Дужина Н.И.

ВОЩЕВ: «Я ХОЧУ ИСТИНУ ДЛЯ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТИ ТРУДА»

 

«Котлован» начинается с рассказа об увольнении Вощева. Увольнение, несмотря на нехватку рабочих рук, — типичная для первой пятилетки ситуация. «Нарушение трудовой дисциплины» — основная причина увольнения. Случаев «расхлябанности и разгильдяйства» на предприятиях было много, а еще больше — глубокого равнодушия к производству и всему социалистическому строительству. Вопреки сложившемуся представлению о всеобщем трудовом энтузиазме начала 30-х годов дисциплина — серьезная проблема первой пятилетки. «Ослабление трудовой дисциплины» называют «одной из главных причин, задерживающих рост промышленности и всего хозяйства», а борьбу за ее укрепление — основной задачей профорганизаций. Однако профсоюзы, судя по всему, не проявляли должного внимания к вопросам трудовой дисциплины. Это реальное безразличие к социалистическому строительству идеологи страны квалифицируют как проявление «хвостизма» (т. е. жизнь требует повышения производительности труда и укрепления трудовой дисциплины, а профсоюзы, которые этого не учитывают, оказываются «в хвосте требований жизни» и масс). Обвинение профсоюзов в «хвостизме» за равнодушие к нарушениям дисциплины — одно из нареканий в адрес этих органов. Руководство страны призывает профсоюзы укреплять трудовую дисциплину двумя способами: во-первых, «путем культурно-просветительной работы», т. е. разъясняя влияние трудовой дисциплины на производительность труда; во-вторых, «путем репрессивных мер», т. е. увольнения. Вощева, который тоже нарушил трудовую дисциплину («стоял и думал среди производства»), уволили: завком его «механического завода», в соответствии с требованиями жизни и партии («Мы не желаем очутиться в хвосте масс»), проявил внимание к вопросам трудовой дисциплины, но предпочел «репрессивную меру». На что Вощев резонно замечает: «Вы боитесь быть в хвосте <…> и сели на шею» (23).

Пикантность увольнения Вощева заключается прежде всего в том, что он думал как раз о повышении производительности труда («О чем ты думал, товарищ Вощев? <…> Я мог выдумать что-нибудь, вроде счастья, а от душевного смысла улучшилась бы производительность»). Причем думал тоже не случайно, а откликнувшись на призыв партии, обращенный к рабочим массам и к их профессиональным союзам: к рабочим — сознательно участвовать в деле социалистического строительства, а к профсоюзам — повернуться «лицом к производству» (с осени 1929 г. это был новый «лозунг» профсоюзной работы). Данная ситуация требует комментария и воспроизведения определенного социально-политического контекста конца 1929 — начала 1930 г., связанного с ситуацией вокруг профсоюзов и их руководства.

В апреле 1929 г., как мы уже писали, с должности председателя ВЦСПС был снят М. П. Томский. Шел первый год первой пятилетки. По официальной версии, страна успешно выполняла план, увеличивая темпы развития индустрии, а реально жила в ситуации «прорывов» на многих участках социалистического строительства, низкой трудовой дисциплины на предприятиях и равнодушия рабочих к проводимой политике. После снятия Томского все промахи в организации производственного процесса списали на недостатки в работе «старого профсоюзного руководства» (среди которых был и «хвостизм» в вопросах трудовой дисциплины) и несоответствие «старых форм и методов» профсоюзной работы возросшим требованиям жизни. Об этом говорит и Сталин в речи «О правом уклоне в ВКП(б)» на апрельском (1929 г.) пленуме ЦК ВКП(б):

«Мы говорим, что классовые сдвиги в нашей стране диктуют нам новые задачи, требующие систематического снижения себестоимости и укрепления трудовой дисциплины на предприятиях, что проведение этих задач невозможно без коренной перемены всей практики в работе профессиональных союзов. Ат. Томский нам отвечает, что все это — пустяки, что никаких таких новых задач нет у нас, что на самом деле дело идет о том, что большинство ЦК желает „прорабатывать“ его, т. е. т. Томского».

Последующий период в истории страны проходит под знаком критики деятельности этого «старого руководства» и выработки новой тактики профсоюзов по отношению к «рабочей массе» и производственному процессу. Состоявшийся после отставки Томского II пленум ВЦСПС принимает решение о необходимости изменения «темпов работы профсоюзов» и пересмотра «форм и методов» их деятельности. 6 сентября 1929 г. «Правда» публикует письмо ВЦСПС «За поворот профсоюзов лицом к производству. За решительную перестройку форм и методов работы профсоюзов. Ко всем профорганизациям, ко всем членам профсоюзов, ко всем работникам и работницам». «Письмо» профсоюзного руководства в очередной раз называет ошибки в прежней работе профсоюзов: «непонимание новой эпохи, <…> медлительность темпа <…>, бюрократизм и отрыв от масс, крохоборчество и неумение увязать защиту повседневных интересов и нужд рабочих <…> с задачей дальнейшего подъема и социалистического переустройства всего нашего хозяйства». Новую задачу профсоюзов его руководство формулирует так: «Перестройка всех форм и методов работы профорганизаций <…> заключается прежде всего в том, чтобы поставить профсоюзы и все их органы сверху донизу лицом к производству». ВЦСПС предлагает своим организациям быть внимательнее к «творческой, бьющей ключом инициативе масс», к предложениям рабочих и направлять их на конкретное дело, на подъем производства. ВЦСПС продолжает развивать свою «новую» установку: «Нужна решительная борьба с бюрократическим отрывом от масс со стороны профсоюзных органов, профсоюзных работников». Отныне два этих призыва («Лицом к производству» и «Ближе к массам») считаются основными лозунгами перестройки профсоюзной работы. Они наполняют периодические издания, с их позиций критикуют текущую работу профсоюзных деятелей.

Однако по публикациям в периодической печати видно, что для профсоюзных организаций требование перестройки и новизны в работе было очень сложным. Рекомендации III Пленума ВЦСПС (ноябрь 1929 г.) по поводу перестройки профсоюзов не отличались ясностью: «Эту перестройку нельзя подменить изменением форм и методов работы. И в культработе, как во всех областях профработы, речь идет об изменении содержания профработы: лицом к производству, ближе к массам». Задача была не из простых, и никто не знал, что делать, чтобы наполнить профсоюзную работу новым содержанием и при этом повернуться «лицом к производству» и стать «ближе к массам», тем более что действительной новизны в этих «лозунгах» не было.

На «новые лозунги профсоюзной работы» откликнулись два персонажа «Котлована», каждый по-своему: Вощев и председатель окрпрофбюро Пашкин.

У профсоюзного лидера Пашкина готовность отвечать на призыв партии повернуться «лицом к производству» проявилась следующим образом: «Близ начатого котлована Пашкин постоял лицом к земле как ко всякому производству» (34). О том, как Пашкин выполнял другой лозунг профсоюзной работы — «ближе к массам» — будет сказано ниже.

А вот поворот Вощева «лицом к производству» был действительно новым — его идея состояла в том, что изменить отношение людей к труду можно только одним способом: наполнив их жизнь высшим смыслом. В размышлениях Вощева появляется слово «истина». «Я хочу истину для производительности труда», — говорит он. Тему истины исследователи платоновского творчества называют основной в «Котловане». Но она связана уже с философской проблематикой повести, поэтому к вопросу об истине мы обратимся в следующей главе. Уволенный Вощев отправляется в «иной» город — искать работу и тот высший смысл, который дал бы потерявшему жизненный интерес человеку стимул к труду и повысил его производительность.

То, что произошло с главным героем в этом «другом городе», при работе сначала с рукописью, а потом с машинописью Платонов значительно сократил. В результате действие повести развивается так: озабоченный поисками истины Вощев попадает на стройку, где рабочие ему объясняют, что истину выдумать нельзя, до нее можно только доработаться (данное убеждение рабочих было основано, видимо, на положении марксистско-ленинской философии о практике как критерии истины). Поэтому Вощев решает больше не «выдумывать» и не вспоминать истину, а в качестве землекопа познать ее на практике. Подобное развитие сюжета стало возможным после исключения Платоновым большого фрагмента текста, согласно которому Вощев сначала устроился на котлован в качестве профсоюзного культработника. Правка и сокращение в процессе работы ранее написанного — дело для Платонова совершенно обычное. Сам замысел произведения часто рождается прямо под пером писателя. Не всегда Платонов находит ему сразу нужные формы. Он вычеркивает длинные монологи и отдельные эпизоды, с которыми уходят и их участники; корректирует действия оставшихся персонажей. Изменениям подвергается и дописанный до конца текст. Платонов убирает из него все с его точки зрения лишнее. Мотивы, которыми он при этом руководствуется, могут быть разными и не всегда понятными стороннему взгляду. В «Котловане» значительная часть правки пришлась на начало повести, откуда Платонов исключил целые сюжеты, в том числе историю общения Вощева с профуполномоченным и устройства его профсоюзным культработником на стройку. В результате сокращения, о котором сейчас пойдет речь, социально-политические мотивы поведения героя отступают на второй план, на первый же план выходит философская проблематика, к чему, видимо, и стремился Платонов. Однако этот исключенный Платоновым фрагмент дает представление об обшей атмосфере, в которой создавался «Котлован», помогает понять многие оставшиеся в повести детали реального контекста, а для современного читателя не лишен исторического интереса и любопытен. Поэтому кратко воспроизведем и прокомментируем его содержание.

