. Сколько литров слёз выплакали солдаты, когда у них сдавали нервы, когда они думали или чувствовали, что сил больше не осталось? Всегда держась гранитом, в один момент они не могли безропотно перенести смерть сослуживца, с которым ещё пару часов назад делили скудный ужин. Сколько тонн выплакали матери, жёны, бабушки, дети фронтовиков?.. И не счесть. Бесчисленное количество раз молитва – всякая она бывает, но, на каком бы языке ни была произнесена, смысл один и тот же – звучала из уст надрывающимся полушёпотом, перед свечкой дома или в окопах в разные времена, будь то Отечественная война 1812-го, Гражданская, Великая Отечественная… 

Думать, что войны когда-нибудь прекратятся – утопично. Но отчего же не желать того, чтобы как можно дольше над головой было мирное небо во всём мире? Война на Ближнем Востоке разразилась новым раскатом новостного грома, сотни жизней уже не вернуть. Страдают, гибнут и старики, дети… Господи, помилуй, спаси и сохрани! 

Вместо свистка от тяжёлых дум гудела голова. Поезд свирепо, предупреждающе стучал колёсами: тадам-бадам, тадам-бадам, тадам-бадам... Так тикало мировое время. Взбушевавшиеся чувства напомнили о том, что всем нам в это темное время нужно быть добрее, помнить и чтить близких, Родину, дом, заглянуть внутрь себя. Пришла пора переосмыслить многие вещи. Пока не стало слишком поздно.

Список источников:

1.Хождение по мукам / Алексей Толстой. — Москва: Эксмо, 2024. — 832 с

Иллюстрация