- Домашний огонь: поэтический мир Натальи Возжаевой

С 2020-го по 2024 год вышло три поэтических сборника Натальи Возжаевой - с равным интервалом в два года.

Не так давно обратил внимание на одну особенность их названий:

"Струнность ливней", "Крабик улепётывает боком", "Соседка жарит лук".

Какое, казалось бы, разительное отличие между изысканной образностью первого названия и двумя другими, на первый взгляд, абсолютно прозаическими, монохромными в своей "информационной бытийности".

На вопрос, есть ли этому объяснение, сам автор, видимо, не задумываясь об этом раньше, не сразу, но предположительно ответил: "Наверно, взрослею...".

Удивительно, но в своём отношении к творчеству Натальи Возжаевой постепенно взрослел и я.

Помню, как на её первый сборник стихов "Струнность ливней" написал крохотную заметку с отзвуком на его название: "Сыграй, поэт, на струнах ливней".

Был тогда увлечён доктриной Юрия Казарина, утверждавшего, что поэзия - явление абсолютно объективное, что она существует независимо от нашего сознания. И только настояшему поэту дано улавливать её звуки, её музыку и переводить всё это на понятный, а иногда и не понятный человеку язык.

С этой позиции я и пытался обыграть поэтический образ, который лёг в название сборника. Объяснял своим разыгравшимся воображением, что "если разложить ливни на струйки-струны, представляете, какая вселенская арфа явится с мириадами струн, прикоснуться к которым и не сфальшивить дано немногим. Может, действительно, существует такой инструмент мироздания? Может, в нашей душе поэзия возникает исключительно тогда, когда мы находим созвучие хотя бы с одной струной этой фантастической арфы".

Но позже убедился, что всё это не совсем про поэта Наталью Возжаеву.

Ни в романтической красивости, ни в чрезмерной эстетской легкомысленности автор замечен не был, да и сам образ "струнность ливней", напротив, возник в контексте иной реальности, жестокой и кровавой:

"Грозный город. Ливневая струнность.
В горной речке–красная вода.
Ты мне подарил седую юность,
Мне теперь и старость не беда.
На полу раздолбанной маршрутки
Места и двуногим-то впритык.
Погоди, водила, скину куртку.
У войны совсем не бабий лик.
Крошево от гусеничных траков,
Небо нашпиговано свинцом.
У войны лицо моей собаки.
Нет, не морда. Именно лицо.
Помнишь знойный зуд мушиных сонмищ?
Помнишь трупов бурые кули?
Ты же ни черта потом не вспомнишь,
Кроме пса, сидящего в пыли..."

Это из стихотворения "Сволочи", в котором поэт, ставший прямым свидетелем ещё той, чеченской войны, рассказывает о страшном исходе из своей родины. Какая жуткая ирония звучит в благодарности к "грозному городу": "Ты мне подарил седую юность...".

Думается, что именно из этой "седой юности" Наталья Возжаева вынесла и мудрость, и зоркость, и остроту обнажённого отношения к несправедливости, и дар умения ценить жизнь в её неповторимых и беззащитных проявлениях.

Всё это стало основой её поэтического мировоззрения, которое для меня всегда было близко и интересно.

Как известно, перед всяким поэтом постоянно стоит выбор. Есть неистребимое желание "зацепить" читателя оригинальностью формы, стилистической эквилибристикой, ремейком какой-либо популярной и вечной темы с использованием всевозможных аллюзий, игрой в текст и проч., характерного для постмодернистской поэтики, - в некой сценической позиции, когда читатель внизу, в партере, пришедший посмотреть на "номера". И есть абсолютно обратное, когда поэт идёт к читателю "со своим": подсаживается к нему за стол, на скамейку, едет с ним в маршрутке, заглядывает к нему домой и т.п.

Наталья Возжаева занимает более независимую позицию. С одной стороны, она не лезет "со своим" к вам в душу, с другой - не спекулирует на выигрышных популистских темах и приёмах, как большинство нынешних эпигонов, предлагающих читателю гремучую смесь средневековой романтики с напускным неодекадансом.

Своеобразие её поэтического языка - вовсе не плод формальной версификации, а выражение поэтического мышления, которое даётся природой, как музыкальный слух. И моментом истины здесь является поэтическое самоосознание.

