Олег Матвеев

С детства нам памятен образ «честного контрабандиста» Янко из таинственной лермонтовской повести «Тамань». Человек, по описанию Печорина, «среднего роста, в татарской бараньей шапке», который «не боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей», ему «везде дорога, где только ветер дует и море шумит».

Лермонтоведы В. А. Захаров и Л. И. Прокопенко считали, что прототипом Янко для М. Ю. Лермонтова стал офицер Азовского казачьего войска Яков Барахович. Л. И. Прокопенко рассуждал следующим образом: Янко – казак в татарской шапке, Яков Барахович – тоже казак. Янко – контрабандист, Барахович – в прошлом тоже контрабандист. Имена у них похожие. Если выяснится, считал Л. И. Прокопенко, что начало службы Бараховича относится к концу сентября 1837, когда Лермонтов в Тамани стал свидетелем таинственного происшествия с контрабандистами, можно говорить о Бараховиче как прототипе Янко. Следовало найти формулярный список, который дал бы возможность установить начало службы Бараховича в Азовской казачьей флотилии. Однако «поиски в архивах Новочеркасска, Москвы, Тбилиси», по словам исследователей, «ничего утешительного не принесли[1].

Мне удалось разыскать в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА) формулярный список войскового старшины Я. Н. Бараховича, датированный 7 апреля 1843 г. Из него следует, что Яков Никифорович Барахович родился в 1807 г., происходил «из казаков Азовского войска», в чин хорунжего был произведён 17 июля 1838 г., уже в декабре этого года пожалован сотником, в 1841 г. стал есаулом, а в ноябре 1842 г. войсковым старшиной. Имел ордена Св. Владимира 4-й степени с бантом, Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», Св. Станислава 2-йстепени, «и оного же Императорскою короною украшенный»[2]. Я. Н. Барахович «поступил в сформированную по Высочайшему повелению 10 команд Азовского казачьего войска, назначенных для прибрежного крейсерства у Восточного берега Чёрного моря 26 апреля 1837 г.»[3]. Таким образом, к восточным берегам Чёрного моря офицер прибыл только в октябре 1837 г., причём находился в Абхазии (Сухум, укрепление Бомборы, Гагры). Поэтому в сентябре 1837 г. Я. Н. Барахович, тогда ещё малоизвестный зауряд-хорунжий, не мог видеться с М. Ю. Лермонтовым.

В. А. Захаров предположил, что Лермонтов мог только слышать о подвигах Бараховича на Черноморском побережье от своего друга князя Г. Г. Гагарина, который написал портрет казачьего офицера, хранящийся в Русском музее в Санкт-Петербурге. На этом портрете подпись князя Гагарина: «Есаул Барахович, выходец из Турции теперь служит в Азовском казачьем войске». Ниже сделана приписка: «Откусил нос и бороду у контрабандиста у укрепления Навагинского»[4]. Под рисунком стоит странная дата: 13 апреля 1837 г. В свете этого В. А. Захаров развивает следующие аргументы:

1. Смелые, необыкновенные поступки Бараховича, так же, как и «слава» о его контрабандистском прошлом, были «притчей во языцах» у кавказских офицеров, по крайней мере, об этом знал друг Лермонтова князь Г. Г. Гагарин, написавший портрет есаула Бараховича.

2. Как бывший контрабандист, Барахович отлично знал все уловки, хитрости «рыцарей наживы», их излюбленные места, расположение и устройство тайников. Поэтому и добился выдающихся результатов в борьбе с контрабандной торговлей и сделал блестящую офицерскую карьеру.

3. Архивные разыскания позволили установить В. А. Захарову, что Барахович занимался тайной контрабандой, будучи уже офицером Азовского войска.

4. Во время пребывания Лермонтова в Тамани Барахович находился на противоположном берегу в Керчи.

5. Почему слепой мальчик в повести шёл к пристани? Там находился домик, принадлежавший Азовской казачьей флотилии. Значит, Янко не беспокоился о встрече с азовцами. Следовательно, по мысли В. А. Захарова, азовский казак Барахович мог стать прототипом Янко в повести М. Ю. Лермонтова «Тамань»[5].

Представляется, что обнаруженный в РГВИА архивный документ опровергает эту заманчивую версию. Из формулярного списка точно известно, что на службу Я. Н. Барахович в баркасные команды Азовского войска поступил только  26 апреля 1837 г. и находился в это время на Екатеринославщине[6]. Есаулом он стал только 3 июня 1841 г. Поэтому Гагарин мог видеть есаула Бараховича не раньше июня 1841 г., когда азовский офицер уже прославился своей борьбой с черкесскими пиратами и турецкими контрабандистами. В это время Г. Г. Гагарин был действительно прикомандирован к комиссии под начальством барона П. В. Гана, занимавшейся введением нового гражданского устройства в Закавказье, и мог побывать на Черноморском побережье[7].

Но о своей встрече с Бараховичем художник не мог рассказать Лермонтову: 15 июля 1841 г. поэт был убит на дуэли. К тому же повесть «Тамань» была начата Лермонтовым в октябре 1837 г., а в печати появилась в 1839 г. По-видимому, в образе Янко были задействованы какие-то иные, скорее всего художественные решения.

