Продолжение исторической повести "Мертвая петля Ткачева"

 Глава 9  

   Полтора месяца Влад являлся в архив, как на работу. С утра и до закрытия переписывал «Воспоминания» Ткачёва, а вечерами выбивал на машинке в пятиэкземплярную закладку скопированный днём текст. Правда, последний лист читался неразборчиво, так что некоторые слова приходилось восстанавливать ручкой. Но это было уже неважно: для себя и так сойдёт.

Два первых экземпляра с краткой аннотацией отправил в московские издания. Один – по месту, в краснодарское. Особые надежды возлагал на Ростов. Позвонил редактору, с которым прежде пересекался по службе, но тот, не проявив интереса,  ограничился короткой фразой: «Присылай – посмотрим».

Через неделю Влад решил перезвонить. Было хмурое ноябрьское утро. Низко над городом, не предвещая ничего хорошего, нависли нимбостратусы – серые слоистые облака. Ветер гонял по двору жухлые листья. Через приоткрытую форточку был слышен их шорох и тревожное чириканье воробьёв, устроивших сходку на голых ветках яблони, в то время как холёный рыжешёрстый  кот замер на крыше припаркованного к яблоне жёлтого «Москвича» и, готовясь учинить им расправу, нервно подёргивал кончиком пушистого хвоста. Будильник на старом родительском буфете показывал начало десятого.

После продолжительного гудка и дежурных приветствий редактор сухо отреагировал:

  – Материал специфический, неактуальный. Вряд ли вызовет интерес у читателей.

   – Да как не вызовет? – вспыхнул Влад. – Это же раритет – мемуары русского генерала о зарождении нашей авиации.

– Посмотри в окно. Девяносто пятый год на дворе, – остудил его пыл собеседник и, как махровому двоечнику, которого житейские познания обошли стороной, растолковал вкратце. –  Генерал-то был белогвардейский, а потом перекрасился. Сейчас такое не приветствуется. Если бы он до конца жизни боролся с советской властью, тогда другое дело. Так что затея твоя бесперспективна.

Возникла небольшая пауза. Воробьи с шумным щебетом слетели с веток. Через три сотни километров, разделявших Ростов с Краснодаром, послышалось прихлёбывание и сладкое причмокивание. Прибытков живо представил, как его старый знакомый, вальяжно развалившись в кресле, закинул ноги на стол и наслаждается кофепитием.

  – Могу посоветовать один вариант – издать книгу за свой счёт, – между делом, с неохотой, будто ему было лень отвлекаться на пустопорожнее, и лишь памятуя о давнем знакомстве, изрёк редактор. – Но это дорого стоит.

   И снова провода принесли смачные «чмок», «хлюп». Продолжать разговор не имело смысла. Не сказав «до свидания», Влад положил трубку. Противно стало.

   – Сынок! Ты мой портсигар не видел? – крикнул из коридора отец и через мгновенье появился в проёме двери. – Ума не приложу, куда я его засунул. А без портсигара никак нельзя – всё дежурство насмарку (отец с группой пенсионеров-энтузиастов охранял дачи – через двое суток на третьи, – поэтому собирался основательно).

   – Я за твоими папиросами с третьего класса не слежу, – буркнул под нос Влад, но Николай Иванович его расслышал.

   – Почему именно с третьего?

   – Запомнилось. Вы с матерью на работе тогда были. Я стащил с твоей полочки одну беломорину и выкурил в форточку. После этого тошно стало – будто в душу нагадили.

   – А сейчас кто нагадил? Кому ты звонил? – поинтересовался отец и с лукавым прищуром взглянул в глаза сыну.

   – Редактору одному. Насчёт мемуаров Ткачёва.

   – Ну и как?

      – Сволочь! В былые времена в друзья набивался, сейчас на бабки раскрутить хочет. Тема, говорит, неактуальная; автор с подмоченной репутацией.

– А ты?

– Бросил трубку.