Второй сборник Натальи Возжаевой открывается стихотворением, которое можно было бы традиционно определить как "программное":

"Снимите микрофон. Я говорю в людей.
Меня услышат те, кому дано услышать,
Кто слышит тихий звук, с которым по воде
Расходятся круги. Пожалуйста, потише".

Здесь априори происходит "снятие" сцены, позы, а заодно и сухой грамматической "правильности" языка. Говорить не людям, не для людей, а именно "в людей" - в самое человеческое в них, в "ухо души"... И призыв к некой "камерности" - "Пожалуйста, потише".

"О грусти говорить, о счастье, о любви...". А это, вместе с тем, говорить честно про себя, не боясь показаться неинтересной, не комплексовать по этому поводу.

"Я пишу стихи не "для", а потому, что не могу по-другому", - признаётся сама Наталья Возжаева.

Единственное, чего страшится автор, это не донести своей искренности, поскольку она "хрупка". Да ещё и боязнь косноязычья как печати душевной фальши.

С редким для сегодняшнего времени пиететом автор относится к таким дефинициям, как Поэт и Поэтическое слово. Поэзия для неё не увлечение и, тем более, не забава. Как раз в отличие от упомянутого нами Казарина, Наталья Возжаева считает поэта демиургом, чьи слова несут не просто "отобразительно-выразительную" функцию, но и сами они есть самостоятельный Мир со своим предназначением:

"С языка безмолвия толмачи,
И они не знают другой стези,
И душа есть колокол, тронь - звучит,
И они у колокола - язык".

"Они - Слова". Те самые, о которых писал Бродский: "Бог сохраняет всё, особенно слова // Прощенья и любви, как собственный свой голос...".

Те самые, которые "из смертных уст звучат отчётливей, чем из надмирной ваты".

Всякая "надмирность", трансцендентность, порождающая жёсткую романтическую бинарность, и прежде всего, самую общую: материя-дух, - чужда поэтическому мышлению Возжаевой. Её поэзия - это метафизика "преодоления и заземления", поэзия всеобщей связи.

Художественный метод "преодоления" состоит в обнаружении поэзии в самых простых вещах - именно там, где чаще всего её мало кто ищет и замечает. Это тот самый "сор", из которого, по известному определению Анны Ахматовой, "растут стихи, не ведая стыда".

Наталья Возжаева способна самые что ни на есть бытовые вещи и явления наполнять "поэтическим гелием", но при этом, "преодолевая земное притяжение", сохранять у этих вещей и явлений реноме их обыденности, то есть держать тонкую связь между прямым значением слова, с одной стороны, и его иносказательным и контекстуальным смыслом - с другой.

Вот в этой амбивалентности "преодоления-заземления" и скрыто интроспективное напряжение, порождающее

выразительные "следы" авторства, яркого характера творца - конкретного человека, с его радостью, нежностью, драмой, мужеством, бесшабашностью, тончайшей иронией, женской слабостью и проч.

В стихотворении "Соседка жарит лук" поэт демонстрирует нам не оппозицию высокого-низкого, возвышенного-приземлённого, а их постоянную и повсеместную неразделённость. Семантическая структура даже классического стиха чаще всего предполагает переход эмпирической части в поэтическое обобщение.

Но Возжаева может обходиться и без таких переходов (пуантов) - для неё вполне естественно вписывать в поэтический антураж бытописательскую картинку:

"В ночную целину вонзился месяц-плуг.
Июньский глянец стёрт, и вывернут, и матов.
На старенькой плите соседка жарит лук,
А рядышком в тазу бульбенятся томаты.
На летней кухне — ад. Соседки красный лик
В натруженной росе за занавеской тонкой.
На финишной прямой кромсает базилик,
Елозит второпях по вытертой клеенке
Садового стола, что так
по-свойски прост,
Но самобрано-щедр, расшатан и занозист.
Я тут незваный, но всегда желанный гость,
Несу соседке в дар малиновые слезы,
Набрякшие за день, несу свое вино,
И мятный беспредел так ощутимо влажен.
Не шелохнется лист, сад замер перед сном,
Над зорькой, как чумной, кружит нетрезвый бражник.
Забудутся к чертям соцсети, гуглы, сми...
А звезды как цветы на огуречных попках.
Вокруг реальный мир, а в центре мира — мы,
И ползают жуки по незаметным тропкам".

