Иван Пересветов

Активно наступающую и оформляющуюся парадигму постмодерна необходимо творчески подчинить и впрячь в лихую тройку русской истории.

Рене Декарт, провозгласивший свое пресловутое «мыслю, следовательно, существую», символически объявил, как известно, тем самым начало модерна, Нового времени. Эта парадигма в предельной своей концентрации выражалась, прежде всего, в десакрализации (отказе от всего сакрального), в секуляризации, в предельном и абсолютном индивидуализме, в отказе от всякой метафизики, в опоре исключительно на человеческий ограниченный разум — рацио.

Этот рационализм привёл постепенно к потере всякой онтологии — потере всякого подлинного Бытия.

Конечно, это не вина Декарта. Он — лишь провозвестник, или символически прокричавший петух. Вторым таким, но не менее громогласным петухом явился Ницше, прокричавший о «смерти Бога» в сознании европейского человека.

Идея модерна есть пустота или нечто худшее?

Интересно и точно пишет об отце-основателе модерна — упомянутом Декарте А.Ф. Лосев в своей «Диалектике мифа»:

«Не жалкая салонная болтовня материалистов XVIII века, а, конечно, Декарт есть подлинный основатель философского позитивизма. И вот оказывается, что под этим позитивизмом лежит своя определенная мифология. Декарт начинает свою философию с всеобщего сомнения. Даже относительно Бога он сомневается <...>. И где же он находит опору для своей философии, свое уже несомненное основание? Он находит его в "я", в субъекте, в мышлении, в сознании, в «ego», в «cogito». Почему это так? Почему вещи менее реальны? Почему менее реален Бог, о котором Декарт сам говорит, что это яснейшая и очевиднейшая, простейшая идея? Почему не что-нибудь еще иное? Только потому, что таково его собственное бессознательное вероучение, такова его собственная мифология, такова вообще индивидуалистическая и субъективистическая мифология, лежащая в основе новоевропейской культуры и философии. Декарт – мифолог, несмотря на весь свой рационализм, механизм и позитивизм. Больше того, эти последние его черты только и объяснимы его мифологией; они только и питаются ею» [3].

Очень интересным представляется, на наш взгляд, тот факт, что, по большому счету, любой аргумент апеллирующий к рацио, к сознанию, к «здравом смыслу», к «объективности» материи — которую «ну вот же, можно же пощупать — вот земля, вот дерево» — любой подобный аргумент просто разбивается вдребезги о слова какого-нибудь условного индуса, сидящего у дороги неделями и месяцами в одной набедренной повязке. Его слова звучат так: «всё есть иллюзия, на самом деле нет и не существует ни этой земли, ни деревьев, ни людей, ни их сознания — есть только один Абсолют — все остальное его проявление и лишь коллективная иллюзия». Против этого аргумента бессильны любые материалистские потуги.

Но это, безусловно, не повод нырять в пошлый и даже противный элементарно хорошему вкусу релятивизм.

Аргумент об иллюзии и иллюзорности всего и вся также можно победить только поразив «мечом веры». Веры в то, что все существует — существует Бог, а значит существует и человек. XX век отчётливо продемонстрировал, что «если нет Бога, то нет и человека» (Бердяев) [1]. И, бесспорно, подтвердил знаменитые слова, вложенные Достоевским в уста Ивана Карамазова: «если Бога нет, то все позволено». «Позволено», стало быть, и создавать конвейер по уничтожению человека, чем и занялся XX век.

Человеку на интуитивном или осознанном уровне все отчетливее становится ясно: мы принимаем любую систему, любое учение на веру. Осознанно или бессознательно. Это касается также и системы научной. Другое дело, конечно, существование, например, практической физики, вершащей чисто прагматические открытия. Но что остаётся физике, которая, в конечном итоге, не приводит к метафизике? Только уменьшать подлетное время новой баллистической ракеты.

Новое время закончилось.

