Н.П. Смирнов

Воспоминания о станице Отрадной и отрадненцах 1920-х - 1930-х гг.

Вначале были обысканы квартиры бывших, более или менее известных богачей, из старых, если так можно сказать, разбогатевших и не убежавших за границу бывших буржуев, разбогатевших казаков во время голода 1921 года, как тогда говорили у «недораскулаченных», и просто у всех жителей, на которых «положил глаз начальник НКВД» – обыскивали на всякий случай, если что интересное будет. Вот так и «мобилизовывали», или просто отбирали, изымали... Это мероприятие, называемое
«мобилизацией внутренних ресурсов», прошло по всей стране, по всем населенным пунктам. Когда «всё было мобилизовано», тогда и открылись магазины «Торгсин». По всей стране, сначала в больших городах, а потом даже в райцентрах. Так что к от- крытию этих «Торгсинов» всё было сделано для того, чтобы не было очередей в эти магазины… Но люди приходили и сдавали кто что мог – не снятые с пальцев кольца, серьги, куски серебра от иконных окладов, единичные случаи чайных или столовых ложек (у кого были припрятаны эти вещи), так как при «мобилизации», которую про- изводили органы НКВД, особо тщательно «мобилизовывалось» столовое серебро, сервизная посуда, чайная и пр., т.е. то, что раньше при свадьбах давалось невестам в приданое. Поэтому, повторяю, несмотря на то, что совсем ещё недавно было страш- ное голодное время – в этот торгсин народ не толпился, несмотря на то, что в нём было всё из продуктов питания и промтоваров.
Так вот, будучи уже на Колыме, на прииске, на тяжелых общих работах, на тачке, в забое, как-то надо мною посмеялся один из нашей бригады такой работяга как и я, голодный и оборванный, некий Слатин. Он в порыве злости мне открылся и сказал:
«Ну, ладно, я убеждённый троцкист, наше дело провалилось, мне дали пять лет, я их отсижу, не боюсь. Но за что тебе дали 8 лет, ведь ты дурак-дураком, пацан ещё. Здесь мне надо сказать, что троцкистов в нашей бригаде было человек 20. И им буквально всем было по приговору не больше как пять лет. Всем до единого… И очень часто на этой почве у в бригаде были большие скандалы и даже драки между «врагами народа» не троцкистами и настоящими троцкистами.
Бригадир в нашей бригаде был Н.В. Булак – он бывший главный инженер судо- строительного завода им. Марти в г. Николаевске – человек большого ума и большой эрудиции, как говорят «с большой головой» – всегда эти скандалы успокаивал, и дра- ки разнимал, и говорил всем вслух: «Всё так – нас они и засудили вместо себя, нам по 10-15 лет (были и по 25 лет), а себе по пять». Этих троцкистов как-то незаметно куда-то затем убрали с прииска, кое-кто из них остался жив после забоя – этого Сла- тина я видел в больнице чуть живого, он уже был полнейшим дистрофиком. Так вот этот Слатин и расшифровал мне слово ТОРГСИН. Так же вот, в очередной раз, когда он надо мною смеялся, он меня спросил:

–    А у вас был магазин такой?
–    Да, был.
–    А ты знаешь, что он собой представлял, что было на вывеске его?.. Нет?.. Не знал? А помнишь, какой голод был перед этим?..

–    Отлично помню.
–    Так вот что это такое: Товарищи, Опомнитесь, Россия Гибнет, Сталин Истребляет Народ. Похоже на правду?..

В то время было очень похоже на правду. И потом я вспомнил, что на вывеске на синем фоне большими буквами желтого цвета было написано только ТОРГСИН, и ни номера магазина, ни его ведомства, как принято писать на магазинных вывесках, – там не было ничего. Расшифровывали в то время это слово так: «Торговля с иностран- цами». Во всяком случае, я не слышал об ином варианте расшифровки этого слова.
Так вот, по поводу этой «мобилизации» ресурсов у меня отложилось в памяти сле- дующее. К нам в дом тоже пришли за этими ресурсами. Ночью, часов в 12, стук в дверь, и входят сам начальник НКВД по нашему району Романов и с ним ещё двое, в форме НКВД. Романов был нашим соседом. Он жил в раскулаченном доме, а рядом был домик нашей бабушки, где мы жили. Забора у нас не было – рядок деревцев, ви- шен и груш, разделяли наши дворы.
При обыске, который делал сам Романов, у нас ничего не было, потому и не нашли, взяли 8 штук полтинников – отец всё хотел себе сделать кавказский пояс с набором – и 4 штуки серебряных чайных ложечки, остатки от приданого матери, они были с монограммой «Д.С.», что значило Дарья Смирнова... Но дело в том, что через месяц или два, я сам видел сына этого Романова (у него было два сынишки тогда, 4 и 5 лет), и в руках у него увидел одну ложечку с «Д.С.» и сказал об этом отцу. Он мне дал по затылку и сказал, чтобы я об этом даже маме ни слова не сказал, что я и сделал. И про- шло много лет – уже в Ростове-на-Дону, где мой отец после реабилитации жил, и мы с ним виделись во время наших магаданских отпусков – он мне как-то сказал: «Вот те- перь я понял, за что и меня Романов посадил», – и припомнил тот случай с ложечками. A теперь еще одно, памятное. Был у нас на прииске парикмахер лагерный – очень гитару любил и просил меня частенько поиграть у него в парикмахерской, что я с охо-
той делал, потому что у него всегда было курево.