– Молодец! Стреляного воробья на мякине не проведёшь, – похвалил отец, попутно ощупывая карманы брюк и пиджака на вешалке у двери; и, не желая терять нить разговора, поинтересовался. – Дальше что собираешься делать?

– Не знаю… Подожду ответа из других издательств, а пока, может, напишу очерк о героях нашего времени, – процедил сквозь зубы Влад, скривив рот в ухмылке.

– Да, сынок, ты прав: у каждого времени  свои герои. У нас кумирами были лётчики, – чтобы как-то взбодрить Влада, сказал  Николай Иванович и указал рукой на  приклеенную к дверце буфета цветную фотографию маршала Покрышкина, вырезанную когда-то из «Огонька».– Ты, помнишь, в детстве тоже мечтал о небе. А теперь, вот, всякая  шантрапа в героях. Совсем распоясалась.  Если дачи не охранять, последний гвоздик утащат к чертям собачьим. Хочешь убедиться – поехали со мной на дежурство! Обязательно кого-либо поймаем. И будет тебе материал для очерка.

– Не-ет! Мой старый знакомый не из тех. Он – в «малиновом пиджаке». С золотой цепью на шее, – нехотя отреагировал Влад. – Таких только в барах и ресторанах нужно ловить. Хозяин новой жизни, так сказать. Балом правит.

  – Да-да, – не стал возражать Николай Иванович, чувствуя нерасположенность сына к разговору, и принялся шарить по ящикам буфета, попутно пробормотав: «Куда он запропастился?».

   Но теперь почему-то в движениях старика уже не ощущалось прежней решительности, с которой он начинал поиск портсигара. Голос его потерял силу, обмяк. Видно, было о чём задуматься…

  По приезде из Ростова Влад с головой окунулся вроде бы в интересный проект. Хотел доброе дело сделать, да и, что там греха таить, немного подзаработать. А в остатке – тупик? Как будет дальше жить? Деньги у него закончились. Даже мелочёвку на трамвай «стрелял» из отцовской пенсии…

Мимо в кремовом плаще-разлетайке промелькнула Зоя с полными авоськами в руках. Николай Иванович подошёл к окну, раздвинул полупрозрачные тюлевые занавески, предназначенные вроде бы для уюта, но теперь нагнетавшие сумрак.

 Между тем, промелькнувшая несколько мгновений назад Зоя не исчезла за своей дверью, а, скорее наоборот, будто брызнула светлой краской на холст мрачного осеннего утра.  Она оставила поклажу возле квартиры на табуретке и, проворно орудуя веником, принялась отметать от ступенек прибившиеся туда сухие листья. Гладкошерстый кот (тут как тут после неудавшейся охоты),   мурлыча, выгибал спину и тёрся шелковистой мордашкой о хозяйкины сапожки.

–Ах ты, рыжий угодник, – рассмеялась Зоя, погладила и следом потрепала кота за ушко. – Сейчас, сейчас накормлю тебя.

     От её нежно-шаловливых прикосновений, заботливых рук, ласкового голоса, яблочек щёк на раскрасневшемся миловидном лице повеяло каким-то магнетическим теплом и уютом, который могут создавать и завораживать им только женщины, и  Николай Иванович, поддавшись вдруг нахлынувшему на него чувству, воскликнул:

– Чё ты, сынок, у меня не рыжий?!

Услышав голос соседа, Зоя обернулась к его окну, расплылась в улыбке и помахала рукой. Старик не отреагировал ответным приветствием. Он, словно на что-то обидевшись, резко захлопнул форточку, подошёл к сидящему на диване сыну и, словно боясь быть услышанным во дворе, сдавленным голосом воскликнул:

– Живёшь бобылём, и некому о тебе позаботиться! Посмотри на Зойку, – Николай Иванович кивнул головой в сторону окна. – Хорошая баба, работящая! С утра пораньше на рынок смоталась.

