1. Рубцов и вечность…

Всего лишь две строки ставшего не просто программным, хрестоматийным стихотворения Н.М. Рубцова.

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,

Неведомый сын удивительных вольных племен…

Дальше можно делать паузу в чтении, ибо уже в них – целая вселенная, заключающая и духовные основы русской литературы, и на несколько часов лекцию о лево-либерально-западнических взглядах, которым противостоит многовековой спор о России и русском народе, и рассуждения о целостности русского человека и его особой роли в истории. Сомневаетесь? Тогда вперед, к существу смыслов и толкований.

На одном из заседаний кружка любителей русской литературы, проводимых в Армавирском государственном педагогическом университете под руководством отца-основателя южно-русской литературной школы профессора Ю.М. Павлова, мы, довольно разнородная  публика (в основном студенты с вкраплениями школьных учителей, выпускников разных лет, представителей церковного прихода Свято-Троицкого собора, просто горожан, прослышавших об интересных дебатах о русской литературе) рассматривали очередную тему. Трудно передать удивление, когда половина присутствующих для контраста с рассматриваемым автором взяла одно и то же стихотворение Е. Евтушенко. Удивление вызвал факт разного названия произведения в сборниках разных лет.

В 1974 году оно вышло без названия. В сборниках начала 1980-х публиковалось «К женщине», «Одной знакомой», а в 1996 году, видимо, «прозревший» Е. Евтушенко дал произведению наименование «России».  Для меня одинаково безнравственно-кощунственно отсутствие роста души поэта, адресовавшего стихотворение, хоть возлюбленной, хоть матери-России. Даже время не заставило автора безобразных строк ни устыдиться, ни пересмотреть собственные взгляды и ошибки.

А собственно, кто ты такая,

С какою такою судьбой,

Что падаешь, водку лакая,

А все же гордишься собой?

А собственно, кто ты такая,

Когда, как последняя мразь,

Пластмассою клипсов сверкая,

Играть в самородок взялась?

А собственно, кто ты такая,

Сомнительной славы раба,

По трусости рты затыкая

Последним, кто верит в тебя?

<…>

Если остановиться на том, что истинным является последнее название, адресованное России, то надо признать, что в короткой поэтической формуле  поэт собрал все мифы и варианты любых подходов к оплеванию России: Русь-раба, пьющий русский мужик, сомнительный самородок (народ-богоносец), подделка, трусливый народ России и т.д.

Н.М. Рубцов в этом вопросе смыкается с А.С. Пушкиным, который по одной только походке крестьянина делал вывод о том, что русский мужик никогда не был рабом. По этому-то лирический герой Рубцова мыслит себя как минимум наследником «вольных племен». Но  почему же «неведомый»? А потому, что это высшее проявление русского национального идеала – кротости, основанной на скромности, примеров которой не счесть на Руси. Поясню.

В русской истории есть масса образцов героического самопожертвования её верных сынов, которые остались безвестными. Один из них. Конец 1591 года. Хан Казы-Гирей, не знавший до того ни одного поражения, пошёл на Москву. Царь Федор Иоаннович развернул лагерь и походную церковь на диком поле. Совершив крестный ход вокруг Москвы с иконой Донской Божьей матери, он всю ночь молился перед образом (списком той самой иконы, которой святой преподобный Сергий Радонежский благословлял князя Дмитрия Ивановича (Донского) на Куликовскую битву в 1380 году, укрепив боевой дух русского войска и предсказав победу).

Ночью русские переодели ратника в купеческое одеяние, в котором он проскакал мимо стана татар. Короткая погоня и «купец» даёт показания о том, что русским подошло большое подкрепление и на рассвете они пойдут в наступление. Утром, скончавшись под пытками, безымянный герой подтвердил, что у русских подкрепление, а оно велико очень.

На рассвете разожженные костры, демонстративное перестроение русских войск и поддержка пушек Даниловского монастыря привели к панике в стане татар, а затем и к бегству воинов Казы-Гирея.

Знал ли безымянный герой, что умрет? Несомненно. Понимал ли, что имя его останется безвестным? Скорее всего, да. Осознавал он и тот факт, что пытки, которым его подвергнут, будут нечеловечески страшными. Герой выполнил свой долг воина, гражданина… А сколько ещё таких героев в нашей истории? Об их подвигах мы, порою, ничего не знаем. Они входили в бессмертие духовное не ради славы.