Был он из жуликов, и рассказал мне, как он с двумя своими дружками, где-то под Москвой, в то самое время, когда эта «мобилизация» происходила, одевшись в форму НКВД, обчистили десятка два богатых квартир, немало поживились, и все-таки по- пались – получили по 10 лет. Но он тогда сбежал из лагеря, и на Колыму попал и под другой фамилией, по другому делу. Последняя его фамилия была Петров Николай, в Московском уголовном розыске, или МУРе, он известен под кличкой «Барон», како- вым он и попал на Колыму.

Я хочу немного отвлечься от начальной темы этой главы и попутно написать о том, как меня эти вот жулики на прииске «Верхний таёжник», куда я попал сразу из Влади- востокской пересылки, спасли от голодной смерти. Об одном голоде я написал – голод не в неволе.

Вообще это слово я всегда вспоминаю с болью в душе и трепетом, даже со страхом. Ведь всем, наверное, известны страдания, муки людей, перенесших ленинградскую блокаду, все знают, сколько народа умерло в то страшное время во время войны. Нет надобности это всё повторять. Но я должен сказать о том, что людям, не познавшим даже частично этого страшного чувства голода – им никогда не понять настоящей сути его, что длительное время голода может сделать с человеком, во что он может превратиться, кем стать, и каким он будет, пережившим неоднократно и в полную меру, если так можно сказать, это страшное слово голод... Сам я очень трудно, но пе- режил настоящий голод, в полном смысле этого слова, и на протяжении довольно дли- тельного времени. Во время голода зимы 1932 года и весны 1933 года, я только видел голодных людей и опухших с голода детей – это было очень страшно, но сам тогда не был голодным в полном смысле этого слова, потому что жил дома с родителями, по карточкам получали хотя и немного, но настоящей кукурузной муки, и мать, как и все в то время хозяйки, изощрялась, «экспериментировала» как только могла – мешала эту муку с картофельными очистками, крапивой, морковкой мерзлой, также с мёрзлой свёклой, чтобы было больше по количеству, и делала оладьи – это было вместо хлеба, и не только у нас дома, а у большинства жителей в то время. Конечно, мы всегда были
«при аппетите», как тогда модно было говорить, чтобы не сказать, просто с утра до вечера хотелось жрать, но настоящего голода, по существу, я не знал.
В голод 1921 года тоже – наш дом был не полной чашей, но в то время отец дома портняжил, и за работу брал с заказчиков продуктами: мукой, картошкой и прочим питанием. Наша семья, как и большинство жителей Кубани, в то время не голодали. Я уже писал о том, как казаки на голоде 1921 года богатели…

Но вот, начиная со дня ареста 18 ноября 1937 года и до мая 1938 года, я начал с го- лодом знакомиться «вплотную», и познал на своей шкуре, как говорится, собственной персоной, что такое ГОЛОД… Четыре месяца спустя со дня ареста был я в Армавир- ской следственной тюрьме, или знаменитой «тюряге», как её называли все, кто был с ней знаком ранее. Построенная ещё до революции, она была образцом всех тюрем, по рассказам бывалых людей, после знаменитого Иркутского централа – Армавирская тюрьма на втором месте по всем «параметрам», как теперь говорят: по архитектурно- му замыслу, расположению общих камер и камер для одиночек (одиночки в полупод- вальном помещении, общие камеры на всех трёх этажах). Довольно обширный двор, обнесённый служебными постройками как забором, а внутри двора ещё один забор, высокий, за которым и высится сама тюряга в три этажа: закопчённая, мрачная, с ре- шетчатыми окнами, с приделанными снаружи козырьками, чтобы из этих окон было видно одно небо...
Написал же поэт такие стихи, в самом полном смысле относящиеся именно к Ар- мавирской тюрьме:

Как дело измены, как совесть тирана Осенняя ночка темна...
Темней этой ночи встаёт из тумана Видением грозным тюрьма...