Так, вероятно, сегодня новый Декарт — новый провозвестник может сформулировать нечто вроде «кайфую, следовательно, существую». Или, например, «Человек есть нечто, чему следует кайфовать» (по аналогии с утверждением Ницше о «необходимости преодоления человека»). И тем самым он может провозгласить наступающую парадигму постмодерна. Ибо это будет настолько же глубинным её кодом, как «мыслю, значит, существую» для Нового времени.

Мы наблюдаем почти повсеместно экстравагантный поцелуй — слияние модерна, его техники с симуляцией архаики и традиции. Об этом вопиют, например, такие эпизоды в наших новостных лентах: «Танк Т-72 Б3М группировки войск "Днепр" уничтожил украинскую ДРГ, состоявшую из вооруженных арбалетами и луками грузинских наемников» [4].

Мы видим сущностные черты постмодерна: детали и феномены из традиционного общества смешиваются с вещами и символами парадигмы модерна.

Перед нами словно вспыхивает бердяевское «Новое средневековье», пусть даже и не в том виде, в котором он описал этот феномен. Оставим, однако, это название. И вернёмся к нему позже.

Иной яркий пример — подобные идущие друг за другом (что важно и символично) новости: «Киборги начнут появляться в конце 2030-х годов, считает глава РАН; Боец с позывным "Спартанец" вступил под Красноармейском в бой с диверсионной группой ВСУ из 4 человек и лично взял в плен двоих» [2].

Конечно, мы видим каждый день огромное множество подобных эпизодов в нашем информационном поле, и это лишь частность, а в данном случае, это яркие и важные для понимания общей ситуации образы.

Появляются и привлекают внимание общественности и такие феномены, как, например «Атомное Православие». Не будем сейчас вдаваться здесь в подробности и определение этой идеи. Для нас представляет интерес уже само название. Или, например, «Духовный коллайдер» (А. Проханов).

Важно понимать следующее: постмодерн — это не про культуру (вернее, не только про культуру), это не про "постмодернистские" книжки Пелевина и прочее. Постмодерн есть социологическая парадигма, сама идея которой предполагает с момента его наступления — его вездесущесть на этой земле, в нашем временном существовании. То есть постмодерн будет претендовать, по аналогии с наукой, секулярностью и иными феноменами Нового времени, определять человеческое сознание уже всецело вместо модерна. Все человеческое сознание — не только в области культуры, но и в медицине, и в промышленности, и в поведении людей. Какие это может принять формы — иной вопрос.

При этом перед нами, конечно, не стоит задача описать досконально, как будет выглядеть на практике манифестация, реализация этой парадигмы. Также как, вероятно, упомянутый Декарт или Кант едва ли осознавали и едва ли могли представить себе, как будет выглядеть жизнь людей в парадигме модерна — в предельной своей концентрации.. Иначе, быть может, они ужаснулись и разорвали бы все свои тексты, скорее прожевали бы их и проглотили, лишь бы никто не прочел это и не принялся бы под вдохновением от прочитанного возводить Аушвиц (здесь, конечно, осознанно утрированно, однако, кто знает...).

Можно, вероятно, сказать, что постмодерн это чаепитие с плохой бесконечностью. А мы все — его участники. У «Розы мира», увянув, опали лепестки, и кто-то собрал их в чай каркаде, залив густой субстанцией. Когда она заканчивается, он наливает заново, и всякий вкус совсем скоро полностью потеряется.

Продолжая пить этот отвар, мы пребываем под гипнозом постмодерна, также как люди XIX—XX веков пребывали под гипнозом модерна.

Вероятно, этот процесс прекратит только звук Архангельской трубы, от которого чайник не выдержит и лопнет?

Но это, конечно, не значит, что мы не можем самостоятельно, вне зависимости от парадигмы, определять свое поведение, свое мышление. Нужно иметь внутренний источник Бытия. Опираться на Бытие вневременное. И тогда гипноз временного не будет так активно накрывать нас своими галлюцинаторными кислотными миражами, мы сможем развеять его хотя бы для самих себя.