Пришедший в «новый город» и ищущий работу Вощев встречает «профуполномоченного», который его «вербует» на строительство «общего дома» (вербовка — основной способ найма сезонных строительных рабочих в это время; профуполномоченный — освобожденный профсоюзный работник на стройке). Вощев признается, что «стукать ничего не может», но зато может выдумать смысл жизни. Профуполномоченный, отвечающий не только за наличие рабочей силы, но и за повышение производительности труда, живо откликается на предложение Вощева: «А может твой смысл повлиять на выработку труда?» (182). После утвердительного ответа профуполномоченный обещает Вощеву «поговорить в окрпрофбюро насчет необходимости истины для трудящихся, ведь истина, действительно, укрепляет ум и повышает производительность человека» (183). По его совету «Вощев написал заявление в культотдел окрпрофбюро. <…> Вощев просил для себя предоставления труда по отысканию истины путем постоянной мысли» (183). Он преисполнен сознанием ответственности и обещает: «Я устрою человека». Далее Платонов объясняет, почему «заявление Вощева не имело отказа»: «Окрпрофбюро того города <…> заботила культурная скудость тружеников; культработники мучились над улучшением классовой сущности пролетариата, и в такое время было получено заявление Вощева. Уже то, что вопрос о необходимости смысла жизни ставился безработным трудящимся, — было учтено как признак повысившегося культурного уровня. <…> „Мы должны поддерживать всяческие начинания масс“, — сказал заведующий культотделом» (183).

«Культурная скудость тружеников» — действительная проблема руководства страны, постоянно обсуждаемая на страницах периодической печати. То «улучшение культурной сущности пролетариата», которое было доступно культработникам, ограничивалось в основном развитием «физкультурного движения»: «Сейчас, когда все виды культурной переделки рабочих масс приобретают особое значение, вопрос о физкультурном движении ставится по-новому», — пишет журнал «Культурная революция». На физкультуру возлагались большие надежды: оздоровляет труд и быт рабочих, положительно влияет на производительность труда и т. д. и т. п. (в «Котловане» ослабевшему Козлову рабочие тоже советуют «записаться в физкультуру»). Кроме физкультуры рекомендовались и другие способы «вызвать интерес к производству»: конкурсы, беседы на открытом воздухе, соревнования, «переклички», экскурсии, стенгазета, живгазета, радио и др. Но все это «старые формы» профработы с массами, а партия, как мы показали выше, настойчиво требовала новых. Принимая предложение Вощева, культработники «того города» действуют не по собственной инициативе, а строго в согласии с требованиями вышестоящих организаций поддерживать «культурное движение масс», их «культурный рост» и «подъем классовой сознательности»; пересмотреть «содержание культурной работы»; привлекать «к практической работе добровольцев из числа рабочих, интересующихся культработой» и т. п. Готовность культработников поддерживать инициативу Вощева объясняется прежде всего тем, что он-то как раз предлагает внести в культработу «новое содержание».

Зачисленному на культработу Вощеву «дали шестой разряд» и «положили жалованье по 38 рублей в месяц» (184). Эту деталь можно тоже прокомментировать, хотя она и не связана напрямую с содержанием платоновской повести. Прежде всего отметим, что работу Вощева «по отысканию истины» культработники оценили очень низко. Обещанные 38 рублей относили героя к разряду «низкооплачиваемых категорий»: в середине 1929 г. средняя заработная плата по союзу строителей, к которому Вощев теперь принадлежал, составляла 130 руб. 97 коп., при средней заработной плате рабочих 68 руб. 48 коп., административно-технического персонала — 231 руб. 87 коп. и младшего обслуживающего персонала — 45 руб. 71 коп.

В этом эпизоде есть еще одна любопытная деталь — Платонов пишет, что положенные Вощеву 38 рублей соответствовали шестому разряду тарифной сетки. По этому поводу отметим следующее. До конца 1929 г. для оплаты труда рабочих применялась 17-разрядная тарифная сетка. В октябре 1929 г. прошло Всесоюзное тарифное совещание, наметившее реформу тарифной системы, которая началась в конце 1929 г. и должна была завершиться в 1930 г. Суть реформы состояла в упразднении части разрядов, не применявшихся при оплате труда рабочих. Вводимая с конца 1920 г. тарифная сетка была 7-разрядная, и 6-му разряду в ней по союзу строительных рабочих соответствовало, в зависимости от района, 60–65 рублей, а не 38, как у Вощева. Следовательно, Вощев получает разряд по старой системе. И хотя реформу провели, видимо, не в одночасье (среди объявлений о поисках работы, публикуемых периодическими изданиями, в первой половине 1930 г. можно встретить предложения от рабочих 8-го и 9-го разрядов), однако данная деталь должна свидетельствовать о том, что действие повести происходит достаточно близко к началу 1930 г. Знание последних обстоятельств, связанных с оплатой труда главного героя платоновской повести, конечно, мало отражается на понимании основного ее содержания, но дает представление о расслоении советского общества 1929–1930 гг., пренебрежительном, вопреки лицемерным заявлениям, отношении к труду рабочих и в особенности к вопросам культуры.

ДЕРЕВНЯ И КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ

Главным событием «Котлована», стержнем его сюжета и проблематики является строительство «общепролетарского дома». Концентрацией же драматизма повести стали, без сомнения, деревенские сцены. Происходящее в деревне, видимо, дало не только непосредственный толчок к написанию «Котлована», но и дополнительную мотивировку заглавному образу. Именно деревенская часть позволяет довольно точно датировать время действия повести. Восстановим хронологию реальных событий, которые легли в основу этой части сюжета. Главное из них — «ликвидация кулачества как класса», о которой многократно упоминается в «Котловане».

На предложение Насти убить двух мужиков Сафронов отвечает: «Не разрешается, дочка: две личности это не класс <…> Мы же, согласно пленума, обязаны их ликвидировать не меньше как класс» (61–62). Активист объясняет интересующемуся построением плота середняку: «А это для ликвидации класса организуется плот», а затем пишет «рапорт о точном исполнении мероприятия по сплошной коллективизации и о ликвидации, посредством сплава на плоту, кулака как класса» (84). При этом возникает коллизия с запятой, которую активист не ставит после слова «кулака», потому что в соответствующей директиве ее не было — вот несколько упоминаний о политике «ликвидации кулачества как класса» в тексте повести. Ту же самую формулу, заметил М. Золотоносов, Платонов еще и пародирует: «Козлов ликвидировал как чувство свою любовь к одной средней даме» (63). Кроме того, Платонов неоднократно акцентирует ключевое слово данного лозунга: Вощев собирает в свой мешок «вещественные останки» «ликвидированных тружеников», а активист составляет из принесенного «перечень ликвидированного насмерть кулаком как классом пролетариата, согласно имущественно-выморочного остатка» (99); мужики в деревне «ликвидируют весь дышащий живой инвентарь» (86) и др.

Первое из этих упоминаний о политике «ликвидации кулачества» («мы же, согласно пленума, обязаны их ликвидировать не меньше как класс») было прокомментировано выше в связи с характеристикой Сафронова: его ссылка на пленум — это речевой штамп человека, плохо ориентирующегося в событиях политической жизни и равнодушного к ним. На самом деле политика «ликвидации кулачества как класса» провозглашена Сталиным в речи «К вопросам аграрной политики в СССР» на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г.: «От политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества мы перешли к политике ликвидации кулачества как класса». По отношению к «кулачеству» власть, конечно, и раньше не была лояльной, а апрельский и ноябрьский пленумы принимали то или иное решение, декларирующее очередное наступление на «капиталистические элементы деревни» и «чрезвычайные меры против кулачества», но все дело было в ключевом слове политики, которая имела свое название для каждого временного отрезка: ограничение, вытеснение, наступление и, наконец, ликвидация (хотя сам Сталин в статье «К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса», опубликованной 21 января 1930 г. в газете «Красная Звезда», уверяет запутавшееся в словах население, что это одна и та же политика). Хронология же событий после провозглашения Сталиным 27 декабря 1929 г. курса на ликвидацию кулачества такая.