– Ну и что из этого?

– А то! Если сегодня на борщ позовёт, не отказывайся, –  впервые за утро в голосе Николая Ивановича появились назидательные нотки. Сухо, с акцентом на каждое слово он как бы засвидетельствовал. – Иначе мы с тобой от холостяцкой яичницы скоро кудахтать будем.

Влад, не ожидавший такого поворота событий, удивлённым взглядом измерил отца с мыслью: «Что он мелет?». После чего решил покончить с пустопорожними разговорами:

– Ты, бать, не дёргай кота за хвост и не разводи демагогий: то выпроваживаешь Зойку с её борщом, то настоятельно рекомендуешь… Лучше ищи свой портсигар молча, – ледяным тоном заявил он и послал отца в нужном направлении. – Иди, вон, посмотри в «Москвиче»! Может, там вчера оставил!

И это подействовало. Николай Иванович не нашёлся, чем ответить. Невысокого роста, он как-то  сразу ещё уменьшился в размерах, скукожился и, волоча ноги, ретировался во двор.

Вернулся  с портсигаром. На глазах сына набил его папиросами. Молча облачился в своё любимое, с запахом нафталина, драповое пальто, всегда прежде идеально облегавшее его фигуру. Взял балетку (маленький коричневый чемоданчик с потёртыми округлыми боками), укомплектованную на сутки всем необходимым, и по-прежнему молча направился в коридор, неуклюже семеня ногами и не замечая, что расстёгнутые полы чёрного драпа начали путаться в коленях.  

Но на это обратил внимание Влад. Он резко поднялся с дивана, преградил дорогу отцу, положил ему руку на плечо со словами:

– Бать, прости. Не сдержался. Нервы…

Старик отреагировал грустной улыбкой.

– Понимаю, сынок! Я же всё вижу… Не слепой пока…Тоже переживаю, – ответил он и, убирая его руку со своего плеча, в знак примирения предложил. – А может, всё-таки поедешь со мной? Развеешься немножко.

– Нет, я в архиве хочу позаниматься. На переписку Ткачёва с издательством заявку сделал.

– Тогда дай мне рукопись, – попросил Николай Иванович. – Время будет – растоплю на даче камин и…

– Сжечь хочешь?

– Сдрейфил? Рукописи не горят, – уголки глаз отца блеснули «гусиными лапками» морщинок. – Камин, чтобы согреться, а мемуары почитаю. Вдруг и впрямь там ничего интересного, и ты зря осерчал на редактора. А после поговорим ещё.

На том и порешили…

…Первый отзыв на «Воспоминания» пришёл Ткачёву из «Воениздата» весной шестьдесят первого. Выводы редакции были категоричны:

«Рукопись не отражает действительной истории русской авиации, события которой изложены поверхностно, не обобщены. Анализ их отсутствует…

Идеологическая направленность неприемлема для советского читателя…

Несмотря на значительное количество сведений и фактов, ранее не опубликованных, которые при надлежащей обработке могут стать достоянием истории, рукопись в настоящем виде не рекомендована для печати».

Влад читал эти строки и саркастически улыбался. Тогда, в шестидесятые, мемуары не рекомендовали из-за боязни подрыва советской идеологии. Сейчас не хотят печатать, потому что их написал перекрасившийся белогвардейский генерал.

Он силился припомнить реакцию дедушки Славы на письмо из редакции (к тому времени они уже были знакомы), но из детских  впечатлений сохранились лишь мелкие подробности перед поездкой Ткачёва в Москву.

Они встретились во дворе его коммунального дома. Вячеслав Матвеевич возвращался из парикмахерской и только что вынул из почтового ящика вложенные в газету два письма. Под мышкой он прижимал обувную коробку, которую попросил Владика занести в комнату, заодно прихватить оттуда очки.

Вооружившись ими, Ткачёв сел за стол под раскидистой тютиной. Распечатал первое письмо. Владик пристроился рядом и от нечего делать  рассматривал фотографии в «Известиях».