Лучше и не скажешь... А порядки в Армавирской тюрьме были самые самые из са- мых-самых... Под словом порядок подразумевается тот тюремный режим, какой «по- ложен по штату», придуманный ещё при царе горохе... Его «хранителями» и хозяева- ми (порядка) были как будто специально рождённые для этой «работы» люди – автома- ты, лишенные самых элементарных качеств человека… Ведь недаром говорится: «Кто не был – тот побудет, а кто был – тот не забудет…» Это очень верно сказано...
Всегда считалось, и в нашем доме тоже, что попасть в тюрьму стыдно, позорно, унизительно, и ещё раз стыдно... Этого чувства я всегда боялся и не мог себе предста- вить того, что я когда-нибудь попаду в тюрьму. Дома нас воспитывали очень строго, по заповедям: не бери чужого, не убий, не обижай слабого, люби животных, будь честными всегда и везде, почитай старших и не ходи на улицу с куском хлеба, да, да, да – очень нам доставалось от матери за то, что мы с куском чего-нибудь съестного появлялись на улице – считалось неприличным…

И вот мне пришлось попасть в тюрьму, которой я боялся как огня... С первых же дней, проведенных без сна – никто не мог спать первые два-три дня – просто от оби- лия впечатлений и переживаний каждого, кто знакомился с тюрьмой впервые; не мог спать и я двое суток. И голода не чувствовалось. Потом захотелось есть… И это «захо- телось кушать» меня не покидало, с нарастающим желанием почти в пропорциональ- ном порядке на протяжении четырех месяцев – до того дня в марте, когда родители меня разыскали, наконец, и мать привезла мне передачу, довольно разнообразную,объемистую и ошеломляюще необходимую и желанную... И не только мне, а боль- шинству арестованных жителей недалеко от Армавира – передачи разрешили тем, кто за эти четыре месяца был «оформлен», как полагается говорить языком тех следовате- лей, которые тогда «оформляли врагов народа», в числе которых оказался и я…

Так вот, получив передачу от матери я внял советам бывалых людей, я не стал сразу много есть, дабы не заболеть объеданием и расстройством желудка после длительно- го тюремного меню, которое было для всех одинаково: рано утром давали по 20 грамм caxaрного песку – это спичечная коробочка. Потом, через полчаса, давали по кружке бывшего кипятка – так называемый «чай» – просто обыкновенная теплая, но кипяче- ная вода. Ещё через полчаса – утренняя пайка хлеба 200 грамм – чёрного, не свежего... Всё, именно и обязательно в том порядке, как я написал – раз навсегда установленном и непоколебимо-незыблемом... Никаких разговоров – так велено!.. До обеда полага- лась прогулка по внутреннему двору корпуса, как называлось само здание тюрьмы. Выпускали на прогулку покамерно, ни в коем случае не допуская малейшего общения арестованных с арестантами других камер. Вообще арестованных содержали в очень строгой изоляции как с внешним миром (с волей), так же и внутри самой тюрьмы – не допускалось абсолютно никакого общения.

Ко времени обеда аппетит был волчий. Приносили миски и «обед»: суп с чечевицей, или пшеном, или гречкой – та самая «баланда», которую пока ещё никто не воспел одой или кантатой, хотя она достойна этого давным-давно!..
Так вот, я сто раз пересчитывал эти самые чечевицы или пшенинки в этом супе, и больше восьми-десяти штучек не находил в пол-литровой массе полутеплой, немного подсоленной воды, цвета жидкого кофе. И к этому супу давали по 200 граммов черного черствейшего хлеба по заведенному «порядку» – сначала давали хлеб, а через полча- са – суп! Никто и никогда при моей памяти ни разу не съедал баланду с хлебом, кото- рый был «употреблён», или по лагерному «схаван», до получения пол-литровой пор- ции баланды. Так надо – и ни разу! – этот порядок нарушен не был. До вечера – опять по 200-граммовой порции черняжки и кружки «цейлонского», опять же так – сначала
«чай», а минут через 20 – хлеб. И вот так на протяжении 4-х месяцев – без единого на- рушения меню, порций и порядка раздачи, именно «порядка»!.. Все как один «жители» камеры и всей тюряги голодны были до последней степени, но дистрофиками ещё пока не были, потому что сидели без движения, если не считать ежедневных прогулок по двору тюрьмы, разумеется, в хорошую погоду. Во время дождей прогулок не давали по гигиеническим соображениям, чтобы в камеру не заносилась грязь ногами.
Надо сказать, что вдобавок к чувству голода, как обязательное «приложение» к нему, была борьба со вшами, которые всех, и без того голодных арестантов, букваль- но заедали! Никакой «борьбы» с ними со стороны тюремного начальства не проводи- лось. Все арестанты сами себе делали соответствующую санобработку при помощи собственных ногтей.

