Днем четырнадцатого марта, после библиотеки им. Крупской и короткого отдыха в гостинице, нас везут в Мариуполь.

Другие группы отправляются дальше, в Новоазовск и Харцызск, мы же остаемся в самом городе, в библиотеке имени Г.-Х. Андерсена. Это, кажется, единственная встреча, за которую при распределении мест был небольшой спор: пообщаться с мариупольцами и побывать на обзорной экскурсии хотели многие.

До того, как в сети в начале марта две тысячи двадцать второго года появились первые фотографии разбитых мариупольских окраин, еще казалось, что СВО может обойтись малой кровью и первоначальный план все-таки кое-как сработает, хотя бы отчасти; после — подобной иллюзии уже не было, наверное, ни у кого. Не эвакуированный полумиллионный мегаполис, который штурмуют поквартально, целиком превратившийся в театр военных действий, стал символом трагедии и жестокости войны как таковой: картины катастрофических разрушений, «кварталы Апокалипсиса» навсегда в памяти у тех, кто видел их хотя бы в видеохронике. Есть множество самых разных (и с разных сторон записанных) свидетельств, однофамилец прославленного советского писателя, режиссер Максим Фадеев, снял гениальную документалку «У края бедны», и все же масштаб гуманитарной катастрофы едва возможно осознать.

Прошло почти три года, и сейчас все наоборот: мало что способно так явственно пробудить в скептике оптимизм и веру в силы России, как кадры сегодняшнего Мариуполя. Далеко не все еще восстановлено, (особенно в частном секторе), но узнать город, где порядка восьмидесяти процентов жилого фонда было повреждено или разрушено, практически невозможно. Шрамы войны видны, но если не приглядываться, на большей части моих фотографий — обычные дома, обычные улицы, обычные люди на этих улицах…

Встреча со стороны тоже выглядит обычно. Небольшой зал симпатичной, недавно отремонтированной библиотеки, гостеприимно предложенный хозяевами чай со сладостями. В зале в основном женщины-библиотекари со всего города, но руководитель городского ЛИТО «Моряна» — харизматичный лирик и поэт-маринист Анатолий Николаевич.

 «Знаете, я больше двух сотен стихотворений написал, вот про все то, что было. Друзья говорят: надо собирать книжку, издавать, — понимаю, что они правы, но вот не хочется! Лирики хочется, о жизни, о любви...», — говорит он мне позже, за чаем. Я киваю, отвечаю с приличествующей степенью серьезности: правы друзья, надо собирать и издавать, ведь если вы не напишете, другие за вас напишут. Набегут ловкие писаки наподобие белорусской нобелевской лауреатки с ее «документальными» сочинениями, (которой, в отличие от Александра Фадеева, за ложь, передергивание, манипулирование эмоциями и обслуживание политической конъюнктуры совсем не стыдно), и мало не покажется от их «свидетельств»…

Но мысленно соглашаюсь с собеседником: конечно, нужно о жизни и о любви. Ведь жизнь и любовь, несмотря ни на что, важнее.

Сама я, правда, в качестве «визитки» все-таки читаю один из текстов, за которые меня в поездку и пригласили — небольшую работу двадцать второго года, написанную после штурма города, посвященную всем погибшим с четырнадцатого года мирным жителям; отправной точкой для нее послужил мучительно режущий мой слух глагол «взял» в знаменитом «Письме» Мельникова, на мой взгляд, более лексический уместный в связке с Берлином, чем с русским городом, но об этой предыстории я, конечно, не говорю… Да и вообще, читать откровенно страшно, но не читать — не правильно.

Принимают нормально, хлопают. Из вежливости, или и правда текст оказался уместен? Как знать.

В ходе встречи мариупольцы устало и лаконично подтверждают эпизодами из личной истории правдивость всем известных новостных сюжетов: отсутствие эвакуации, укрытия в подвалах, соседи, убитые снайперами ВСУ при попытках набрать воду, могилы во дворах, тела умерших, завернутые в ковры и выложенные перед подъездами на уцелевших скамейках…

«Я сначала не поняла, когда вышла из подвала — говорит моя собеседница, — тут ведь такое творится, и зачем кто-то вытащил выбивать ковры? Ну, потом-то разглядела уже...»