6 Января 1930 г. в «Правде» было опубликовано Постановление ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству», на следующий день воспроизведенное и другими газетами, где первым пунктом значилось: «перейти от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса». 11 января «Правда» вышла с редакционной статьей «Ликвидация кулачества как класса ставится в порядок дня». 21 января «Красная Звезда» напечатала статью Сталина «К вопросу о ликвидации кулачества как класса». При этом самое первое печатное объявление о новой политике (публикация в «Правде» 29 декабря 1929 г. речи Сталина «К вопросам аграрной политики в СССР») в выражении «ликвидация кулачества, как класса» имело запятую, последующие же публикации на эту тему и, вероятно, директивы непосредственным исполнителям были уже без запятой, что и озадачило активиста (на реальную основу его пунктуационных колебаний указал М. Золотоносов). Кампания по «ликвидации кулачества» (конфискация имущества, выселение и переселение в северные и отдаленные районы), как видно из публикаций в прессе, сводок ОГПУ и докладов наркому земледелия Яковлеву Я. А., началась во второй половине января 1930 г., а в некоторых областях даже в феврале (например, в ЦЧО).

Но активист в «Котловане» не просто проводит «линию партии по ликвидации кулачества как класса». В «свежей директиве из области» его работа уже признана «сползанием по правому и левому откосу с отточенной остроты четкой линии»; сам же он за то, что «забежал в левацкое болото правого оппортунизма», назван «врагом партии» и даже понес наказание (суровое — поплатился жизнью), правда, всего лишь от руки Чиклина, нанесшего активисту «карающий удар», но действующего, по словам Жачева, в согласии с линией партии («Твоя рука работает как партия»). Данные события связаны со следующим этапом в ходе «сплошной коллективизации» и «ликвидации кулачества как класса», который тоже имеет свою строгую хронологию.

После того как до руководства страны стали доходить сообщения о перегибах в ходе раскулачивания (раскулачивали середняков и даже бедняков, выселяли часто по личным мотивам, отбирали все до детской пеленки) и коллективизации (записывали в колхозы под угрозой высылки на Соловки, под дулом пистолета, а порой и заочно), а также о массовых крестьянских волнениях, 2 марта 1930 г. Сталин выступил в «Правде» со знаменитой статьей «Головокружение от успехов». А 15 марта было опубликовано «Постановление ЦК ВКП(б) о борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении», в котором было предложено «всем партийным комитетам повести решительную борьбу с этими искривлениями и их носителями», виновных «привлечь к строжайшей ответственности», газете же «„Правда“ — систематически разоблачать искривления партийной линии». Вскоре (3 апреля) появилась в «Правде» и статья Сталина «Ответ товарищам колхозникам» с обвинениями в адрес «опьяненных успехами товарищей», которые «стали незаметно сползать с пути наступления на кулака на путь борьбы с середняком».

Вот что говорят документы о случившемся после публикации постановления ЦК ВКП(б) и очередной статьи Сталина. В «Справке Информационного отдела ОГПУ о перегибах в ходе коллективизации в Московской области по материалам на 19 марта 1930 г.», составленной зам. председателя ОГПУ Ягодой, отмечается растерянность и замешательство среди проводивших коллективизацию «в связи с последними директивами партии о борьбе с административными перегибами и головотяпством». В несколько более поздней «Политсводке секретариата Совнаркома СССР по приему заявлений и жалоб по вопросам сельского хозяйства» от 3 апреля 1930 г. значится: «Имеются уже жалобы местных работников на привлечение их к ответственности за перегибы и искривления при коллективизации». А апрельские и майские сводки говорят о массовом привлечении к судебной и административной ответственности исполнителей партийных решений по коллективизации и раскулачиванию. В «Докладной записке прокурора ленинградской области Кондратьева в обком ВКП(б) С. М. Кирову о перегибах в деревне» от 24 апреля 1930 г. отмечается: «Возбуждено уголовных преследований за перегибы и искривления — 111 дел (по 4 округам)». В сводке НКВД РСФСР «О количестве привлеченных к ответственности за извращения и перегибы в колхозном строительстве», составленной в начале июня 1930 г. (не позднее 6 июня), дана информация уже и об осужденных, число которых по ЦЧО, например, достигло 1201, а по Ленинградской области — 154 человек. При этом в примечании к сводке отмечается, что сведения с мест получены неполные, а среди осужденных есть и приговоренные к расстрелу.

Действия активиста тоже были осуждены (в тех же выражениях, которые содержались в указанном постановлении ЦК и статье Сталина), а сам активист даже понес наказание — строго в соответствии с директивами партии и практикой их исполнения на местах.

На основании реального контекста событий повести можно сделать предположение и о том времени, когда Платонов приступил к работе над «Котлованом» — скорее всего, это произошло не раньше апреля 1930 г. Прочие события деревенской части повести также имеют под собой реальную основу.

Предзнаменованием трагического финала «Котлована» и зловещим прологом к деревенской части является история с гробами, которую Платонов перенес сюда из написанного незадолго киносценария «Машинист». Эти гробы крестьяне приготовили в преддверии коллективизации, спрятали в овраге как свое последнее и самое дорогое имущество, к которому приставили охрану — мужика с желтыми глазами. Гробы нашли строители дома и два из них взяли для Насти — живой цели и смысла своего труда. За гробами приходит на котлован другой мужик, Елисей, требуя их назад со словами: «У нас каждый и живет оттого, что гроб свой имеет: он нам теперь цельное хозяйство!» (61). Появление же гробов Елисей объясняет так: «Мы те гробы по самообложению заготовили» (60).

В этих словах есть ирония, которую не может почувствовать современный читатель. «Самообложение» — вид местного налога и фактически принудительное изымание денежных средств у сельского населения. Собранные «по самообложению» средства должны были идти на «удовлетворение имеющих общественное значение местных культурных и хозяйственных нужд». Считалось, что решение о сборе средств на строительство дорог, школ, больниц, колодцев, кладбищ и прочих объектов общественного значения принимается на общем собрании и по общему согласию жителей данного селения. Размер «самообложения» определялся в процентном отношении к сельхозналогу (который в свою очередь зависел от величины и крепости конкретного крестьянского хозяйства). Поэтому основной тяжестью «самообложение», как и прочие налоги, ложилось на зажиточных крестьян. К собранным «по самообложению» средствам местная власть часто относилась бесхозяйственно и безответственно, что констатируют и периодические издания. Поэтому крестьяне, измученные всякими налогами и поборами, сдавать деньги на «самообложение» не хотели, комментируя свое нежелание так: «Советской власти нужно строить, пусть сама и строит, а мы и так проживем». Однако советская власть процесс по сбору средств (а также по их расходованию) строго контролировала и «на самотек» не отпускала — принятием соответствующих законов, установлением «рекомендуемого» процента отчислений и пр. Таким образом, само слово «самообложение» должно было восприниматься с иронией. Но платоновские крестьяне, заготовившие гробы впрок, сделали это действительно «по самообложению», т. е. на свои кровные деньги и по взаимному согласию, а не на «средства самообложения» (им бы этого никто не позволил). Данный эпизод — один из примеров типичного для Платонова обыгрывания того или иного понятия политического жаргона.

Гробы и осуществляют переход от городской части сюжета к деревенской: вслед за основной партией гробов отправляется в деревню Вощев, за последними двумя уходит и Чиклин. Эти два гроба потребовались для убитых в деревне Сафронова и Козлова. Необходимость отправки туда рабочих Пашкин объясняет так: «Бедняцкий слой деревни печально заскучал по колхозу и нужно туда бросить что-нибудь особенное из рабочего класса, дабы начать классовую борьбу против деревенских пней капитализма» (64).

Сафронов и Козлов, таким образом, оказались в деревне во исполнение решения ноябрьского пленума 1929 г. «направить на укрепление колхозов не менее 25 000 раб. с достаточным организационным и политическим опытом». В начале 1930 г. газеты полны сообщений о подготовке, отправке и «движении рабочих колонн в деревню» в помощь начавшейся «сплошной коллективизации», о «рабочем шефстве над деревней» и т. д.

Пашкин называет крестьян, против которых посланные в деревню особо сознательные рабочие должны вести классовую борьбу, «пнями капитализма». Эти слова представляют собой платоновскую переделку устойчивого фразеологического оборота данного времени — «выкорчевывать корни капитализма»:

«Мы выкорчевываем последние корни капитализма в нашей стране».

«Развертывание коллективного движения в округах сплошной коллективизации является мощным выражением победоносного наступления социализма на капиталистические элементы. Выкорчевываются самые корни капитализма. <…> Бурный и все нарастающий темп колхозного строительства, охватывающий не только селения и районы, но и целые округа, демонстрируя переход по всей линии к выкорчевыванию корней капитализма».

Фразеологизм «выкорчевывать корни капитализма» принадлежал, видимо, самому Сталину и был преобразован из его же более нейтральных речений «вырвать корни капитализма» и «уничтожить корни капитализма». В речи на пленуме МК и МКК 19 октября 1928 г. он заявил:

«Мы свергли капитализм, установили диктатуру пролетариата и развиваем усиленным темпом нашу социалистическую промышленность, смыкая с ней крестьянское хозяйство. Но мы еще не вырвали корней капитализма».

В речи на апрельском (1929 г.) пленуме ЦК ВКП(б) «О правом уклоне в ВКП(б)» Сталин развил свою мысль:

«Можно ли провести в жизнь вытеснение капиталистов и уничтожение корней капитализма без ожесточенной классовой борьбы? Нет, нельзя».