Велик соблазн превратить эту "кухню" в развёрнутую метафору Тем более, автор констатирует: "На летней кухне - ад". Но у Возжаевой кухня и остаётся всего лишь кухней, а "ад" - не более чем летнее пекло и духота.

Поэт использует собственный нарратив, достаточный для преображения бытового эпизода в поэтическое событие - через, казалось бы, "мимоходные" эпитеты, перифразы, сравнения: "самобранно-щедрый" (стол), "малиновые слёзы" (вино), "мятный беспредел", "нетрезвый бражник"... И вот оно, сравнение "заземления": "А звёзды, как цветы на огуречных попках".

И простая, но концептуальная констатация: "Вокруг реальный мир, а в центре мира - мы". А мы - это всё, вплоть до жуков, ползающих "по незаметным тропам", как, собственно, и тот самый крабик, "улепётывающий боком"... И всё это в данную секунду является миром центростремительного свойства, если хотите, "объектом божественного интереса".

Вот эта "бытийственность", или, по определению Мандельштама, "домашний эллинизм", органично соответствует и миру русскому, и слову. "Это — домашняя утварь, посуда, всеокружение тела; ... это тепло очага, ощущаемое как священное, всякая собственность, приобщающая часть внешнего мира к человеку, всякая одежда, возлагаемая на плечи любимой... это всякая печка, около которой сидит человек и ценит её тепло, как родственное его внутреннему теплу".

"Что мне нападки и хула –
Закрою, где сквозит.
Мой дом уютен, как халат,
И так же неказист.

Но прибран, вычищен, умыт –
На окнах кружева.
Любовь поблекшая, как мы,
А всё ещё жива.

Остыла печь, в ней нет огня,
Но под золой тепло.
Теперь у нынешней меня
К тебе так мало слов.
(...)
Ты на крыльцо? Пальто надень.
Не искушай зимы.
Как краток век, как долог день,
Сиюминутны мы".

Если представить, что слово это огонь, то в той же лампадке

он что-то символизирует, что-то нездешнее, он не пригоден для обихода... Но есть и другой огонь (другое слово) - тот же очаг, от которого можно и прикурить, и согреться, и приготовить на нём пищу.

Поэтика "очаговости", "одомашненности", "бытийственности" - это восприятие бытия через "быт", вечности через "вещность".

Лирическая героиня Натальи Возжаевой вполне себе самодостаточна в пределах самого ближайшего

"отеческого округа" - дом, двор, сад - то, что окружает нас с самого рождения или напоминает о детстве.

Тот же ничем не примечательный домашний сад для поэта может являться "персональным раем" - раем земного обитания: с "нескладной фигуркой горбатой яблоньки", со "свернувшимися окурками в ракушке-пепелке" и с "завалившимся за сарай месяцем". И обязательно с "подробностями" мелкого животно-насекомого "народца": "Шныряют ёжики и комарьё бессчётно".

Естественно, что такой "всеместный" мир, чуждый романтической бинарности, по сути своей - оксюморонен: "Эдемский сад для грешников открыт", - торжественно заявляет поэт.

Нельзя назвать это скрытой рефлексией лирической героини. В попытке, с одной стороны, "преодоления гравитации", с другой - "заземления", она нередко оказывается, мягко говоря, в причудливом положении:

"Никто. Висишь, не признанный мирами,
Ни ввысь, ни вниз - смешно - ни вниз, ни ввысь.
Земля, вода, над этим - облака.
Но ты - нигде, застывший между ними,
Такой БЕЗВЕСНЫЙ, что и дно не примет,
И небо ухмыльнётся свысока".

Здесь прямая перекличка с пытливо мыслящим Баратынским:
"Я из племени духов,
Но не житель Эмпирея,
И, едва до облаков
Возлетев, паду, слабея.
Как мне быть? Я мал и плох;
Знаю: рай за их волнами,
И ношусь, крылатый вздох,
Меж землей и небесами".

Всегда любопытно наблюдать, каким образом поэты с атеистическим мировоззрением воплощают в своём творчестве теософические мотивы, которых художнику просто не избежать.

Из откровения Натальи Возжаевой мы знаем, что она, выражаясь её же словами, "человек глубоко неверующий".

Мы оставляем за собой право, извините за тавтологию, не верить в это до конца и усматривать в такой прямоте некое защитное лукавство.