Чувствуется, что некоторым не первый раз приходится говорить с любопытными приезжими о пережитом, и разговоры эти даются нелегко. В самом деле, это палка о двух концах: иногда нужно выговориться, но постоянное проговаривание травматического опыта ведет к застреванию в нем, да и обо всем ли легко решиться сейчас говорить открыто? Еще не зажили шрамы: бои на фронте продолжаются.

«Но все-таки я хочу сказать, вы представьте, каково это, — вырывается все-таки у Анатолия Николаевича, — Вот после всего, что тут было… Вот двадцать второй год, взяли наконец Азовсталь, а потом их обменяли, и вот теперь кого-то из них, из этих, поймали в Курской области — да у меня просто слов нет!»

В зале много людей в возрасте, которые наверняка помнят события в городе в начале мая две тысячи четырнадцатого года и в День Победы (весьма схожие с разгоном Куликова Поля и сожжением Дома Профсоюзов в Одессе, но, в отличие от последнего, не поднятые на щит российской медийкой). Помнят мариупольский референдум о вхождении в состав ДНР и даже голосовали на нем. Помнят последующий разгром сил ополчения, сентябрьские бои, когда при поддержке «северного ветра» ополченцы заняли соседний Новоазовск, но вынуждены были остановить наступление…

У меня слов тоже нет. Ни слов, ни ответов.

Моя семья в Тульской области некоторое время жила под немецкой оккупацией: через деревню проходили обычные части вермахта, всякое было, но чего-то похожего на ту бессмысленную жестокость к населению в исполнении ВФУ, о которой я неоднократно слышала, в семейной памяти не сохранилось. Были в рассказах даже некоторые забавные моменты — при том, что это был сначала наступающий, а потом отступающий безусловный враг. А тут, вроде бы, армия собственного государства — и вот так… И не эпизодически, а массово. Не страдаю излишней убежденностью в доброте людской, однако в такое поверить нелегко: да просто в голове не укладывается, как вообще подобное может быть. Но воспоминаний иной модальности, которые люди бы решились в неформальной обстановке сейчас озвучить, ВФУ и у моих собеседниц о себе не оставили — разве что, когда разбили магазин, разрешили гражданским тоже брать продукты.

После официальной части встречи подписываю книжки в подарок библиотекам. Одного из сборников немного не хватает: неудобно и досадно до скрежета зубов, знала бы, что потребуется — привезла бы больше… Далека от мысли, что мои сочинения — большая ценность: просто приятная мелочь (и полезная, быть может, для отчетности), но хоть что-то.

Пока пьем чай, общаемся с хозяевами встречи и даем короткие интервью для местного канала, приходит трехцветная пушистая красотка-Муся. Библиотечная кошка тоже пережила городские бои, частично оглохла от взрывов. А теперь — натурщица: на двери — детские рисунки с ее портретами. Как говорится: «ничего более милого вы сегодня не увидите...»

Наш автобус задерживается где-то, потом находится, и с опозданием на полчаса мы все-таки уезжаем смотреть город. С нами прощаются тепло: суют, как детям, вдогонку оставшиеся конфеты — берите, берите с собой, это местного производства, в гостинице потом чаю попьете!

Едем по уже восстановленным и частично восстановленным улицам, проезжаем недалеко от драмтеатра: здание, в подвале которого располагалось одно из самых больших бомбоубежищ, было разрушено авиаударом. Число жертв стало предметом политических спекуляций — оценки сторон и разных источников, в том числе западных, расходятся более чем в сто(!) раз. Спрашиваю девушку-экскурсовода: а что все-таки в городе говорят, действительно в тот день сотни человек погибли под завалами?

 «Точно никто так и не знает».

«Все оживает, сейчас уже очень многое наладилось, — рассказывает она. — И все-таки город, мы все здесь — как оглушенные. До сих пор».