Кстати, из 10 строф стихотворения «Я буду скакать по холмам задремавшей Отчизны…», описывающих мирную великую Россию, показательна последняя, в которой появляется немотивированный всем строем произведения образ воина:

И только, страдая, израненный бывший десантник

Расскажет удивленной старухе своей,

Что ночью промчался какой-то таинственный всадник,

Неведомый отрок, и скрылся в тумане полей.

Всегда ли такие поэтические формулы Н.М. Рубцова становились стопроцентным попаданием? У зрелого автора да. Например, в одной из работ рубежа 1990-2000-х годов профессор Ю.М. Павлов убедительно опровергал «ходульные» схемы горе-исследователей творчества и личности С.А. Есенина, утверждавших, что поэт до конца жизни оставался спившимся и надломленным дебоширом.

С негодованием он громил фактами и цитатами авторов левого толка, отрицавших изменения в поведении Есенина последних лет, не признававших свидетельств периодов его осознанного трезвого поведения. Еще больше удивляло прямое отрицание многочисленных цитат из произведений 1923-1925 годов, свидетельствовавших о нравственном выпрямлении С.А. Есенина, которое состоялось в любви поэта.

«Любовь к женщине – вот, что приходит на смену «желтому парусу» и хулиганству…», - утверждает Ю.М. Павлов, а идя дальше, обобщал: «Любовь – доминанта личности в поэзии Есенина – проявляется на разных уровнях: женщины, человека, природы, животных, крестьянского быта, малой родины, России. Любовь к Родине в лирике и эпике 1924-1925 годов вбирает в себя все Любови,  в ней тонет все советски-рассудочно-ходульное в творчестве данного периода».

А это означает, что лирика Есенина не только продолжает классические традиции русского стихотворства, но и перебрасывает мост в будущее к новым поэтическим страницам русской национальной поэзии уже грядущих веков.

И мысль эта, выраженная в строгой научной формуле, подкрепленная многочисленными цитатами совершенно неожиданно и почти дословно повторяется в лирической формулировке у Н.М. Рубцова:

Слухи были глупы и резки:

Кто такой, мол, Есенин Серега,

Сам суди: удавился с тоски

Потому, что он пьянствовал много.

Да, недолго глядел он на Русь

Голубыми глазами поэта.

Но была ли кабацкая грусть?

Грусть, конечно, была… Да не эта! (здесь и далее выделено мной – Д.К.)

Версты все потрясенной земли,

Все земные святыни и узы

Словно б нервной системой вошли

В своенравность есенинской музы!

Это муза не прошлого дня.

С ней люблю, негодую и плачу.

Много значит она для меня,

Если сам я хоть что-нибудь значу.

Думаю, что для любого мыслящего и любящего Россию человека комментарии излишни.

Безусловная вера Н.М. Рубцова в Россию приводила к тому, что во многих поэтических формулах он выступал как предвидец, провозвестник грядущих событий. В «Видениях на холме» поэт «увидит наяву картины грозного раздора»: исторические события прошлого («Тупой башмак скуластого Батыя»). Они соседствуют с картинами  нового времени:

Смотри, опять в леса твои и долы

Со всех сторон нагрянули они,

Иных времен татары и монголы.

Дальнейшие видения сегодня заставляют задуматься о точностях поэтических формулировок, через полвека вдруг оказавшихся пророческими:

Они несут на флагах черный крест,

Они крестами небо закрестили,

И не леса мне видятся окрест,

А лес крестов

                          в окрестностях

                                                       России.

Авторская разбивка последнего стиха «лесенкой» только увеличивает пророческое восприятие поэтической формулы поэта, приводя к размышлениям о современных событиях, связанных с СВО… И ведь действительно, не на западных границах, а в окрестностях России.

Но как лирический герой не в силах вынести картин собственного видения резко отнимает ладони от глаз в «Видениях на холме», так и в стихотворении « Старая дорога» он верит в светлое будущее России:

И оттого в любви своей не каясь,

Душа, как лист, звенит, перекликаясь

Со всей звенящей солнечной листвой,

Перекликаясь с теми, кто прошёл,

Перекликаясь с теми, кто проходит…

Здесь русский дух в веках произошёл,

И ничего на ней не происходит.