Осенью 1929 г. Сталин говорит уже о «выкорчевывании корней капитализма»: ноябрьский пленум 1929 г. в соответствии с проводимой политикой притеснения крестьян провозглашает курс «на решительную борьбу с кулаком, на выкорчевывание корней капитализма в сельском хозяйстве». Выражение «выкорчевывать корни капитализма» в политическом языке этого времени приживается. Отныне официальные документы, а за ними и средства массовой информации постоянно говорят о необходимости «выкорчевывать корни капитализма», а сам Сталин даже предлагает «выкорчевывать с корнями», например «выкорчевать с корнями все и всякие буржуазные теории». А. Платонов, чуткий к слову и его внутреннему значению, а также с болью воспринимающий все, что происходило в стране, «исправляет» главного специалиста по русскому языку: уж если что-то выкорчевывать, то пни (выкорчевывать корни — очевидная тавтология). Кроме того, он пародирует и идею Сталина о капиталистической опасности со стороны крестьян: если с ними так серьезно борются, то пусть будут хотя бы «пнями», а не «корнями».

Собственно деревенская часть «Котлована» начинается с прихода в деревню Чиклина, который первым делом попадает на «обобществленный двор № 7 колхоза имени Генеральной линии», где живет «активист общественных работ по выполнению государственных постановлений и любых кампаний, проводимых на селе» (67). Этот активист — один из ярких персонажей повести. Он проводит разделение крестьян по классовому составу, «ликвидацию кулачества как класса посредством сплава на плоту», запись в колхоз и т. д. — все действия активиста известны. Активисту посвящено много интересных исследовательских страниц. Однако среди рассуждений об этом персонаже встречаются и неточности. Так, например, М. Геллер пишет: «Партию в колхозе представляет активист»; или даже «активист — обобщенный образ партийного руководителя в колхозе». Ошибочность такого представления раскрывается при знакомстве с документами времени: принимавшие самое активное участие в коллективизации «активисты» не были ни коммунистами, ни комсомольцами, а являли собой третью движущую силу (наряду с коммунистами/комсомольцами и ОГПУ — НКВД) «социалистического преобразования деревни» — «актив бедноты». Впрочем, Платонов говорит об этом открытым текстом: он называет активиста «подручным авангарда» (68) (авангард — это, как известно, партия, которая есть передовой отряд рабочего класса).

Понятие «активист» применительно к общественной жизни нашей страны сначала было достаточно новым и устоялось только к концу 20-х годов. «Политический словарь» 1928 г. под редакцией А. И. Стецкого дает еще такое определение: «Активист — сторонник решительных действий; в некоторых странах (например, в Финляндии) активист то же, что фашист». Но приблизительно с 1929 г. этот термин все прочнее входит и в жизнь нашего народа. С января 1929 г. начинает издаваться журнал «Советский активист», который в первом номере поясняет: «Сплоченная вокруг советов и партии армия работников и составляет наш актив». В конце 1929 — начале 1930 гг., т. е. в период проведения «сплошной коллективизации», понятие «активист» на некоторое время закрепляется за деревенской жизнью. «Активистами» называли именно «подручных авангарда», т. е. ту часть деревенской бедноты, которая активно помогала коммунистам в проведении всех партийных инициатив. В это время и средства массовой информации, и народ «активистов» и «коммунистов», как правило, различают и даже противопоставляют. Например, в одной из статей журнала «Деревенский коммунист» дается такое определение активиста: «не просто бедняк и середняк <…>, а действительно преданный делу социалистической перестройки деревни, непосредственный участник и активный проводник политики партии по построению крупного обобществленного хозяйства, в повседневной работе последовательно борющийся за полную социалистическую переделку крестьянина <…> — такой колхозник является действительным представителем нового типа деревенского актива, актива строителей социалистической деревни».

Пресса находит нужным периодически закреплять в сознании читателей как значение этого относительно нового понятия, так и значительность вклада «активистов» в дело коллективизации и раскулачивания: «Хлебозаготовки, посевную и другие кампании мы успешно провели потому, что на местах партийные организации смогли организовать под своим руководством бедняцко-середняцкие массы, которые принимали активное участие в выполнении директив партии и советской власти. В процессе этой работы на местах образовался актив по разным отраслям работы. <…> Были и такие активисты, которые в период проводимых кампаний не спали, не ели, не считались ни с чем, все время помогая местным партийным ячейкам».

Последнее упомянутое обстоятельство из жизни активистов («не спали, не ели, не считались ни с чем») роднит с ними и платоновского «активиста» («разве он ел или спал вдосталь или любил хоть одну бедняцкую девицу? Он чувствовал себя как в бреду, его сердце еле билось от нагрузки») (107).

То же самое об этой «движущей силе» коллективизации говорят и неофициальные свидетельства времени — письма:

«Коллективизация продолжалась. <…> Коммуниста ни одного в сельсовете не было, не было и комсомольцев, все делали активисты»; «Согласно указанию колхозной газеты, напечатанной от 25/11–30 г. за № 8(12), где прямо говорится, что раскулачивание производится таким образом: актив намечает хозяйства, подлежащие раскулачиванию и вносит свое постановление и передает свое постановление на утверждение пленума сельсовета <…> В действительности дело обстояло таким образом: уполномоченный РИКа совместно с местным активом, без всяких бы то ни было собраний бедняцко-середняцкой массы <…> приступал к раскулачиванию хозяйств <…> и намеченные активом хозяйства выгоняются из домов. <…> Актив раскулачивал пристрастно»; «Появились члены партии, комсомольцы и активисты из бедноты, группами в ночное время, к кулаку заходили во двор, открывали сараи, выводили лошадей»; «Активисты запрещали соседям обогревать выгнанных на улицу людей»; «Сплошная коллективизация. По дворам актив забирал сельхозинвентарь и семена»; «В штабах-комсодах у нас работали коммунисты, комсомольцы, активисты»; «Кто же были эти „активисты“? Голытьба, пьянь, лодыри» и т. д.

Платоновский «активист» водку не пил, но зато «запустел, опух от забот и оброс редкими волосами по толстому лицу, похожему на женскую наружность» (67) и был «до того поганый», что «даже самые незначительные на лицо бабы и девки» не хотели выходить за него замуж (110). Да и причина его активности заключалась не в одной преданности партии, но и в стремлении «хотя бы в перспективе заслужить районный пост» (107).

Остальные детали коллективизации и раскулачивания, равно как и поведения активиста в изображении Платонова, тоже имеют под собой реальную почву. Многие реплики активиста основаны на сталинских цитатах. Остановимся на тех действиях и высказываниях активиста, которые могут вызывать вопросы у современного читателя.

Активист пугает уже записанных в колхоз крестьян тем, что он их «расколхозит»: «А знаете ли вы, что такое расколхозивание? Имейте же в виду, что это вам будет не раскулачивание, когда каждый неимущий рад! Я и неимущего расколхожу!» (72).

И периодические издания конца 1929 г. — начала 1930 г., и отчеты в ЦК областных партийных руководителей, и письма самих крестьян наряду с информацией о коллективизации полны свидетельств об обратном процессе — «чистке колхозов» и изгнании из них некоторых членов. Официальная версия этого мероприятия такая: многие колхозы «засорены» кулаками и являются «лжеколхозами», поэтому и подлежат «чистке». Газеты бьют тревогу о «попытках кулачества пролезть в колхозы» и «взорвать их изнутри». В ответ на это ОГПУ рапортует о массовом исключении из колхозов: «Всего по округу вычищено 1168 хозяйств». Но уже и сами партийные лидеры признают, что многие «товарищи наделали глупостей, когда исключали середняков из колхозов». Крестьянские же свидетельства об этом — самые горькие: некоторых из них сначала загнали в колхоз со всем имуществом, а потом выгнали — уже без имущества:

«В 1930 году отец вступил в колхоз и все сдал: и скотину, и мельницу, и инвентарь. А зимой нас из колхоза вычистили».

Понятно, что таким «расколхозенным» крестьянам было гораздо хуже, чем раскулаченным.

А тех крестьян, которые еще не решились вступать в колхоз, активист агитирует такими словами: «Вы, что ж, опять капитализм сеять собираетесь, или опомнились?» (82). «Сеять капитализм» — это очередная платоновская переделка излюбленных оборотов Сталина, в данном случае — «насаждать колхозы» или даже «пересаживать» их:

«Советская власть правильно учла растущую нужду крестьянства в новом инвентаре, <…> вовремя оказала ему помощь в виде <…> насаждения колхозов»;

«Необходимо еще кроме всего прочего насаждать в деревне крупные социалистические хозяйства в виде совхозов и колхозов»;

«Нельзя насаждать колхозы силой. <…> Нельзя механически пересаживать образцы колхозного строительства в развитых районах в районы неразвитые» и пр.

Платонов пародирует сельскохозяйственную образность в высказываниях вождя: «сеять капитализм» есть некое отрицательное поведение, противоположное положительному — «насаждать колхозы».