«Оглушенные». Слово довольно точно передает мои собственные ощущения от того, что вижу. Жизнь всегда продолжается, и фасад ее уже отштукатурен, раны заживают, но что внутри? Город не просто оглушен: контужен, и последствия контузий проявляются порой спустя годы. Очень много лет пройдет до того, как здесь действительно станет «как везде».

Спрашиваю: поедем ли у моря?

Кто-то из товарищей отвечает, мол, нет, нам к Азовстали, но экскурсовод успокаивает: «Проедем, вот там порт, и набережную сделали, пляж привели в порядок…»

За окном мелькают разбитые дома частного сектора. Многие владельцы по тем или иным причинам не могут или не хотят заниматься вопросами восстановления, а решить все по своему усмотрению городская администрация не может — чужая собственность.

***

Мне иногда снится один и тот же сон: детали разнятся, но суть остается прежней. Я приезжаю в приморский город по каким-то важным делам (на конференцию, на турнир, на выступления), и вот, наступает последний день, надо собираться обратно, через несколько часов у меня самолет или поезд, и вдруг я понимаю, что за все время так и не дошла до моря: забыла! Просто забыла.

А теперь могу не успеть.

Изумление, досада, обида и злость на себя саму: меня охватывает ураган чувств с липким привкусом кошмара. Пытаюсь все-таки дойти до пляжа, но что-то мешает: ломается машина, перекрывают улицы, на меня нападают, никто из местных не может показать дорогу, отправляют в разные стороны — все, что угодно, но к морю я так и не попадаю, в лучшем случае вижу его издали или вообще не вижу. Бестолково брожу где-то, пытаясь понять, как же все-таки так получилось.

Обычный сон человека, который боится что-то забыть и упустить. Снится он не так часто, потому я редко о нем вспоминаю (разве что в первый день отпуска по традиции стараюсь сразу же дойти туда, куда обязательно хотела попасть: мало ли что).

Но в Мариуполе он неожиданно сбывается, почти буквально. Наш автобус быстро едет вдоль железнодорожных путей, через которые переброшены деревянные мостки. За ними, в паре десятков метров, вижу за полосой прибрежных деревьев верхушки новых спасательных вышек и серо-синее полотно воды, уходящее к горизонту. Но мы едем мимо: к руинам «Азовстали», заводу-символу…

Кстати, символу чего? «Экстракшена» персонажей, объявленных военными преступниками, в Турцию, а затем в Курскую область?

Едем вдоль берега. Я жду, что кто-нибудь из группы заговорит, предложит остановиться неподалеку на пять-десять минут, посмотреть на восстановленную набережную и пляж, но все молчат. Кажется, что и в окна не очень-то смотрят. И я молчу: раз таков план поездки, еле втиснутой в трещащий по швам «тайминг», ну, что ж.

Не могу сказать, что я расстроена: в Приазовье была последний раз не так уж и давно, меньше полугода назад, с другого берега, но удивлена чуть более чем сильно. Отвлеченно думаю, как же мало все-таки знаю тех, с кем меня сводят литературные тропки, и насколько разным может быть у занятых вроде бы одним делом людей ценностный ряд.

А, впрочем, это я уже додумываю: вдруг кто-то молчит о том же, о чем и я, и по тем же причинам.

Для меня, выросшей на романах Саббатини и другой мировой приключенческой классике, море — что-то из разряда высшего, незыблемого, непроходящего: люди, государства, целые эпохи приходят и уходят, но море, его величие и красота — остаются, только там, где прежде спускали на воду легкие деревянные лодки, теперь стоят железные корабли. Столь безусловно-ценным мне видится не только море, а вообще — природа: не сильно погрешу против истины, если признаюсь, что вопреки ноющей спине подниматься на Саур-могилу меня толкало не столько стремление отдать дань уважения павшим, поклонившись Вечному Огню, сколько посмотреть на степи Донецкого кряжа с высоты... Но холмы и красивые равнины есть и на моей малой родине, а моря — нет. Его я увидела сильно после того, как впервые о нем прочитала, влюбилась заочно, и к нему отношение особое…

Мариуполь — город портовый: испокон веков люди селились здесь ради возможности морской торговли, море — его сердце, живое сердце, в отличие от разрушенной Азовстали. И все же — в соответствии с целями нашего пребывания здесь — мы едем мимо: смотреть на руины завода.