Тем не менее, пантеистическое представление о Боге у поэтов подобного толка довольно распространённое явление. Что, кстати, органично вписывается и в возжаевский поэтический мир:

"Букашек смахивая взвесь
Лениво и блаженно,
Подумаешь: Он точно есть
В ближайшем окруженье.
Он тень от бабочки на мне,
Он звон пичуг, Он солнце.
И мы сидим спина к спине
Под Ним трава не мнётся".

Или из стихотворения "Балаклава":
"Всё просто, Боже мой, ну как всё просто!
Пучком из лыка выбелен забор,
Ватажка кур, толкущихся на просе,
Очеловечивает прицерковный двор.
Тут лики на иконах – просто лица,
И храм – не храм, а светлый божий дом,
Где по утрам по чистым половицам
В рубахе белой тихо бродит Он".

Существует универсальная формула, нередко примиряющая сомневаюшихся "атеистов" и верующих. Она известна всем: Бог есть любовь. Но и эту формулу Наталья Возжаева растворяет в парадигме своего поэтического мироощущения, тяготеющего к земной, бытовой атрибутике:

"Мой бог не строг, но светел, значит, свят,
Священнодействует над терпким маринадом,
И мне другой религии не надо -
Присутствием любви окутан сад.
Вино, друзья и райские плоды
Над нами, а над ними звёзд несметно,
И, может, потому, что все мы смертны,
Никто не станет строго нас судить".

Всё просто: любовь земная, а стало быть, и бог конкретный, "очеловеченный" - куда как не во плоти, "священнодействующий над терпким маринадом".

На первый взгляд, всё это в какой-то степени напоминает (а почему бы и нет!) эпикуреизм, тем более с упоминанием "смертности" человека как некоего оправдания за сладости грехов. Хотя возжаевский "гедонизм" содержит в себе более глубокие коннотации - с одной стороны, ближе к цветаевскому: "...Ещё меня любите, за то, что я умру", с другой - к кочетковскому: "Любовь и смерть всегда вдвоём".

И в самом деле, как только в стихах Возжаевой заходит разговор о любви, как правило, тут же следует упоминание о смерти, и всякий раз это упоминание - как вызов ей:

"Я нужна ему жизненно, или он мне смертельно необходим";

По сути, признаться в любви - значит, отменить смерть.

И у Натальи Возжаевой - своя философия смерти.

Вот отрывки, пожалуй, из самого глубокого и концептуального произведения автора:

"Это будет несложно
это как вылиться из сосуда
это просто посуда
не более
держит тебя как воду
только так
не имея ни формы ни цели ни выхода
и ни входа
уяснишь свободу
..........
Это нечто
рвущее оболочку тела заливающее
потолок капеллы
голосящее соло подсолнухов говорящий камень
Амен
............
эта взвесь -
то что было тобой
и останется навсегда тобой
но уже не здесь".

Проще говоря, смерть - освобождение души. Но эта свобода для человека, пока живущего, достаточно странно представляемая, - действительно, некая "взвесь", не имеющая "ни формы, ни цели".

Тем не менее, нельзя не отметить, как сомневающегося "атеиста" поэзия приводит в чём-то к осознанию бессмертия души.

Наталья Возжаева всегда демонстрировала безукоризненную художественную точность и творческую ответственность,

особенно если это касается темы войны, которая позволяет увидеть как бы в разрезе отношение автора к самой жизни, к вере - по существу, исследовать скол авторского мировоззрения, если хотите, гражданской позиции. И то, как поэт художественно осваивает эту тему, становится зачастую индикатором в определении истинности и ценности собственного его творчества.

Скажем так, когда загорелся Донбасс, Наталья Возжаева, в отличие от многих других бывших "лириков", не "перелицовывалась" ради конъюнктуры, не переключала автоматически свой голос на другой регистр - она осталась верна собственному мироощущению.

Война в её стихах напоминает о себе самым естественным образом. Автору, как правило, не приходится для этого создавать неких условных воображаемых ситуаций или рвать голосовые связки в искусственной патетике.

И прежде всего потому, что война, ещё та, чеченская, лишила поэта отеческого дома и родной земли...

Она, "ещё Та", навсегда укоренилась своими страшными картинами в воспоминаниях и снах:

Под грозными кавказскими бровями
Страшны провалы удивлённых глаз.
То был не бой, а бойня между нами -
Мы убивали беспощадно нас..."