Разделение крестьян активист осуществляет на основании «поминальных листков» и им же составленной «классово-расслоечной ведомости», в которой он «метил знаки» своим разноцветным карандашом, применяя то синий, то красный цвет (83). В этой «расслоечной» ведомости активист помечает, кто из крестьян подлежит «на плот», а кто — в колхоз (87). О наличии подобных «списков» у реальных проводников коллективизации и о фактическом разделении деревни говорят документы:

«Главным коньком дубровинских головотяпов при проведении коллективизации было два списка <…> Громогласно заявлялось, что один список для тех, кто идет в колхозы, кто за советскую власть, а другой для тех, кто против колхозов, кто желает выселиться из пределов района на пески»;

«Разделили деревню на два лагеря и открыли полный террор» и др.

Разноцветный карандаш (красный — с одной стороны, синий — с другой) активист завел в подражание Сталину, использовавшему красный и синий цвета такого карандаша для разных по содержанию резолюций.

Ликвидировав кулачество как класс «посредством сплава на плоту» (84) и отрапортовав об этом в район, активист все же не доволен своей деятельностью и выражает свое недовольство в таком внутреннем монологе: «мог бы весь район стравить на коллективизацию, а ты в одном колхозе горюешь; пора уж целыми эшелонами население в социализм отправлять» (101). В последней фразе этого монолога М. Золотоносов и другие исследователи отмечают перекличку с высказыванием Сталина в статье «Год великого перелома»: «Новое и решающее в нынешнем колхозном движении состоит в том, что в колхозы идут крестьяне не отдельными группами, а целыми селами, волостями, районами, даже округами». Свою мысль о росте колхозного движения Сталин повторяет неоднократно: «Крестьяне пошли в колхозы, пошли целыми деревнями, волостями, районами».

Сталинская фразеология во многом формировала язык периодики и через нее — части населения страны. Оборот «не отдельными группами, а целыми селами, волостями, районами» или «целыми деревнями, волостями, районами» тоже стал штампом и породил серию подобных высказываний, например: «Целыми сменами, цехами, заводами вступали рабочие в ряды большевиков». Внешнюю форму этого оборота не оставил без внимания и Платонов: в его повести посетители приходили в пивную «целыми дружными свадьбами». Но фраза «пора уж целыми эшелонами население в социализм отправлять» совершенно другого порядка. Здесь перекличка Платонова с вождем, как часто бывает у него при цитации чужого материала, подчинена другой логике: Платонов не столько воспроизводит структуру и лексику первоисточника, сколько корректирует его реальностью. Построенная на сталинской цитате фраза «пора уж целыми эшелонами население в социализм отправлять» — это итог реального построения социализма на фоне былых идеалов. И слово «эшелон» здесь совершенно не случайное. Именно оно присутствует почти во всех как официальных, так и не официальных сообщениях о высылке раскулаченных крестьян в северные районы:

«Органы ОГПУ обязаны тщательно наблюдать за отбором высылаемых и за проведением раскулачивания. <…> Коменданты сборных пунктов непосредственно связаны с ячейками органов ТО ОГПУ, ведающих составлением эшелонов»; «Перевозка производится целыми эшелонами в составе 44 теплушек»;

«Спецсводка ПП ОГПУ по Северному краю о приеме и размещении ссыльно-кулацких семей, прибывших эшелонами № 401, 501, 302, 103, 104»; «На 26 марта принято из намеченных нам 130 эшелонов по краю 95 эшелонов кулацких семей в количестве 169 901 чел., мужчин 54 447, женщин 51 967 и детей 63 487 чел.»;

«В лагере уже поселены десятки тысяч людей всех возрастов и каждый день прибывают все новые и новые эшелоны»; «Кого вы раскулачиваете? Кого ссылаете? Тех, кто годами трудился своими мозолями в своем хозяйстве, <…> в эшелонах вы убиваете голодной смертью» и т. д.

Слово «эшелон» Платонов употребляет в «Котловане» еще два раза: он называет плот, посредством которого активист «ликвидирует кулачество», «кулацким речным эшелоном». Кроме того, вернувшиеся на котлован строители дают такую характеристику своему прежнему жилищу:

«Завтра надо опять к Пашкину сходить, — сказал Жачев, успокаиваясь в дальнем углу барака, — пускай печку ставит, а то в этом деревянном эшелоне до социализма не доедешь» (113).

Так писатель подводит печальный итог коллективизации и индустриализации как составных частей сталинской политики по построению социализма в СССР. И делает он это с помощью сталинской же цитаты, в которой заменяет слово на то, которое более соответствовало реальности.

Главный герой повести Вощев обращается и к активисту со своим сакраментальным вопросом: «А истина полагается пролетариату?» Ответ активиста с точки зрения реального контекста тоже весьма любопытен: «Пролетариату полагается движение, — произнес справку активист, — а все, что навстречу попадется, то все его: будь там истина, будь кулацкая награбленная кофта, все пойдет в организационный котел, ты ничего не узнаешь» (71).

Убеждение в том, что «пролетариату полагается движение», активист почерпнул из таких устойчивых оборотов времени, как «революционное движение», «рабочее движение», «освободительное движение», «ударное движение», «профдвижение», «физкультурное движение» и, наконец, близкое сердцу активиста «колхозное движение», а также из сталинской манеры сокращать эти обороты до ключевого слова, например:

«Теория преклонения перед стихийностью решительно против революционного характера рабочего движения, она против того, чтобы движение направлялось по линии борьбы против основ капитализма, — она за то, чтобы движение шло исключительно по линии „выполнимых“, „приемлемых“ для капитализма требований <…> Она за то, чтобы партия вела за собой движение, — она за то, чтобы сознательные элементы движения не мешали движению идти своим путем»;

«Иногда спрашивают, нельзя ли замедлить темпы, придержать движение. Нет, нельзя, товарищи»^[.

Возможно, активист был знаком и с положением диалектического материализма о том, что «мир есть движущаяся материя или: мир есть материальное движение». Фразеологические штампы, построенные на идее движения (кроме вышеназванных, приведем, например, такой оборот: «Идеи Ленина двигают массами»), тесно связаны и с идеологемой «движение к социализму», которая питала и сталинскую программу темпов первой пятилетки. Мысль о неуклонном движении пролетариата к социализму Платонов корректирует печальной реальностью: «а все, что навстречу попадется, то все его: будь там истина, будь кулацкая награбленная кофта, все пойдет в организационный котел, ты ничего не узнаешь». Факты хищения кулацкого имущества во время раскулачивания (этой формы «колхозного движения» и разновидности «революционного движения») хорошо известны, поэтому мы не будем приводить их документального подтверждения.

Требует комментария и последняя директива, полученная активистом из области и ставшая ему приговором, приведенным в исполнение Жачевым. В этой директиве «отмечались маложелательные явления перегибщины, забеговщества, переусердщины и всякого сползания по правому и левому откосу с отточенной остроты четкой линии» (106). Как мы писали выше, подобные директивы появились после статьи Сталина «Головокружение от успехов» (2 марта 1930 г.); публикации в «Правде» «Постановления ЦК ВКП(б) о борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении» (15 марта 1930 г.), в котором было предложено «всем партийным комитетам повести решительную борьбу с этими искривлениями и их носителями», а виновных «привлечь к строжайшей ответственности»; и статьи Сталина «Ответ товарищам колхозникам» (3 апреля) с обвинениями в адрес «опьяненных успехами товарищей», которые «стали незаметно сползать с пути наступления на кулака на путь борьбы с середняком». Язык этих документов и обыгран в той директиве, которую получает активист, допустивший «сползание по правому и левому откосу с отточенной остроты четкой линии». Другие положения данной директивы тоже могут быть прокомментированы сталинскими выступлениями и реальным контекстом 1930 г. Так, например, директива предлагала «обнаружить выпуклую бдительность актива в сторону среднего мужика: раз он попер в колхозы, то не является ли этот генеральный факт таинственным умыслом, исполняемым по наущению подкулацких масс, — дескать, войдем в колхозы всей бушующей пучиной и размоем берега руководства» (106).

В речи на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г. «К вопросам аграрной политики в СССР» Сталин тоже предлагал обратить внимание на середняка:

«Характерная черта нынешнего колхозного движения состоит в том, что в колхозы вступают не только отдельные группы бедноты, как это было до сих пор, но в колхозы пошел в своей массе и середняк. Это значит, что колхозное движение превратилось из движения отдельных групп и прослоек трудящихся крестьян в движение миллионов и миллионов основных масс крестьянства».