И этот дух пройдет через века!

В стихотворении «Ночь на Родине» лирический герой любуется картинами окрестной природы, умиляясь способности принимать мирную жизнь как данность изначальную:

И тихо так, как будто никогда

Природа здесь не знала потрясений!

Вернулся я – былое не вернется!

Ну что же? Пусть хоть это остается,

Продлится пусть хотя бы этот миг.

Как тут не вспомнить Есенинское восприятие возвращения на Родину:

И некому мне шляпой поклониться,

Ни в чьих глазах не нахожу приют…

<…>

Пускай меня сегодня не поют,

Я пел, когда был край мой болен…

В стихотворении Н.М. Рубцова «Давай земля…» есть трогательные строки признания в любви к родной земле и определения творческого предназначения поэта:

И я клянусь

Любою клятвой мира,

Что буду славить эти небеса,

Когда моя

Медлительная лира

Легко поднимет паруса!

Вокруг любви  моей

Непобедимой

К моим лугам,

Где травы я косил,

Вся жизнь моя

Вращается незримо,

Как ты, Земля,

Вокруг своей оси

Признание С.А. Есенина в любви к своей земле не менее лирично:

Но и тогда,

Когда на всей планете

Пройдет вражда племен,

Исчезнет ложь и грусть,—

Я буду воспевать

Всем существом в поэте

Шестую часть земли

С названьем кратким «Русь».

Совпадения словесные часто переходят в совпадения чувств, ощущений…

Приходится признать, что лучше самого поэта не скажешь о том, что питает лирику его. В стихотворении «О чем шумят друзья мои, поэты…» сам Н.М. Рубцов признается:

Но тем богат,

Что с «Левым маршем» в лад

Негромкие есенинские песни

Так громко в сердце

Бьются и звучат!

2. Рубцов и Православие

(размышления в контексте спора «эстрадной» и «тихой» лирики)

В отличие от широко разрекламированных поэтов-шестидесятников, часто называемых представителями эстрадной поэзии, А. Вознесенского,  Е. Евтушенко и других, творческое наследие Н.М. Рубцова и близких ему поэтов (В. Соколова, А. Передреева, Ю. Кузнецова) вошло в историю русской литературы под наименованием «тихая лирика». По сравнению с вычурными,  громогласными, нарочито необыкновенными творениями Евтушенко и Вознесенского поэзия Н.М. Рубцова действительно кажется тихой. Однако эта «тихость» особого свойства. На это указывал в 1976 году В.В. Кожинов, принципиально не соглашавшийся с таким определением. По его мнению, во-первых, этому противостояла манера исполнения Рубцовым своих произведений, когда «поэт сопровождал чтение как бы дирижёрскими движениями рук, поднимая их всё выше по мере повышения голоса». Во-вторых, в лирике Н.М.Рубцова большее, чем у других поэтов, количество восклицательных знаков – показателей эмоционального напряжения, подъёма. «Какая уж тут «тихая лирика», о которой так бездумно говорится в целом ряде критических статей о поэзии Рубцова».

Более того, ещё в 1974 году В.В. Кожинов недвусмысленно заявил, что только часть творческого наследия поэта может быть отнесена к «тихой лирике». А «большинство его произведений никак не укладывается в это понятие. В них нет «тишины» и какой-либо умиротворённости…».

Однако поэзия Н.М.Рубцова принципиально отличается от стихотворных опытов Евтушенко и Вознесенского своей органичностью, если можно так выразиться, «неискусственностью». Речь идёт об отсутствии той очевидной сложности, которая, по словам В. Кожинова, «бросается в глаза каждому. Нет в ней (в поэзии Н.М. Рубцова. – Д.К.) ни изощрённых метафор, ни причудливых образных ассоциаций, ни необычных словосочетаний…», так характерных для А. Вознесенского.

В полной мере почувствовать разницу между указанными поэтами можно, лишь сопоставив их стихотворения.