Кружевные тени от листьев тютины игриво колыхались на крышке стола. Тёплый воздух пропах медовым ароматом цветущих в соседних дворах акаций. Было слышно, как за забором дружно жужжали пчёлы.

И вот в какой-то миг среди послеполуденного майского рая появилась Ася. Она спустилась с крыльца и, ещё не доходя до стола, вдруг озабоченно воскликнула:

– Вячеслав Матвеевич, почему у вас такие щёки пунцовые? Ничего не случилось? Давайте давление померяем!

– Случилось, Асенька! Случилось! Я завтра утром в Москву вылетаю, – попытался отшутиться Ткачёв. –  И, представляешь, после этого через два часа буду в столице! Даже трудно подумать: не сон ли это?

– Не сон! Не сон! Вы очень болезненно выглядите, – не поверила шутке Ася. Через пару минут Влад наблюдал, как она грушей тонометра накачивала  манжету на руке Ткачёва. Затем начала медленно стравливать воздух, прижимая стетоскоп к  локтевой ямке, и сосредоточенно наблюдала за стрелкой манометра. Процедуру повторила дважды, после чего строгим голосом объявила:

– Сто девяносто на сто. Это плохая шутка, Вячеслав Матвеевич. Вот таблетка под язык. Вы же знаете, вам стрессы противопоказаны. Я бы не советовала никуда лететь.

– Что ты, Асенька, мне так нельзя. Не время сиднем сидеть и греть бока на солнышке, – не согласился с вердиктом Ткачёв. Следом, как бы стараясь смягчить перед девушкой свою непокорность, мягко обхватил ладонями её кисть и ласково произнёс. –  Спасибо тебе, дорогая, за заботу и внимание, но завтра мне обязательно нужно быть в Москве. Таблеток с собой наберу и полечу.

Трудно сказать, отчего резко подскочило давление у старого генерала: от полученного письма или от ожидания предстоящей поездки? Однако лишь сейчас, читая испачканные временем потускневшие листы, Влад Прибытков начинал понимать, какая нешуточная борьба развернулась тогда при подготовке к печати мемуаров Ткачёва…

Нависшие с рассвета над городом тучи приступили к исполнению своего предназначения ближе к вечеру. Начало накрапывать, когда Влад, выйдя из архива, поспешил к только что подъехавшему трамваю. Успел до отправления заскочить на подножку средней двери и услышал объявление вагоновожатой: «Следующая остановка – «Университет». Голос женщины звучал ровно, спокойно, хотя само название предвещало приближение цунами – массового наплыва студентов.

Надо было срочно подобрать укромный уголок. Все посадочные места были заняты, поэтому Влад решил пройти на заднюю площадку, но несколько замешкался, расплачиваясь с кондуктором за проезд, и вскоре оказался стиснутым в проходе. Неукротимая молодецкая орда оккупировала вагон. Шумный  говор. Смех. Бесшабашная толчея.

Его придавило к мужчине в замшевой шляпе, который, подняв глаза, понимающе улыбнулся и подвинул своё грузное тело к соседке у окна.

– Федь, не толкайся, пожалуйста. У меня голова болит, – недовольно отреагировала женщина, одновременно поправляя и без того ладно сидевшую на ней вязаную шапочку.

– Это спазм сосудов, Оленька, – как бы извиняясь за погоду, ответил мужчина и успокоил. – Дождь пошёл – скоро всё нормализуется.

Вагон сделал остановку напротив депо, перед которым по мокрому асфальту медленно тянулся тремя вереницами поток легковушек, направлявшихся к выезду из города. Безучастно глядя на машины, женщина прижалась лбом к прохладному стеклу. С обратной стороны на него с неба падали мелкие капли, тут же расплющивались и крохотными мазками расползались по всему окну.

Мужчина был не прав – дождь зарядил надолго.

  Иллюстрация