Что означает разница в интерпретации сего факта — «в колхозы попер середняк» (Сталин: «колхозное движение превратилось <…> в движение миллионов и миллионов основных крестьянских масс»; Платонов: «таинственный умысел, исполняемый по наущению подкулацких масс, — дескать, войдем в колхозы всей бушующей пучиной и размоем берега руководства»)? В это время (конец 1929 г. — начало 1930 г.) в печати, как мы писали выше, появляется масса публикаций на тему «кулаки в колхозе», в которых разоблачались «попытки кулачества пролезть в колхозы» (продают свое имущество, чтобы сойти за бедняков) и «взорвать их изнутри». Это явление расценивается как проявление «классовой борьбы в колхозах». В рамках очередной идеологической установки проходит «чистка колхозов», в ходе которой «вычищаются» в основном середняки, так как «кулаков» просто не было. Как свидетельствуют письма «раскулаченных» крестьян, «кулаков» вообще было мало; большинство же «раскулаченных», равно как и «вычищенных» из колхозов, были середняками. Платонов и восстанавливает их в статусе, тоже прибегая к сталинской цитате.

Последняя в жизни активиста директива осуждала его за то, что он ищет чего-то «после колхоза и коммуны более высшего и более светлого, дабы немедленно двинуть туда местные бедняцко-середняцкие массы» и что «просит прислать ему примерный устав такой организации» (107).

В объяснение этого фрагмента следует сказать, что «примерных уставов» рекомендуемых крестьянам «организаций» было разработано два. Первый опубликован 6 февраля, в самый разгар коллективизации. Этот устав, на основании которого сначала и создавались колхозы, а также обобществлялось все имущество крестьян, включая постройки, мелкий скот и пр., давал установку на коммуну. Когда же до руководства страны стали доходить сведения о массовых выступлениях крестьян, доведенных до отчаяния прежде всего потерей своего имущества, власть принимает решение в срочном порядке выработать новый устав колхозов, теперь уже на основе сельхозартели. Этот новый «Примерный Устав сельхозартели» был опубликован 2 марта вместе со статьей Сталина «Головокружение от успехов». Все страсти вокруг устава возникают после этой публикации. «Активисты» возмущены и говорят о вредительстве, у крестьян же появляется надежда. Устав от 6 февраля называют «старым», а от 2 марта — «новым»:

«На основе старого устава в еросе обобществили: постройки, лошадей, коров, свиней, овец, кур, гусей и проч. <…> Я выступил с предложением: форсировать директиву ЦК и новый устав (имею в виду статью тов. Сталина). <…> Держаться за хвост коровы в то время, когда из-под ног будет ускользать коллективная почва, по меньшей мере непонимание целевой установки нового устава и директивы ЦК»; «Колхозы росли, как грибы, и местные и районные работники хватались за голову, которая у них кружилась от успеха. <…> И вот статья т. Сталина и устав, в котором ряд изменений и дополнений. Газету пытались спрятать (Шиш. Дубр. с/с)». Крестьянам, которые на собрании цитировали новый устав, грозили: «Кулацкие подпевалы, взять на карандаш»; «Мужики села Каменки просят, чтобы собрали собрание и зачитали новый устав».

Но платоновский активист верит в партию и в ее возможности найти что-то еще «более высшее и более светлое» после колхоза и коммуны, ждет от нее новых решений и устава такой организации.

Помощь в коллективизации активисту оказывает самый необычный герой платоновской повести — медведь-молотобоец, или Миша Медведев. Реальную основу этого сказочно-сюрреалистического образа отмечали исследователи платоновского творчества: в одной из кузниц Ямской слободы Воронежа работал молотобойцем медведь.

На политические аллюзии, которые содержатся в образе этого врага мужиков и в его кузнечном ремесле, указывает М. Золотоносов: кузнец в мифологии наделен функцией демиурга; Сталин, «металлическая» фамилия которого способствует отождествлению вождя с кузнецом, тоже претендовал на творчество нового мира. В связи с этим не исключено, что какой-то политический подтекст имеет и описание батрацкого прошлого медведя: «в старинные года» он «корчевал пни» на угодьях мужика, которому теперь отомстил; мужик же этот «давал ему пищу только вечером — что оставалось от свиней, а свиньи ложились в корыто и съедали медвежью порцию во сне» (92). Выше мы писали, как Платонов заменяет «корни» на «пни» в сталинском выражении «выкорчевывать корни» — былое занятие молотобойца тоже перекликается со сталинским выражением. Ужин же со свиньями, которые объедали будущего молотобойца, напоминает евангельскую историю блудного сына. Но возможно, что эти дополнительные детали, на которые мы указали, и не имеют большого значения; во всяком случае оно не очевидно.

Однако какие-то реальные источники, кроме работающего в Ямской слободе медведя, у образа платоновского героя, возможно, были — просто таковы законы поэтики Платонова. Наверняка тут утверждать ничего нельзя, можно только строить предположения. Например, такие. Немаловажную роль в «ликвидации кулачества» играли «органы безопасности». Как известно, в конце 1929 г. — начале 1930 г. (когда и происходит накопление материала к «Котловану») Платонов жил и работал в Ленинграде. Начальником ГПУ — УНКВД по Ленинграду и области в 1929–1934 гг. был Медведь (Медведев) Филипп Демьянович. Возможно, какие-то его действия и личные качества тоже проявились в образе платоновского героя? Может быть, это были как раз те человеческие черты, которые отмечали в медведе исследователи платоновского творчества: любовь к водке и дисциплине?

Почти все рассмотренные нами коллизии и эпизоды деревенской части «Котлована» связаны с творцами и исполнителями сталинской политики по «социалистическому преобразованию деревни». Однако эмоциональным центром и вершиной трагизма в платоновской повести являются прежде всего судьбы крестьян. Многие обстоятельства коллективизации и раскулачивания известны и по другим литературным источникам. Но уникальность «Котлована» состоит именно в оценке случившегося с крестьянством в процессе этого «преобразования»: Платонов изображает трагедию крестьянства как прижизненную смерть души.

Тема смерти задана уже в сцене прихода Елисея на котлован — за спрятанными в овраге гробами. Как мы отмечали выше, ситуацию заготовки гробов впрок Платонов полностью переносит из киносценария «Машинист». Для понимания этого зловещего символа обратимся к рукописи либретто киносценария, опубликованного в сборнике материалов творческой истории «Котлована».

В «Машинисте» тоже две части, городская и деревенская. Действие деревенской части, как и в «Котловане», происходит в «Колхозе имени Генеральной Линии». Организацией колхоза в «Машинисте» также занимается Активист (только здесь Платонов пишет его кличку с большой буквы). По сюжету киносценария гробы мужики сначала делают, затем готовые волокут во дворы, «ставят их в глушь бурьяна и ложатся в них» (313). То состояние, которое загоняет живых крестьян в гробы, Платонов передает через образ Середняка, белые глаза которого «равнодушны и почти мертвы» (313), руки — «бездушные» (315) и весь он «омертвевший» (317): это внутреннее опустошение и омертвение. Из рукописи киносценария Платонов вычеркивает такой характерный диалог Активиста с Середняком:

«Активист наблюдает сонное копание мужика.

„Ты что там как мертвый? Где у тебя душа — психология?“.

Середняк:

„Ты ее у меня всю организовал“» (354).

Справа от этого диалога Платонов рисует линию и пишет: «без души». Таким образом, гробы становятся метафорой смерти души и превращения человека в «живой труп». Чем вызвана эта смерть, по тексту «Машиниста» не совсем понятно — вроде бы это и действия Активиста, но в то же время и бессилие самих крестьян перед природой, заболоченность окружающих территорий и отсутствие достаточного количества посевных площадей. Но вот крестьянам приходят на помощь рабочие из города. Они привозят экскаватор и осушают местные болота, которые вместе с Активистом и высасывали жизнь из мужиков. После этого мужики «поднимаются из гробов» (318), Середняк оживает и «поет от оживления» (320). Гробы же «раскалываются и идут в топку экскаватора» (321). После ликвидации Активиста мужики окончательно возвращаются к жизни, всем хорошо и весело — таков оптимистический финал «Машиниста».

Киносценарий был написан Платоновым, видимо, в начале 1930 г. и с явной ориентацией на некоторые идеи речи Сталина «К вопросам аграрной политики в СССР» 27 декабря 1929 г.: о новых взаимоотношениях между городом и деревней, в результате которых деревня, переходящая «на рельсы колхозов», получает из города машину, трактор, реальную производственную помощь, что дает крестьянину возможность «расширять посевные площади», «обрабатывать целину и заброшенные земли» и т. д. Эта помощь рабочих, считает Сталин, «преобразует психологию крестьянина и поворачивает его лицом к городу», а также служит «для связи между городом и деревней». В этом и состояла сталинская разработка ленинской теории «смычки» между городом и деревней: Ленин говорил о НЭПе и товарообмене как условии для «смычки», Сталин — о поддержке колхозного движения машинами и другой производственной помощи города. «Машинист» является в некотором роде иллюстрацией к речи Сталина: осушением болот и реальной помощью деревне рабочие создают новые посевные площади, преобразуют психологию крестьянина, открывают перед ним новые возможности и в конце концов обеспечивают необходимую «смычку». Хотя, конечно, в идеи Сталина платоновский киносценарий вносит некоторые коррективы, касающиеся и сути тех преобразований крестьянской психологии, которые происходят в результате технической помощи из города; и роли Активиста в деревенской жизни.