Наиболее удачным объектом сравнения, по нашему мнению, могут быть те произведения, в которых реакция лирического героя будет наиболее ярко выражена либо в большей или меньшей степени предсказуема. Для любого духовно здорового человека смерть близкого или знакомого – одно из самых страшных событий, вызывающих душевные мучения. Стихотворения на тему смерти есть у обоих поэтов. «Реквием оптимистический» А. Вознесенского посвящен смерти близкого и дорогого, как самому автору, так и его лирическому герою, человека – В. Высоцкого. Правда, финал произведения свидетельствует о том, что смерть была клинической. В среднем по объему стихотворении мы находим в буквальном смысле этого слова нагромождение образов. Однако они не выражают чувства скорби от потери. Лирический герой замкнут на собственных переживаниях. Его беспокоят внешние раздражители: неудобство одежды, посторонние запахи и т.п.

А над губой росли усы

Пустой утехой.

Резинкой врезались трусы,

Разит аптекой…

Пытаясь передать чувство боли и скорби, Вознесенский создает образ: «Стояли полные глаза, как два стакана». Образ не просто слабо соотнесен с реальной жизнью, но и вызывает немало вопросов. Если это два стакана, традиционно накрываемые ломтиком хлеба за поминальным столом в память об усопшем, то кого же поминают, ведь герой в финале стихотворения выходит из состояния клинической смерти. Если это стаканы со спиртным, то уж, конечно, пьяные слезы кое-чем отличаются от слез, вызванных потерей, болью, состраданием.

Исследователи и литературоведы, размышляя об этой стороне творчества поэта, отмечали, что многие стихотворения Вознесенского искусственны, «по сути дела представляют собой своего рода «ребусы», разгадав которые, мы получаем весьма плоский элементарный смысл». Более того, «мир Вознесенского насквозь конструктивен, его метафоры смонтированы». Именно поэтому данный образ, как, впрочем, и другие, оказывается неубедителен, а порою совершенно не к месту. Так, размышляя о смерти близкого по духу В. Высоцкого, поэт пишет, обращаясь к усопшему:

Спи, шансонье Всея Руси,

отпетый.

ушел твой ангел в небеси

обедать.

Подобное видение свидетельствует о полном отрыве автора от основ православного сознания и народных представлений о жизни, смерти, Боге. Если в приведенной цитате Вознесенский сводит воедино принципиально несопоставимые (ангел, уходящий на обед) либо чуждые, разные по качеству (французское явление «шансонье» и русское понятие «Всея Руси») явления, то во второй части стихотворения поэт выступает как явный и активный богоборец. Врач-реаниматолог представлен как Бог:

А в Склифосовке филиал

Евангелия,

И Воскрешающий сказал…

а гитара В. Высоцкого – как пара нимбов:

Один – для Матери – большой, золотенький,

Другой – для мальчика –  меньшой…

Финал стихотворения столь же безбожно-кощунственен и свидетельствует о полном непонимании (или неприятии) Православия:

Высоцкий воскресе!

Воистину воскресе!

Несмотря на очевидную разницу в отношении как к духовно близкому поэту В. Высоцкому, так и к неблизкому Н.В. Гоголю, тот же набор картин, мыслей и чувств мы найдем в другом стихотворении А. Вознесенского «Похороны Гоголя Николая Васильевича». Тело уснувшего летаргическим сном писателя почему-то носят по всей стране. Художественное пространство – от Невы до Уфы. Голос лирического героя переплетается с голосом самого Гоголя, оказавшегося в гробу. Его мысли и чувства оказались практически однотипны с мыслями и чувствами лирического героя «Реквиема оптимистического». Та же сконцентрированность на внешних раздражителях:

Под Уфой затекает спина,

Под Рязанью мой разум смеркается…

Мне впивается в шею комар,

Он один меня понимает (?! – Д.К.).

Появляется тот же мотив наполненного стакана:

Как беспомощно знать и желать,

Что стоит недопитый стакан.

Столь же очевидное непонимание и неприятие православной традиции. Недоумение вызывает приписываемое Н.В. Гоголю признание:

Я запретный растил для вас плод,

Плоть живую я скрещивал с тленьем…

Такая интерпретация гоголевского творчества и духовных исканий писателя в корне противоречит реальному положению дел.