Сегодня доверие научной картине мира, или, вернее сказать, вера в науку становится такой же номинальной вещью, как с приходом модерна номинальной для многих людей стала вера религиозная. Человек все более понимает сущность мифологического характера научной картины мира. Один и тот же человек может одновременно верить, скажем, в теорию струн, в молекулы, и в магию. Быть может, скоро такой тип станет преобладающим. Это симулякр античного атомиста — постмодернистский Демокрит.

Теперь для массового человека, вероятно, все меньшую важность начинает представлять и Истина вообще, и истинность отвлеченных от его успеха и комфорта фактов? Для него куда важнее их оригинальность, «прикольность»?

«Прикольно» — это, вероятно, одно из слов-маркеров постмодерна.

Теперь роль главного познавательного аппарата больше не играет рацио — сухой разум парадигмы модерна уходит куда-то далеко на задворки философии и становится чем-то маргинальным. Тем более не выходит на авансцену такой тонкий и сложный комплекс — синтез разума и сердца, как, например, в парадигме средневековой философии.

Теперь суждения, вероятно, будут выноситься на основании «мнения» вкусовых рецепторов, «желания» желудка, «права» половых желез. Главные критерии оценки вещей в постмодерне — «прикольность, ништяковость, кайфовость».

Одним из ключевых и, вероятно, главных образов парадигмы модерна является концлагерь (по Э. Юнгеру) — логическое, последовательное завершение человеческого умствования, освобожденного от всяких «предрассудков», рациональное и гигиеничное, расчетливое и рассчитанное до мелочей — конвейер убийства человека. Человек, в конце концов, слишком нерационален...

Модерн, по всей видимости, подошел к своему пределу и дал трещину на этапе активного развертывания концентрационных лагерей. Далее научному прогрессу было уже некуда идти... Это, надо полагать, его завершающая точка.

Хорошим образом постмодерна, на наш взгляд, выступает Остров дураков, интересно и убедительно показанный в «Незнайке на луне»: все его жители весело и беззаботно потребляют, не думая о категориях Истины и лжи. И превращаются, в конечном итоге и в скором времени, в животных, как в мифах древнего Рима эпохи упадка. Вероятно, можно сформулировать, что представители парадигмы постмодерна вовсе теряют из своего поля зрения категорию Смысла как таковую, если единственным смыслом становится потребление и удовольствие в разных его формах?

Образ же Бытия вневременного — Эдемский сад.

Свобода человека состоит в возможности выбора между различными вариантами реализации своего собственного бытия.

Если говорить о политическом измерении, то модерн, как известно, имел свои различные вариации в виде либерализма, коммунизма и фашизма — интерпретации специфически понятных идей Французской революции — «свободы, равенства и братства» (одна из объясняющих теорий).

Так, на наш взгляд, и постмодерн может и должен иметь свои версии и варианты. И если на уровне нашего временного здесь-бытия, на уровне культуры и общественной жизни — социальных институтов — если на этом уровне наступление постмодерна неизбежно, то мы можем и должны творчески повлиять на формирование и оформление этой парадигмы. Как альтернативу Острову дураков можно предложить упомянутое Новое средневековье — в качестве русского варианта развертывания постмодерна.

Наша задача (здесь мы имеем в виду всех мыслящих творческих русских людей) состоит в обуздании этой парадигмы — в ее запряжении в лихую тройку русской истории.

Если парадигмы постмодерна нельзя избежать, а мы полагаем, что он ещё в полной мере не наступил (и мы находимся в определенном переходном периоде), то его нужно победить, подчинить. Мы можем и должны попытаться это сделать.

По Бердяеву, «Новым средневековьем» является «ритмическая смена эпох, переход от рационализма новой истории к иррационализму или сверхрационализму средневекового типа» («Новое средневековье», Н. Бердяев) [1].

Философ говорит о том, что средневековье было оболгано представителями конкурирующей парадигмы — Нового времени.