В «Котловане» Платонов сохраняет и двухчастную структуру киносценария («город и деревня», как назывался один из разделов сталинской речи), и общую ориентацию на эту работу Сталина, но меняет концепцию «смычки» — теперь уже Вощев приводит крестьян в ту же пропасть, которая уготована и рабочим.

По сравнению с киносценарием в «Котловане» гробы никто не ломает, потому что нужда в них не проходит (крестьяне не «оживают»), значение же гробов как метафоры смерти — и души, и тела — остается. В гробах лежат крестьяне, которые уже ликвидировали нажитое имущество или сдали его «в колхозный плен». Один из них объясняет свое состояние: «душа ушла изо всей плоти» (78). Некоторые мужики оказались более просвещенными: «один сподручный актива научил их, что души в них нет, а есть лишь одно имущественное настроение, и они теперь вовсе не знали, как им станется, раз не будет имущества» (83). Колхозники признаются: «В нас один прах остался» (87), — и живут «в душевной пустоте» (95). Внутреннюю опустошенность «организованных» мужиков Платонов подчеркивает сравнением их с «порожними штанами»: «люди валились, как порожние штаны» (98).

На таком изображении деревни-кормилицы периода коллективизации сказалось и то значение, которое в творчестве Платонова имела гоголевская (или, как он сам говорит, пушкинская) тема «мертвых душ». Эта тема впервые появляется в ранней публицистике писателя и уже не уходит из его произведений, хотя смысл ее, внутреннее содержание данной метафоры на протяжении творческого пути изменяется. Немаловажную роль в трактовке темы «мертвых душ» в период «Котлована» сыграли, видимо, и языковые штампы, которые во множестве расползлись по газетным публикациям, например: «Мертвые души не могут руководить живым делом»; «Живые дела и мертвые люди», «Мертвые души в завкоме»; «Мертвые души нам не нужны» и т. д. Таким «мертвым душам» периодика противопоставляет «живые силы советской общественности». «Мертвыми душами» периодические издания 1929–1930 гг. называют людей, равнодушных к проблемам «построения социализма» и темпам этого строительства. Вероятно, обилие таких штампов в публицистике данного времени отражало реальную ситуацию и глубокое безразличие основной массы народа к проводимой политике. Выше мы писали о таких формах общественного порицания «живущих без участия в строительстве», как «черные доски», «черные кассы», «кладбища прогульщиков» и «гробы пятилетки». Вот, например, что пишет о настроениях среди городской части населения страны один из жителей Харькова в своем «Открытом письме Председателю совнаркома т. Молотову»:

«Бесконечные собрания, заседания, доклады, информации, повторение одного и того же, десятки раз известного из газет, убивает интерес, служит причиной непосещений, утомляет, изнашивает здоровье и отражается на производительности. <…> Среди масс на почве всяких затруднений растет злоба, антагонизм, каждый ищет виновника <…> Ударничество, соревнование. Это же искусственная, условная вещь, достижения в количестве за счет качества, короткий эффект, а затем прорыв».

Но даже на фоне общей подавленности и апатии все-таки сильно выделялось положение и настроение крестьян. Документальные свидетельства этого времени говорят об угнетенном состоянии людей, нежелании жить и массовых самоубийствах. Приведем выдержки из крестьянских писем 1930 г. Некоторые из писем подписаны, некоторые — анонимные:

«Вот и думаешь, да что, живу ли я? <…> Нам чем скорее помереть, тем лучше. <…> Все стало мелочью, человек тоже. <…> У нас надо знать и думать только согласно законам, т. е. быть автоматом. <…> За это писание меня наверное в 12 ч. ночи потащат в ГПУ, но я и так помираю»; «Едва ли кто из живущих наблюдал когда-нибудь столь чудовищно подавленное и угнетенное состояние человечества. <…> Угрюмо подчиняясь дикой стихии, крестьянская масса спешила в колхозы целыми селениями и к концу января сплошная коллективизация была выполнена на сто процентов. К концу марта, после статьи Сталина „Головокружение от успехов“, созданные столь усиленной работой колхозы совершенно распались. Весна. Растерянное крестьянство толкается из стороны в сторону с опущенными руками»; «Все мужики враждебно относятся к сплошной коллективизации, пропивают последнюю копейку, режут скот, продают имущество, все гонят к концу»; «У нас растут самоубийства каждый день»; «Кулаков ликвидируют, а бедняков лишают жизни»; «Нежелание ни пахать, ни сеять, ни расчищать новые луга»;

«Теперь слезы льют все крестьяне за то, что им приходится расставаться со своим хозяйством, собственность — это душа долой, трудно расстаться»;

«Много (людей) с ума сходят, так что страшно смотреть»; «Люди пухнут от голода и вешаются» и т. д.

Такое нежелание жить и обобщает Платонов в образах лежащих в гробах крестьян, у которых «душа ушла изо всей плоти».

Платоновская метафора внутреннего опустошения и омертвения современного крестьянина («без души») опиралась и на широко известные и часто цитируемые высказывания Ленина «об уничтожении в середняке того, что чуждо и враждебно пролетариату — собственнической половины крестьянской души». Атеист Ленин употребляет слово «душа» как метафору внутренних устремлений человека. Мощная атеистическая пропаганда этого времени строилась на отрицании Бога и, конечно, души. Новоиспеченных колхозников «один сподручный актива» тоже научил, «что души в них нет, а есть лишь одно имущественное настроение, и они теперь вовсе не знали, как им станется, раз не будет имущества» (83). Платоновский крестьянин делает вывод о своем состоянии: «В нас один прах остался».

Эпизоды расставания крестьян со своим имуществом («Иван Семенович Крестинин целовал молодые деревья в своем саду и с корнем сокрушал их прочь из почвы» и др.) находятся в полемическом контрапункте с утверждением Сталина в речи на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г., что национализация земли освободила «крестьянина от его рабской приверженности к своему клочку земли», поэтому у нас больше нет «рабской приверженности крестьянина к земле» и «частной собственности на землю, приковывающей крестьянина к его индивидуальному хозяйству».

Крестьяне колхоза имени Генеральной линии спасаются от новой жизни в городе. Бегство из деревни в город в 1930 г. было массовым явлением и называлось «неорганизованным отходничеством». Вот что пишет по этому поводу анонимный автор в письме А. В. Луначарскому:

«Сталин говорит, что раньше крестьянина нужда гнала из деревни в город, а теперь в колхозах и вопче в деревне жизнь стала лучше и вольготнее <…> Раз хорошо, мужик оседает в деревне и ехать в город не хочет, как раньше. Ведь это Сталин нагло врет <…> Теперь у кого и было хозяйство, все его бросают на произвол: кто отдает в колхоз, кто продает, — и все бегут, что от чумы и какой заразы. Готовы к черту на рога, только вон из деревни».

Сталин в статье «Ответ товарищам колхозникам» (3 апреля 1930 г.) назвал крестьян, выходящих из колхозов, «мертвыми душами»: «Уходят из колхозов, прежде всего, так называемые мертвые души. Это даже не уход, а обнаружение пустоты. Нужны ли нам мертвые души? Конечно, не нужны». Их, ставших теперь «прахом», никому не нужных и приводит Вощев в город, как он выражается, «для утиля»: «зачисляться в пролетариат», «выдавливать свое тело в общее здание» и разделить судьбу рабочих в пропасти котлована.

ВОЩЕВ «СОБИРАЛ В ВЫХОДНЫЕ ДНИ ВСЯКУЮ НЕСЧАСТНУЮ МЕЛОЧЬ ПРИРОДЫ»

Через весь сюжет «Котлована» проходит эта странная деятельность Вощева: сбор «всех нищих, отвергнутых предметов, всей мелочи безвестности», «истершейся терпеливой ветхости», «вещественных останков потерянных людей» (99), «ветхих вещей» (110), которые он упорно складывает в свой мешок, присоединяя к его содержимому и ставших «прахом» колхозников. С мешком, в котором «он сберегал всякие предметы несчастья и безвестности», безработный Вощев приходит в «другой город»; мешок остается при нем до последней страницы и как бы связывает сюжет «Котлована». Цель, которую преследует Вощев, собирая «вещественные останки», Платонов формулирует неоднократно: «для социалистического отмщения», «чтобы добиться отмщения» (99), «для будущего отмщения» (110), «на вечную память социализму» (109).