Если бы я захотела подобрать лучшую метафору той катастрофы, что произошла на этой земле и продолжает происходить в человеческих головах, едва ли смогла бы это сделать.

Море скрывается за домами. Едем еще минут пять, пересекаем Кальмиус и останавливаемся около одной из бывших заводских проходных, рядом с советским памятником защитникам.

Рассматриваю монумент, развалины за ним. Промышленная громадина, много лет убивавшая экологию, но снабжавшая продукцией множество других производств, «кормившая» город, дававшая людям работу — и такой конец…

Я не только любитель природы, но и фантаст и во многом технократ по убеждениям, так что не могу плохо относиться к заводам, как к опоре современной цивилизации: без них нет кораблей, самолетов, звездолетов и всех тех полезных мелочей, которые позволяют человеку природу наблюдать, изучать и оберегать, развивать философскую мысль и вообще жить лучше и дольше, чем обезьяна в джунглях. Азовсталь жалко: воистину злополучное место… Сколько раз он уже становился причиной трагедии и предательства?

Я мало сомневаюсь, что именно теневые договоренности на стыке большого бизнеса и политики вокруг Азовстали и других предприятий были причиной того, что город не был возвращен ДНР в две тысячи четырнадцатом году. В начале февраля двадцать второго года горожан предало украинское руководство, отрицавшее все слухи о возможном начале спецоперации и не допустившее своевременной и массовой эвакуации населения, в том числе, во избежание остановки производств. Потом были кровопролитные бои за город, после которых столько говорилось о преступлениях нацбатов, столько остроумных (нет) шуток было пошучено про «экстракшен в плен», но в итоге — обмен и триумфальное возвращение из Турции на Украину… Да, не впервые в истории за стяжательство, ошибки и глупость одних расплачиваются другие, ни в чем не повинные люди, но должен же быть предел?

Знаю, что в ПВР и в Донецке, и на «материке» с мариупольскими беженцами часто было тяжело; слышала про изрисованые оскорблениями и нацсимволикой стены и тому подобное. Винить людей сложно — им, мягко говоря, было, с чего озлобиться — да и бестолку: большинство из них в дальнейшем выехали в Европу. Но тем большее уважение вызывают те, кто остался в городе или вернулся в него, кто, несмотря ни на что, считает себя частью России и сохранил любовь к ней и веру в нее.

На заводе имени Ильича уже запустили часть цехов, и в целом промышленный сектор в городе и вокруг него тоже, говорят, восстанавливают: когда-нибудь обломки разберут, разминируют и наверняка построят на месте «Азовстали» новый завод. Может быть, менее внушительный, но более экологичный. И местные подростки-диггеры будут сквозь дырки в заборах лазить на его территорию, пытаясь попасть в легендарные подземелья... Надеюсь, его судьба — и этих, не родившихся еще пацанов и девчонок — будет менее драматична.

Но сейчас тут только мы — группа писателей из Большой России — смотрим на руины, фотографируем и фотографируемся, да девушка-экскурсовод и наш уставший водитель ждут, пока нам надоест.

Я в юности увлекалась туризмом, и обычным, и так называемым «индустриальным», так что «заброшек» повидала некоторое количество. Обычно они, даже небольшие и не имеющие яркого «легендариума», заставляют трепетать какие-то не вполне определенные, но звучные внутренние струны — что-то про мощь человеческую, про историю и время, которые никого не щадят… Но тут не так.