Иной тип отношения к окружающему миру, реакции на драматические события в жизни человека даны в стихотворении Н.М. Рубцова «Идет процессия», повествующем о смерти незнакомого лирическому герою человека. Какая разница в чувствах и интонациях!

Он в ласках мира, в бурях века

Достойно дожил до седин.

И вот… Хоронят человека...

- Снимите шапку, гражданин!

Для лирического героя нет сомнения в том, что, дожив до седин, любой человек не может не быть достойным, мудрым, почтенным. Совершенно по-иному он переживает уход из жизни, пускай  и незнакомого человека. Психологически точно передаются переживания лирического героя, изменение привычного хода времени, его томительно-печального замедления:

Идет процессия за гробом.

Долга дорога в полверсты…

И длится, длится поневоле

Тяжелых мыслей череда…

Долгое время разговор о лирике Н.М. Рубцова сдерживался по цензурным соображениям. Особенно это становится понятным в контексте размышлений об одной из сторон творчества поэта, о которой до недавнего времени не принято было говорить: Рубцов и Православие. Мы не погрешим против истины, если скажем, что в своем творчестве Н.М. Рубцов выступает как верующий, православный человек. Подтверждение тому мы находим как в творческом наследии поэта, так и в воспоминаниях о поэте его знакомых, друзей. Одно из ценных свидетельств, прямо указывающее на сознательное отношение поэта к вере, принадлежит М. Шаповалову: «Два раза только я видел Рубцова с книгой в руках. Поэтому и помню: книгами этими были Библия и Пушкин».

Примечательно также, что в полученной незадолго до смерти квартире у Рубцова стоял стол с иконами. В момент гибели стол опрокинулся и одна из икон – «это был образ Николая Чудотворца – раскололась пополам». Наиболее важным свидетельством для нас является собственноручно написанное завещание поэта, в котором он желает покоиться в Прилуцком монастыре: «Там, где похоронен Батюшков». 

Вместе с тем, даже сегодня эта проблема либо обходится стороной многими исследователями, либо ставится и решается двойственно. Н. Коняев отмечает, что «вопрос о том, был ли Рубцов православным человеком, выходит за пределы его биографии (?! – Д.К.), он принципиально важен для понимания эпохи, в которой жил Рубцов. С одной стороны, вся система образов  в поэзии Рубцова ориентирована на православие и вне православия не осуществима… Но, с другой, – в воспоминаниях о поэте практически отсутствуют даже намёки на воцерковленность Николая Рубцова или хотя бы попытку воцерковиться, предпринятую им. Нет подтверждений, был ли поэт вообще крещён».  

При этом Коняев ставит под сомнение воспоминания Астафьева о том, как Рубцов посещал службу в православном храме. По мнению исследователя, «…путь к православию, пролегающий не через церковь, а через русскую классическую поэзию, в общем типичен для литераторов, начинавших свой путь в конце шестидесятых годов». Поэтому Коняев предлагает «говорить не о воцерковленности Рубцова, а о постижении им православия через язык, через культуру».

Многие исследователи отмечают, что наиболее часто встречающимися в творчестве Н.М. Рубцова являются эпитеты «грустный» и «светлый». В. Кожинов считает, что стихия света – есть выражение сути поэзии Рубцова и она «обозначает душевное состояние столь же естественно, как и состояние мира». Делая точные и глубокие наблюдения над состоянием света, соотношением и взаимоотношениями света и тьмы в лирике поэта, Кожинов, тем не менее, не идёт дальше в своих рассуждениях. В одной из статей он констатировал тот факт, что Рубцов «стал подлинно народным (выделено Кожиновым. – Д.К.) поэтом лишь тогда, когда вперед выдвинулось нечто более серьёзное, уравновешенное и ответственное». Мы убеждены, что этим серьёзным и ответственным была православная вера поэта.

 Кстати, в православной философии представление о свете напрямую связано с представлением о Боге и божественной сущности явлений и предметов. Откуда грусть в лирике поэта, понятно – тяжелый жизненный путь, трудная судьба Родины, раскрестьяненная Русь. А светлый, свет – это от веры.

«В святой обители природы…» действует лирический герой поэта. Неудивительно, что если у многих поэтов природа выступает как фон, на котором разворачивается действие, то у Н.М. Рубцова она – полноценный художественный образ, имеющий святое для поэта значение и выступающий как символ Руси.