Реальный Яков Барахович предстаёт в источниках, во-первых, как блестящий организатор борьбы с контрабандой и черкесским пиратством, морских десантов на побережье. В записке лейтенанта Черноморского флота Н. Н. Сущева, написанной после 1847 г., отмечалось: «Замечательное лицо этого города (Геленджика. – О. М.) и достойно прославленное своими удалыми ночными вылазками на черкес – есть начальник азовских казаков подполковник Барахович. С необыкновенным счастьем и ловкостью он выходил несколько раз в море на казацких баркасах за контрабандными судами и всегда возвращался с призами»[8].

Азовцы Я. Н. Бараховича вместе с солдатами Отдельного Кавказского корпуса и моряками провели немало стремительных и успешных десантов против горцев. Об одной из таких операций 12 сентября 1842 г. вблизи форта Вельяминовского, в ходе которой были захвачены черкесские батареи и турецкое судно, рассказал сам офицер: «При вылазке моей с десантом на берег отряд разделился на 3 части и двинулся в обход к трём батареям судну; а между тем как Азовские ладьи под командою своих офицеров заняли позицию против самого ущелья. Лай собак, оберегавших бивуак неприятеля, обнаружил ему движение нашего отряда, но сонные турки и черкесы, не ожидая нападения с тыла, открыли сильный огонь ядрами и картечью по нашим ладьям. Ещё неприятель едва успел сделать четыре залпа из своих батарей, как охотники наши открыли батальонный огонь, с быстротою молнии перебежали шанцы, ударили на батареи и судно; неприятель, поражённый быстротою и нечаянностью нападения с тыла, был совершенно рассеян, а мы, овладевши их орудиями, обратили их в собственную свою защиту»[9].

Команды азовских баркасов в 1840–1850-е гг. лишь наполовину состояли из казаков: к каждой лодке прикомандировывались по 16 солдат черноморских линейных батальонов для службы в качестве гребцов[10]. При создании Рионской гребной флотилии азовские казачьи команды пополнялись матросами и «наёмными русскими людьми»[11]. Поэтому успехи Я. Н. Бараховича были связаны не только с казачьими мореходными традициями бывших запорожцев, но и с взаимодействием с кавказскими войсками и Черноморским флотом, опорой на черноморские прибрежные форты, включённостью в единую систему борьбы Российской империи с контрабандной торговлей невольниками и оружием.

В лице черкесских корсаров азовцы Я. Н. Бараховича встретили весьма серьёзного противника. Специально занимавшийся вопросом видный адыговед А. Ю. Чирг отмечает высокий уровень военно-морской культуры и искусства абордажного боя прибрежных адыгов[12].

Действия казачьих баркасов практически свели на нет черкесское пиратство. Последний морской бой описал в своих воспоминаниях Г. И. Филипсон: «Однажды, отправясь на своём баркасе из укр. Навагинского в укр. Святого Духа провожать проходивший оттуда баркас, Барахович увидал против устья реки Вардане черкесскую галеру, отдалившуюся от берега и шедшую, как оказалось, на разбой в Абхазию. Барахович успел стать между берегом и галерою и решился её атаковать. На галере было человек 40 горцев; у Бараховича на двух баркасах было 32 казака, но на носу каждого баркаса было по одному 3-х ф. фальконету. Во время перестрелки казаки заметили другую галеру, шедшую от берега на помощь атакованной. Барахович решился идти на абордаж. Вероятно, последние пушечные выстрелы были удачны на близком расстоянии: у горцев было несколько убитых и раненых, которые стесняли действия других. Галера была взята и потоплена, 21 горец взяты в плен. Это сделано так быстро, что другая галера не успела ещё подойти и, видя гибель своих товарищей, вернулась к берегу. Казаки её преследовали пушечными выстрелами, но не догнали. Это было последнее появление черкесских галер в море. Они были во всех устьях главных речек и сгнили без употребления»[13].

Правда, характеристика генерала Г. И. Филипсона приоткрывает другую сторону портрета предводителя азовцев: «Это был хитрый хохол, умевший лгать без зазрения совести, а подчас разыгрывать роль простака и шута. Я сказал несколько слов о характере этого человека, потому что начав свою карьеру казаком из беглых запорожцев, он в несколько лет дошёл до чина полковника, имел много орденов (портрет его  по сие время в Эрмитаже) и, наконец, умер в своём войске под судом за ябеды и фальшивые доносы»[14]. Видимо, отвага и военно-морское искусство офицера-пограничника, успешно командовавшего азовскими флотилиями, сочетались в нем с распространенными, увы, человеческими пороками, на которые обратил внимание пытливый мемуарист.

Судьба покрывшего свое имя легендами азовского офицера, вероятно могла бы заинтересовать автора «Героя нашего времени», для которого «история души человеческой, хотя бы самой мелкой души», была «едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа». Однако приключения Якова Никифоровича – это, как сказал бы классик, «совсем другая история», которая во всей полноте развернулась после трагической гибели второго поэта России.

Примечания