Оно было представлено «темным средневековьем» и «мракобесием». Бердяев отмечает поэтичность, рыцарство, блеск и трубодурство этой «ночной» эпохи человеческой истории. Конечно, возврат к средневековью немыслим и невозможен — философ настаивает именно на том, что это средневековье будет новым!

Мы же при этом не настаиваем именно на средневековье, тем более на средневековье западноевропейского образца. Перед нашим взором есть, например, и Византия. И цветущая сложность русского византизма (К. Леонтьев). Важной и сложной задачей на этом пути является не допустить превращения условного «Нового средневековья» в очередной пустой симулякр. Для этого необходима, в первую очередь, парадигмальная основа — опора на вневременное Бытие — опора не на что-то временное, но на Вечное.

В определенный момент истории модерн, имеющий в своей основе идею постоянного "прогресса" и постоянного отрицания всего и вся, начинает отрицать сам себя — он начинает переходить в иную парадигму.

В ситуации неизбежности наступления постмодерна необходимо не допустить его реализации в форме ризоматичечкого (Делёз, Гваттари), шизо-потребительского, бесполого — гендерно-нейтрального всесмешения и разложения. Необходимо творчески обуздать и волевым образом оформить его.

Люди различных парадигм имеют совершенно и сущностно отличные друг от друга представления о мире и схематично это можно сформулировать так: для человека традиционной парадигмы (куда относится, например, и античность, и средневековье) мир есть творение Божие — это свойственно для креационизма (или, например, мировоззренческий комплекс, где мир рассматривается как проявление Абсолюта — в манифестационизме — пример с индусом приведен выше).

Для человека модерна как правило мир есть только материя (например, результат "большого взрыва"), которую населяют «эволюционировавшие обезьяны», черные дыры и инфузории.

Для человека постмодерна мир есть «прикол» — «мир — только усмешка на устах повешенного» (В. Хлебников).

Примечательно и симптоматично, что у одного из главных постмодернистских философов — у Ж. Делеза важнейшей концептуальной метафорой для объяснения реальности является шизофрения.

Интересную мысль высказывает А. Дугин в своей «Постфилософии» — по его мнению, олицетворением-персонификацией постмодерна выступает героиня «Твин Пикса» Дэвида Линча — Лора Палмер, которая произносит слова «у нас есть все, за исключением всего». Это также одна из сущностных характеристик постмодернистской парадигмы.

Постмодерн — парадигма, где формально есть богатство всех предыдущих культур, возможность потреблять и наслаждаться, пребывать в абсолютно комфорте. Однако здесь отсутствует само подлинное Бытие. Есть лишь всесмешение симулякров и симуляций, полов и гермафродитов. И, надо полагать, в конечном итоге — разложение.

Наша альтернатива — парадигма христианства, поэзии и эстетики, блистательно-рыцарски-мужественного и любовно-женского прекрасного космоса. Парадигма, которая будет основана на вечности.

Повести по верному курсу и задать вектор движения должна будет абсолютная воля к Любви, где под Любовью мы понимаем Бога, вневременное, вечное Бытие, Истину, указанную в Евангелие.

Ключом к нашей альтернативной парадигме должно стать «Люблю, следовательно, существую» —

«Amo, ergo sum».

Использованные источники

1. Бердяев Н.А. Новое Средневековье // Философия творчества, культуры и искусства. М. : Искусство, 1994.

2. Лента новостей Москвы – Главные новости понедельника от 15 сентября 2025, 07:18. URL: https://msknews77.ru/society/2025/09/15/69551.html . (Дата обращения: 05.10.2025).

3. Лосев А. Ф. Диалектика мифа / А. Ф. Лосев // Философия, мифология, культура. – М.,

1991.

4. РИА Новости – Танк группировки "Днепр" уничтожил грузинских наемников. URL: https://ria.ru/20250911/spetsoperatsiya-2041089497.html . (Дата обращения: 05.10.2025).

Иллюстрация предоставлена Иваном Пересветовым