Подтверждение мы находим в стихотворении «Левитан (по мотивам картины «Вечерний звон»)», где соотносятся образные ряды храма (Руси) и луга (русской природы):

Над колокольчиковым лугом

Собор звонит в колокола…

Я слышу звон и колокольный,

И колокольчиковый звон.

Твои луга звонят не глуше

Колоколов твоей Руси.

Если использовать такую соотнесенность в качестве ключа к пониманию и толкованию других стихотворений поэта, то мы получим довольно целостную и законченную картину. При таком подходе яснее становится глубинный смысл строчек стихотворения «В глуши»:

Когда душе моей

Сойдет успокоенье

С высоких, после гроз,

Немеркнущих небес…

Небеса в данном случае – гораздо шире того, что мы видим над своей головой. Поэт сам указывает на это, подводя читателя к необходимому выводу:

Земная веет святость,

И полная река

Несет небесный свет.

       Такая соотнесённость проходит через всё творчество Н.М.Рубцова, открыто выражаясь во многих стихотворениях:

А возле ветхой сказочной часовни

Стоит берёза старая, как Русь…

(«Осенние этюды»)

Звенит, смеётся как младенец.

И смотрит солнышку вослед.

И меж домов, берёз, поленниц

Горит, струясь, небесный свет.

(«Природа»)

Как человек Богоподобный

Внушает в гибельной борьбе

Пускай не ужас допотопный,

Но поклонение к себе!..

Природа и человек выступают как единое целое, взаимообусловленное и божественное по своей сути. Неудивительно желание лирического героя объединиться, слиться с природой, став листиком, дождём, чтобы получить право

…сказать: – Я был в лесу листом!

…сказать: – Я был в лесу дождём!

Поверьте мне: я чист душою…

(«Доволен я буквально всем»)

Глубоко символичное значение имеют образы церквей, соборов, храмов. Человек в поэтической системе Н.М. Рубцова вписан в контекст истории тысячелетней Руси. И это объединение происходит в том числе через образ храма.

Как сон столетий, Божий храм…

(«Душа хранит»)

Мы можем утверждать, что лирический герой Н.М. Рубцова воплощает в себе русский национальный идеал, который основан на православном представлении об идеале. В поэтическом наследии поэта воплощены коренные черты русского национального сознания: соборность, державность и открытость, реализующиеся через трагизм, глубинный лиризм, идею служения и самопожертвования. Особенно ясно это отражено в образной системе стихотворения «Разбойник Ляля. Лесная сказка». Любовь воскрешает атамана, разбойника Лялю, который загубил немало людских душ. Раскаиваясь, он открыто заявляет возлюбленной княжне о дальнейшем пути:

 Мы уйдем из этого становья,

Чтобы честно жить, как христиане,

 Наслаждаясь миром и любовью.

Не желая продолжения разбоя и убийств, герой вступает в переговоры со своим алчным слугой Бархоткой и погибает в неравной схватке. Поэт дает национальное понимание поступков кающегося грешника, характерное для русской классической литературы, прежде всего ХIХ века. В таком подходе он прямо противоположен трактовке сходного сюжета у Н.А. Некрасова, который показывает ситуацию, когда прощение раскаявшемуся разбойнику дается через убийство себе подобного («Сказание о двух великих грешниках» из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»).

Для Рубцова такой вариант разрешения крови по совести, пусть и во имя высших побуждений, неприемлем. Более того, стремясь довести ситуацию до высшей точки нравственного звучания, поэт создает образ старухи Шалухи, слуги Ляли, которая ощущает личную ответственность за искупление грехов хозяина. Рассказывая о жизни и смерти атамана, она так пытается предостеречь людей от совершения подобных поступков.

Так, скорбя, и ходит богомолка

К людям всем испытывая жалость.

Да уж чует сердце, что недолго

Ей брести с молитвами осталось.