Пытаюсь подобрать образ красивый, величественный, героический — что-нибудь про поверженного стального дракона, чье изувеченное тело теперь распласталось по земле, про «море» камней — и не могу. Вижу только нагромождение бетонных плит и торчащие железки, новенькую опору ЛЭП, трубы вдалеке. Весь пейзаж кажется каким-то недоразумением. Не мертвое тело, но выкидыш цивилизации: неправильно развившийся зародыш, мешанина из фрагментов плоти и сосудов, арматуры костей и колючей проволоки волос…

Прерывают мои умственные искания выскочившие из развалин собаки, громко облаивающие нас: намерения у них явно недобрые, да и по времени пора, так что незамедлительно загружаемся в микроавтобус и уезжаем.

***

Останавливаемся около библиотеки, уже закрытой: нужно подождать другие группы.

Вокруг очень тихо: на фоне воспоминаний о людной и теплой встрече здесь же час назад тишина кажется неестественной. Но все правильно: на двери указано время работы библиотеки — до половины пятого, а сейчас уже намного позже.

 Напротив, через улицу, не восстановленная еще многоэтажка с крупной надписью баллончиком: «Авто не ставить, близко не ходить! Опасно!»

В соседнем с библиотекой подъезде — маленький магазин. Захожу купить зажигалку — моя почти закончилась, да и просто на память… Проверяю, как работает, потом смотрю на рисунок, понимаю, что он мне не нравится (по уму, конечно, надо наоборот), и прошу другую. Продавщица резонно мной недовольна: «Если все так будут делать, газ закончится!», — но зажигалку меняет.

В кои-то веки чувствую радость от того, что меня отчитали в магазине. Во-первых, ощущение знакомое, родное, а то от донбасского гостеприимства уже как-то не по себе; во-вторых, раз «если все так будут…», значит, от недостатка покупателей магазинчик не страдает: люди есть, люди возвращаются в город. Это хорошо.

А все-таки тишина здесь слишком оглушительная, неправильная. Хотя, вот, проезжают мимо несколько машин. Проходят, лишь мельком взглянув на нас, местные жители с продуктами в пластиковых пакетах, следом — прогуливающаяся парочка...

Закуриваю: обычно стараюсь не курить на выездах, да и вообще делать это пореже, но тут «слишком много слишком». Дым экспортных корейских сигарет сразу уносит поднявшимся ветерком: хочется думать, куда-то к морю.

Авось и до Ейска долетит. Азовское море теперь — внутреннее море России.

С тех пор, как почти бросила курить, карманную пепельницу с собой не вожу, но мусорить здесь кажется мне, вопреки сохранившимся следам разрушений, совершенно неуместным, поэтому долго ищу взглядом, куда бы деть окурок. Наконец замечаю урну за углом дома.

Она старая, покосившаяся, ржавая. Перестоявшая войну. Только подойдя, замечаю, что дна у нее нет: проржавело, выпало и пропало куда-то. Мусор: окурки, обертки от мороженого, бумажные стаканчики — высыпается из нее на землю и там и лежит.

На секунду замираю в растерянности: «Зачем?»

Едва ли тут бывает много таких, как мы, посторонних. Те, кто ходит мимо — из магазина, библиотеки, в соседний дом — наверное, знают, что урна «нерабочая», а все равно подходят к ней и бросают свои бычки и фантики. Не швыряют под ноги, где попало, но и не прячут в карман, чтобы выкинуть где-нибудь еще, а упрямо кидают в поломанную урну…

 Такая ерунда едва ли тянет на повод для выводов. Но я стою с бессмысленным выражением лица и с окурком в пальцах, сбитая с толку этой ерундой, и мне видится за ней не просто сила привычки, привитый воспитанием автоматизм, но что-то неизмеримо большее: исконное русское упрямство, желание во что бы то ни стало сохранить нормальный порядок вещей.

«Дна нет», как пишут в интернет-мемах. Его и правда нет, ни под фантиками, ни рядом, никто не знает, куда оно делось: рассыпалось ржавой трухой, убежало, как одеяло, улетело, как простыня, нелепый, но безопасный беспилотник — в общем, совершенно не ясно, где оно теперь. Но это и не важно.

Все равно есть земля.

Глинистая с виду, сухая, покрытая прошлогодней листвой — родная земля. И дальше нее отступать — некуда.

Иллюстрация