К этой части сюжета платоноведение обращалось неоднократно и почти единодушно объясняло повышенный интерес Вощева к сбору вещей и «праху» исключительно влиянием философии Н. Ф. Федорова. Но данная деятельность героя имеет смысл не только в философском, но и в реальном контексте 1929–1930 гг. и связана с одной из кампаний этого времени — сбором утильсырья. Платонов говорит об этом прямо: «утилем» называет содержимое вощевского мешка Настя; «утилем» оно названо и в авторском тексте (Вощев, собрав по городским и деревенским закоулкам «все нищие, отвергнутые предметы», приносит «в подарок Насте мешок специально отобранного утиля в виде редких, непродающихся игрушек, каждая из которых есть вечная память о забытом человеке»). Если интерес Вощева к «вещественным останкам» еще можно объяснить, не прибегая к реальному контексту, а опираясь только на философский, то финал «Котлована», когда в собранный Вощевым утиль попадают уже совсем необычные экспонаты, вроде медведя и колхоза, приводит просто в замешательство. В конце повести у Вощева, который складывает назад в мешок осмотренные Настей «ветхие вещи», заболевшая девочка спрашивает: «Вощев, а медведя ты тоже в утильсырье понесешь?». На что тот отвечает: «А то куда же? Я прах и то берегу, а тут ведь бедное существо!» Настя не отступает и продолжает интересоваться. «А их?», — спрашивает она про «лежащий на дворе колхоз» (110). И действительно, спустя некоторое время, уже после смерти девочки, Вощев возвращается на котлован со своим мешком и приводит с собой и медведя, и колхоз, объясняя: «Мужики в пролетариат хотят зачисляться. И я их привел для утиля» (115). Попробуем интерпретировать деятельность Вощева и всю эту ситуацию в контексте реалий 1929–1930 гг.

Анализ конкретных эпизодов платоновской повести мы предварили обзором социально-политической обстановки в стране на рубеже 1929–1930 гг., где указывали, что для выполнения завышенного пятилетнего плана и высоких темпов индустриализации требовались сырье, деньги и люди. Поэтому в числе насущных задач первой пятилетки провозглашаются поиски сырья для развивающейся промышленности и «борьба за создание валютных ресурсов». Важную роль в решении этих задач, по официальному плану, должна была сыграть «организация сбора утильсырья». Трудно сказать, насколько руководство страны действительно верило в возможность таким способом создать сырьевую базу промышленности и собрать средства на индустриализацию, но к концу 1929 г. призывы собирать утильсырье становятся все настойчивее, а в первых числах января 1930 г. средства массовой информации оповещают о начале «месячника по сбору утиля». Главная газета страны «Правда» 3 января 1930 г. пишет: «С 1 января по всей московской области начался месячник по сбору утильсырья. Эта кампания является началом ударной работы по сбору утиля по всему нашему Союзу». Газета акцентирует и главную цель сбора утильсырья — «создание валютных ресурсов». Особая роль в создании валютных ресурсов отводится «конскому волосу». Средства массовой информации время от времени сообщают, что крестьяне такой-то деревни «срезают лошадям гривы и волосы с хвостов и сдают, как экспортное сырье». В «Котловане» требования «обрезать хвосты» звучат по радио: «Товарищи, мы должны, — ежеминутно произносила требование труба, — обрезать хвосты и гривы у лошадей! Каждые восемьдесят тысяч лошадей дадут нам тридцать тракторов!» (53).

Подчеркивая необходимость «бережного отношения к отбросам и отходам и их утилизации», «Правда» призывает: «Надо наметить организационные формы сбора утиля, привлекая для этого кадры безработных в городах». Не все трудящиеся и безработные откликнулись на призыв собирать утиль: газеты периодически сообщают о том, что «месячник по сбору утильсырья проходит слабо». Но оказавшийся безработным Вощев не остался равнодушным и к предложению партии «бережно относиться к отбросам и отходам», как прежде — искать пути повышения производительности труда.

Периодические издания регулярно ведут разъяснительную работу на тему, «что такое утиль». «Утиль — это тряпье, старые валенки, шубина, лоскутья, старые веревки, изношенные галоши, обрывки кошмы и войлока» и пр., — поясняет «Крестьянская газета». Взрослых и детей убеждают: «Собирайте старую тряпку, кость, бумагу, чуни, галоши и прочее старье», и Вощев добросовестно собирает подобные «ветхие вещи». Чтобы как-то активизировать население и подвигнуть его на сбор тряпья, газеты и журналы публикуют образцовые истории типа «Вечера рваной галоши». О таком вечере, который состоялся в Саратове 31 января 1930 г., рассказывает журнал «Культурная революция» (№ 5). Право прохода на вечер давали два килограмма утиля, и саратовцы, как сообщает журнал, шли «с большими мешками», в которых лежали «стекло и тряпки, кости и бумага, железо и рваные галоши». И мешок, и «вещественные останки» в нем — все было, как у Вощева.

Средства массовой информации не обходят вниманием и тему «значения утиля в нашем хозяйстве»: «Утильсырьем, или просто утилем, называют все хозяйственные отбросы или отходы, которые совершенно не нужны в хозяйстве, но находят себе применение на специально приспособленных для их обработки фабриках и заводах». И еще более категорично: «Нет больше отбросов, есть утиль — ценное сырье для нашей промышленности и для вывоза за границу». По периодическим изданиям кочует формула: ТРЯПКА + КОСТЬ = ТРАКТОР. Газеты и журналы буквально кричат заглавиями публикаций: «Миллионы на помойках и свалках», «Тысячи тракторов из отбросов» и пр. Собирание утиля для индустриализации, переработка «хлама» и ненужных вещей в ценные товары на языке Платонова (в котором неизбежны автореминисценции) получает название: «для социалистического отмщения» и «на вечную память социализму».

Вощев, таким образом, включается в общую кампанию по сбору утиля, который должен стать сырьем для промышленности и создать «валютные резервы». Но Платонов, конечно, не просто воспроизводит эту реалию начала 1930 г., он переводит ее в философский план и наполняет особым смыслом. Но об этом речь пойдет уже в следующей главе.

Во всех публикациях на темы утильсырья особо акцентированы два слова — отходы и отбросы:

«Утилем, или утильсырьем, называются все пригодные на переработку отбросы и отходы крестьянских хозяйств, городского населения, промышленности, транспорта и всех других учреждений и организаций. К таким отбросам и отходам относятся: тряпье, пошивочные обрезки, старая резина, изношенная обувь» и т. д.

Вощев присоединяет к ним и ставших «прахом» мужиков-колхозников, которые тоже оказываются «отходами и отбросами крестьянских хозяйств». Их-то он и приводит на котлован — «зачисляться в пролетариат».

Андрей Платонов — писатель, особенно чуткий, во-первых, к бедам и страданиям своего народа; а во-вторых, к слову и его внутреннему значению.

Кроме сырья и валюты на проведение индустриализации требовались еще и люди. Как мы писали выше, основным поставщиком «рабочей массы» была деревня. Крестьяне, уходившие в город на заработки, назывались «отходниками». В результате коллективизации и раскулачивания это движение прибрело массовый характер и в официальной литературе называлось «неорганизованным отходничеством». С упоминания об отходниках и начинается действие повести: в одной из первых сцен появляется «Пивная для отходников и низкооплачиваемых категорий». На многозначность платоновского слова и почти обязательное обыгрывание его внутреннего значения уже давно обратили внимание исследователи. В этом смысле не стало исключением и слово «отходники», по поводу которого А. Харитонов пишет: «Двузначно и существительное отходники — терминологически это обозначение ремесленников, „добывающих средства для своего существования“ отхожим промыслом, но негативные ассоциации создают вокруг этого слова особый ореол (в котором переплетены и „отходная молитва“, и „отходы“, и еще что-то неуловимо отталкивающее, какое-то „отхожее место“), в целом сообщающее характеристике „невыдержанных людей“ оттенок общего пренебрежения и отверженности».

Лексемы «отходы» и «отходники» имеют общий корень. Платонов опирается на это родство и внутреннюю перекличку слов. Языковая ассоциация подкреплялась эмоциональной. Один из крестьян в декабре 1929 г. горько признает: «С нами в настоящее время обращаются как с тряпками». Это ощущение было, вероятно, более или менее всеобщим: Никита Хрущев в своих воспоминаниях пишет, что Сталин относился к крестьянству как к отбросам. Газетная формула «отходы и отбросы крестьянских хозяйств и городского населения» неизбежно должна была ассоциироваться с теми людьми, которых коллективизация деревни выбросила в город и которых поглотила и «переработала» индустриализация. На этой внутренней игре смыслов и построена финальная сцена «Котлована». Так переосмысляет Платонов декларированные Сталиным задачи современной политики: уничтожение противоположности между городом и деревней и смычку пролетариата с крестьянством; актуальные для 1930 г. темы «отходов» и «отходничества», людских и сырьевых ресурсов для промышленности.

Вощев приводит мужиков, к которым руководство страны относилось как к тряпкам и отбросам, в город «для утиля», где те «хотели спастись навеки в пропасти котлована» (115) и спастись, конечно, от коллективизации. Любопытно, что подобные ассоциации строящегося социализма с пропастью, которая засосет и плоды сталинской кампании по сбору утильсырья, возникают не у одного Платонова. В письме 1930 г., написанном анонимным автором (по языку понятно — из простого народа) во власть, есть и такие слова: «Сталин за сырье, кожи и конские хвосты заграницей наменяет много тракторов. Они по этой трясучей пути загудят прямо в пропасть». Что же касается финала платоновской повести, то он вновь возвращает, но на более трагической ноте, к теме «отходничества», с которой повесть и началась — композиция «Котлована» замкнулась в кольцо.