 Глубоко символично, что героиня умирает на могиле хозяина. Автор указывает на то, что такие действия Шалухи освящены свыше:

Вдаль гонима волею верховной…

К сожалению, для многих творчество Н.М. Рубцова осталось непонятым и непринятым, в том числе и потому, что поэт во многом выступил и как православный, русский человек. Например, когда молодой и еще неизвестный поэт отдал подборку своих стихотворений в журнал «Юность», Е. Евтушенко, курировавший отдел поэзии, прочитав произведения, с видом метра важно промолвил: «Ну, кое-что тут отобрать можно…» По свидетельству Ф.Ф. Кузнецова, «видно было, что душу Евтушенко стихи Рубцова совершенно не тронули» (Подробнее об этом см. Ф.Кузнецов., газета Завтра № 51, 1995 год,  журнал Наш современник №1,2, 1996). К сожалению, расстановка сил в современном литературном процессе такова, что Евтушенко и иные «левые» критики, литературоведы (сегодня, кстати, почему-то именующие себя «правыми») никогда не одобрили бы к печати произведения совестливого, православного по духу и патриотически настроенного поэта. Дело даже не в разнице творческой манеры.

Неприятие могло вызывать и принципиально иное видение мира, человека, вселенной. Художественное пространство и время в произведениях автора широко, порою, –  безгранично, направлено в вечность («До конца»). Ничто не могло заставить Н.М. Рубцова озлобиться. Строки из стихотворения «До конца» стали не только творческим кредо, но и принципом всей жизни автора, как, впрочем, любого порядочного человека.

 Я клянусь,

Душа моя чиста.

Пусть она останется чиста

До конца,

До смертного креста!

Однако позиция лирического героя шире. Он не только отвечает за свою совесть, но и утверждает  богоподобность человека и его ответственность за совесть и поступки окружающих («Природа»). Эта мысль особо подчеркивается в стихотворении «На озере»:

Очарованием смелым

Сделай меж белых своих лебедей

Черного лебедя – белым.

Рубцов не только не отделяет свою судьбу от общей судьбы народа, но и испытывает боль из-за потери некоторыми лучших черт национального характера: сострадания, взаимопомощи («Неизвестный»). Известно, что понять другого человека можно, только принимая его радости и скорби как собственные. Таков лирический герой стихотворения. Он видит состояние неизвестного, который «шел против снега во мраке бездомный, голодный, больной». Оценка, данная одной из тех, кто не пустил прохожего на ночлег, сурова: «Тупая какая-то бабка». 

О чем бы ни писал Н.М. Рубцов: о Родине, о природе, о любви, о детях, - всюду проявление в лирическом герое коренных национальных черт.

3. Спасибо, скромный русский огонек

Есть стихотворения, которые требуют работы души. Эмоционально-чувственного восприятия, которое пробуждает картины прошлого, заставляет размышлять о настоящем и будущем, о Вечном. Из разряда таких произведений «Русский огонек» о широте и отзывчивости души пустившей путника на ночлег старушки. Лирический герой, оглядывая избу, неожиданно открыл для себя простую истину:

Как много желтых снимков на Руси

В такой простой и бережной оправе!

И вдруг открылся мне

И поразил

Сиротский смысл семейных фотографий:

Огнем, враждой

Земля полным-полна,

И близких всех душа не позабудет…

У каждого из нас в воспоминаниях есть комнатки наших бабушек и прабабушек, в которых висели на стенах или стояли за стеклом шкафов семейные фотографии. О каждом из запечатлённых на фото находились нужные, правильные слова, воспоминания, теплые истории.  Но фотографии эти, и правда, носят сиротский смысл, ибо с уходом каждого дорогого человека мы становимся более уязвимыми, одинокими, сиротливыми.

Еще один важный атрибут нашей жизни – страх войны. Как же в 90-е и 2000-е либеральные сатирики высмеивали доброе пожелание мирного неба над головой, искренне завершавшее почти все поздравительные открытки, ко дню ли рождения или к Новому году. А для поколения, пережившего страшные потери чудовищной войны, это было естественным проявлением:

– Скажи, родимый,

Будет ли война? –

И я сказал: – Наверное, не будет.

–  Дай Бог, дай Бог…

Ведь всем не угодишь,

А от раздора пользы не прибудет…  –

И вдруг опять:

– Не будет, говоришь?

– Нет, говорю, наверное, не будет.

–  Дай Бог, дай Бог…

И сколько боли и надежды в этом простом вопросе… Старушка задремала, сидя у печи.