И сегодня поэт врождённым чутьём ощущает войны тревожное соседство. Её эхо даёт о себе знать в реальных приметах, которые автор выхватывает, казалось бы, из мирного течения жизни, замечая на полустанке "юнцов в зелённом камуфляже" или как "смотрит сиротой" мопед сына соседки.

Война начинает "рифмоваться" с вполне себе мирными явлениями. И когда поэт, имея в виду рисунок на песке, пишет: "Волна смывает начисто красу, // Что создал ты...", или "Волна стирает мир...", то за "волной" слышится явно "война".

Даже праздник детства Новый год у поэта отравлен неожиданными жуткими ассоциациями:

"Делами занята, дела мои горьки:
Фигурки из стекла я вешаю на ветки.
Вот эта без ноги, а эта без руки,
У этой только край и выгнутая скрепка..."

Для Натальи Возжаевой абсолютны чужды эскапизм и пацифистское хныканье. Она никогда не сомневалась в своём выборе, по какую сторону ей твёрдо стоять.

Своё целительное "приставочное "со" поэт "прикладывает" не только к чьёму-либо "страданию", но становится генетически "со-причастным" тому же младшему лейтенанту, совсем мальчишке - "где-то под-над Северским Донцом".

Для поэта война на Донбассе имеет такое же мерило, как и Великая Отечественная...Она священна, экзистенциальна. И фронт её проходит в разных направлениях, и воюют все, и у каждого свой окоп даже в тылу. И здесь никаких компромиссов - поэтический голос Возжаевой начинает звучать на предельной высоте. Её максимализм не приемлет сегодня праздничных торжеств, переходящих в отвязные сатурналии, в пир во время чумы.

Стихотворение "Я умираю в центре, на Тверской..." - образец современной гражданской лирики, когда публицистика настолько же остра, как и художественная выразительность: они не подменяют друг друга, словно на дежурстве, как это часто можно заметить в стихах многих поэтов-"патриотов", - они слиты органически, неразрывно.

"Русский мир", который утверждается на передовой Донбасса, обретает у Натальи Возжаевой широкий метафизический смысл.

Мир здесь, в тылу, а значит, и мир вообще, представляется поэту зыбким, недужным.

"пока весь МИР висит на волоске..."; "Дом готовится к холодам, //

Но МИР этот будет стоять и утверждаться упорным и постоянным созиданием жизни, вопреки войне, как восстанавливаются каждый раз дома в Донецке после артобстрелов...

"Волна смывает начисто красу,
Что создал ты, не паникуй, рисуй.
Ещё рисуй на чистом теле пляжа,
Как девочка не в платье – в камуфляже,
Несёт под курткой в дом к тебе кота.
Ведь без кота никак и никуда.
Пускай всё без основы, на весу.
Волна стирает мир, а ты рисуй".

Лишний раз убеждаешься, что настоящий поэт не тот, кто пишет лучше мастера-стихотворца (бывает, что и не лучше), а тот, кто отстаивает свои ценности и создаёт свой цельный неповторимый поэтический мир. И такое создание предполагает всякое преобразование материала не столько по общим поэтическим правилам, сколько по собственным творческим законам.

Вспоминается главный совет Бродского поэту: "Ничьи - пусть самые высокие - правила тебе не закон. Это не твои правила. В лучшем случае, они похожи на твои. Будь независим. Независимость - лучшее качество, лучшее слово на всех языках".

А по словам автора известной "Азбуки стиха" Александра Михайлова, показателем силы таланта являются "преображение банальностей и общих мест... возвращение им первородной сути, освобождённой от наслоений всеобщности...его способности "переваривать" в тигле души "словесное месиво" повседневности".

Иными словами, открывать для себя новое и удивительное в привычных явлениях, как это умеет делать Наталья Возжаева:

"Так много перечитано страниц
мудрейших книг, написанных не
мною.
Учиться бы у бабочек и птиц
принять без слов присутствие земное.

Я вижу это чудо каждый год
и каждый год, глазам своим не веря,
невольно принимаю жизни ход
уверенный сквозь беды и потери.

Избавившись от зимней слепоты,
я поражаюсь чуду, как ребёнок –
вновь воскресают красные цветы
из луковки, когда-то погребённой".