Они – эти обязательные «спутники» всех врагов и не врагов народа – вши, тоже были в числе тех «нормативов», которые считались обязательными для всех тюряг, на- верное, на всей земле. Мы были голодные, как собаки, и вечно копошащиеся в своём грязнейшем белье, заросшие бородами и косматые, как дьяволы – мне до сих пор сока- мерники во сне снятся – вот самое первое впечатление о тюрьме, которое отложилось в моей памяти с самого первого дня, когда я оказался, как говорится, «прямо от мате- риной юбки» в знаменитой Армавирской тюряге…

Кто находился в камере, рассчитанной на 8 человек по норме – и где по факту было 80 человек – я напишу ниже, а пока продолжая разговор о голоде, скажу, что тех пере- дач, полученных почти в одни дни всей тюрьмой – хватило не надолго, так как не все арестанты получили продукты; в тюрьме было чувство солидарности и товарищества по несчастью – все делились своими продуктами с не получившими передач, как говорится – всем понемногу. Почувствовали себя счастливыми дней на 8-10. Кончились домашние продукты, и опять все оказались в тех же «люксовских» условиях, с тем же «порядком» получения нормы котлового довольствия, так многозначительно назы- ваемом тюремным начальством «ежедневного завтрака, обеда и ужина». Из чего они состояли – я уже написал.

Короче, голод тут же дал о себе знать, и снова все стали в камерных разговорах между собой рассуждать на «кулинарную» тему – только о еде, только о пище. Во- обще, ни в лагере, ни в тюрьме не принято рассказывать кто и за что попал в тюрьму или лагерь, никто и никогда не хотел «хвалиться» своим преступлением, обычно от- малчивались или неохотно вкратце отвечали, и то не всегда и не всем. А кто ничего не «совершал», вроде таких «врагов народа», каким был я, тем рассказывать вообще было нечего, и никто ни о чём их не расспрашивал.

Недаром говорится в пословице: «Голодной куме – хлеб на уме». Это очень верно. Голодные месяцами – мы подолгу и подробно рассуждали на тему о пище, вспоминая волю, сожалели, что не обращали внимания на голубей, ворон и воробьев, которых можно было сколько угодно ловить, стрелять, без всяких затрат, делать заготовки на зиму и пр. и т.д. Часами толковали об этом, ещё больше распаляя в себе чувство голода. Так продолжалось и после тюрьмы, на этапах, по пути на Колыму и, находясь уже на прииске, на общих работах, где я, как декабрист, был только что не прикован к тачке, этот голод мне вновь пришлось переживать, но уже в 10 раз мучительнее и больше...

Одно дело сидеть без дела и работы, голодовать и терпеть, физически не работая. Но когда завтрак, обед и ужин надо заработать тяжелым, непосильным физическим тру- дом, – на тачке в забое или в шахте, на лесоповале, – здесь слова не нужны, это надо всё самому перенести, пережить, и даже, если сумеешь, то выжить, остаться живым, не умереть. Вот здесь, в лагере, на общих тяжелых работах, выматывающих, как гово- рят, последние жилы из человека – любому здоровому до лагеря надо не более месяца, чтобы превратиться в настоящего дистрофика, настоящего голодного, истощенного до такой степени, что уже о пище, как таковой, ему в голову мысли не приходят.

Норма выработки очень большая. Надо 6 кубических метров земли-породы накай- лить, насыпать в тачку и перевезти по доскам-трапам к промприбору на расстояние метров в 20–30, а то и больше. Или в лесу надо спилить сосну, или срубить, разделать на 2-х или 3-х метровые баланы, стащить их в одно место и уложить штабелем в 8 кубометров. Зимой, летом, в морозы, в дождь или снег, – каждый день, – беспрерыв- но под конвоем и надзорами разных мастей – давай, давай, давай… работай…, нор- му выполняй, – тогда получишь и завтрак и обед и ужин. Норму не выполнил – полу- чаешь штрафной рацион: вполовину меньше. За этим строго следили и очень строго всё соблюдалось. Не было случая, чтобы зэк, не выполнивший норму, получал рабочее питание – сразу штрафной паёк со всеми вытекающими последствиями. А этими по- следствиями были истощение и дистрофия, так как работать всё равно заставляли, в какой бы степени истощения человек ни был. И когда он «доходил», как говорится, до предела истощения, его называли просто собственным именем – доходягой – и это уже был предел, когда фактически он уже был никому не нужен…