Но я глухим бренчанием монет

Прервал её старинные виденья…

–  Господь с тобой! Мы денег не берём!

–  Что ж, –  говорю, –  желаю вам здоровья!

За все добро расплатимся добром,

За всю любовь расплатимся любовью…

Все творчество Н.М. Рубцова станет расплатой людям, родной стране, малой Родине.

Отдельной важной темой, возвышающей нравственно здорового человека над обыденностью, а так же выявляющей духовную сущность поэта, становится тема детства. И это неспроста.

Важно,  что в стихотворениях поэта на тему детства, несмотря на собственное тяжелое сиротско-детдомовское прошлое, никогда и нигде не прозвучит ни единого жестокого слова.  Только светлые чувства, сердечное отношение  к изображаемому…

До слез теперь

Любимые места!

И там, в глуши,

Под крышею детдома

Для нас звучало,

Как-то незнакомо,

Нас обижало

Слово «сирота».

(«Мать умерла. Отец ушел на фронт»)

Когда выяснилось, что родной отец не принял смерть ратника, а просто ушёл к другой женщине, создав новую семью, юный Н. Рубцов предпримет несколько попыток встретиться и восстановить отношения. Но новая супруга отца даст понять, что бывших детей в новой семье не ждут…

Отрешившись от дорогого ему прошлого, поэт художественно воссоздаст «достойный» вариант ухода отца из собственной судьбы и судьбы брата и сестёр:

Только чаще побеждает проза,

Словно дунет ветер хмурых дней.

Ведь шумит такая же береза

Над могилой матери моей.

На войне отца убила пуля,

А у нас в деревне у оград

С ветром и дождем шумел, как улей,

Вот такой же желтый листопад…

(«Березы»)

Н.М. Рубцов предпримет ещё несколько попыток примирения с отцом…

В стихотворении «Выпал снег» поэт фактически уравнивает в представлении о святости образ России и детский период жизни человека:

Снег летит на храм Софии,

На детей, а их не счесть.

Снег летит по всей России,

Словно радостная весть.

«Девочка играет» становится продолжением наблюдений поэта за детьми как источником и проявлением вечного, расширения работы души над собою даже при виде того, как на кладбище безмятежно смеётся и играет маленькая девочка, которой только предстоит познать настоящую боль потерь, пустоту, не заполняемую ничем. А пока она искренна и безмятежна:

Не любуйся этим пышным садом,

Но прими душой, как благодать,

Что такую крошку видишь рядом,

Что под самым грустным нашим взглядом

Всё равно ей весело играть!..

Скучая по дочери Елене, особо ценя дни и недели, проведенные вместе, поэт создает цикл стихотворений для детей и о животных: «Мальчик Лёва», «Маленькие лилии», «После посещения зоопарка», «Жеребенок», «Дед мороз пришел», «Ласточка», «Ворона» и многие другие.

В «Ласточке» запечатлены переживания ребенка. Стихотворение становится почти документальным изображением драматического события – гибели птенца:

Ласточка носится с криком.

Выпал птенец из гнезда.

Дети окрестные мигом

Все прибежали сюда.

Взял я осколок металла,

Вырыл могилку птенцу,

Ласточка рядом летала,

Словно не веря концу.

Долго носилась, рыдая,

Под мезонином своим…

Ласточка! Что ж ты, родная,

Плохо смотрела за ним?

В каждом из стихотворений – короткие, но емкие зарисовки. В лучших стихотворениях Н.М. Рубцов поднимается на уровень философского осмысления жизни. Многие из произведений несут иногда вопрос: «А о чём они? О животных или о мире человеческих отношений?»  Скорее ещё и о вечном стихотворение «Воробей», которое несёт не только воспитательный характер, а направлено на мир человеческих отношений:

Чуть живой. Не чирикает даже,

Замерзает совсем воробей.

Как заметит подводу с поклажей,

Из-под крыши бросается к ней!

И дрожит он над зёрнышком бедным,

И летит к чердаку своему,

А гляди, не становится вредным

Оттого, что так трудно ему…

Таким образом, великим русским поэтом воплощен в творчестве положительный национальный тип, основанный на православном взгляде на мир и направленный в Вечность.

 

Илл.: И. Левитан