Сергей Бабинов

Сейчас Россия находится на идеологическом перепутье, что непременно требует от нас всей нашей внутренней сосредоточенности при выделении основ и главенствующих ценностей нашего будущего. Дабы не сделать это опрометчиво, мы прямо-таки должны приостановиться и задуматься, обратясь к опыту прошлых столетий. Благо кладезь истории нашего государства настолько огромен, что определённая подсказка там найдётся чуть ли не на каждый наш вопрос ещё на столетия вперёд. Обратимся же к двум великим русским мыслителям девятнадцатого века В. Соловьёву и Ф. Достоевскому, чтобы разобраться в их понимании русской национальной идеи. Стоит сразу же отметить, что в итоге и тот и другой апофеозом своих взглядов лелеяли мечту о братстве народов на Земле, средства же осуществления определяли разные, Соловьёв ещё при жизни Достоевского и уже после его смерти, отсылаясь к работам Фёдора Михайловича, пытался оспорить его позицию, а также взгляды славянофилов (Хомякова, Данилевского и т.д.).

У Достоевского одной из определяющих государственность идей является идея нации и её национальной веры (народ-богоносец), для него религия определяется самим существованием и складывающимися взглядами народа – «Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца» [1, с. 231], дальнейшее же их продвижение осуществляется в отношениях кроткого симбиоза и неотступничества друг от друга. Изначальной задачей любого народа в целом является поиск такой нравственной величины, что станет для него единственно абсолютной (сердечной). Начало сердечное, стремящееся объяснить свою величину или же «искание Бога» – всегда более руководит человеком и определяет его существование, нежели умственное начало – эта мысль Достоевским была высказана ещё в «Бесах» устами Шатова, развитие же её продолжается и в «Дневнике писателя»: «все споры и разъединения наши произошли лишь от ошибок и отклонений ума, а не сердца, и вот в этом-то определении и заключается всё существенное наших разъединений» [2, с. 5]. Именно вера в истинность и оригинальность своего слова делает народ по-настоящему великим, эта претензия на величие – основывается не на слепом эгоизме, – она единственный и верный способ к осуществлению своих замыслов, иначе говоря, не веря до конца в свою мысль, не желая тем более её отстаивать, народ просто-напросто растворяется или ассимилируется. Вера в подлинное величие своего народа не подразумевает под собой агрессии, но отвечает за защиту своих ценностей, становление с другими народами на равную ногу. Так вера русского народа – православие, одна из его основных характерных черт – общечеловечность, умение схватывать культуры других народов, видеть в них изначальную общность. При чём под общечеловеком понимается не тип русского «европейца», что всячески открещивается от своей Родины в угоду прогрессу и просвещению, а тот, что развиваясь  вместе с своим народом, впитывая его культуру, продолжает её синтезировать: «...общечеловечность не иначе достигнется как упором в свои национальности каждого народа» [3], ведь даже славянофилы, либералами везде представляющиеся ярыми противниками Запада, серьёзной в нём проблемой видели «кризис веры» и потому не представляли возможным России вступить на этот бездуховный путь, культурная же величина её никогда ими не преуменьшалась.

«Идеалом славянофилов было единение в духе истинной широкой любви, без лжи и материализма и на основании личного великодушного примера, который предназначено дать собою русскому народу во главе свободного всеславянского единения Европе» [2, с. 21]. Достижение этой идеи лежит в прекращении презрения своего народа, нахождение пути к соединению народного и интеллигентного начал. Видимыми возможностями для Достоевского в то время было решение «Восточного вопроса» в нашу пользу и остановка «лакейства» мысли интеллигенции. Под лакейством мысли понимается не любое чтение и последующая интерпретация западной философии, а именно бездумное перебрасывание их идей на нашу почву. Решение было – выход из заранее обречённого, дихотомийного состояния западник – славянофил путём выделения из них общих и благотворных начал: у Герцена и Чернышевского Фёдор Михайлович видел нечто правильное в их более отрезвленном взгляде на социальное устройство (не разделяя взглядов на какую бы то ни было пользу в революции по типу «французской»), соглашался с их стремлением к отмене крепостного права, у славянофилов же «он не разделял донкихотского, как он его называл, и кабинетного убеждения славянофилов в чистой, незамутненной и неискушенной жизни народа», ему близка была преобразовательная вера в православие и потенциальное Единство славян. Возможность объединения, народных начал Достоевский подразумевал в возвращении к «почве», термину, уже ранее использовавшемуся, но первостепенному для мысли Фёдора Михайловича – «почва – это тот духовно-нравственный пласт общественно-политической жизни, на основе которого только и возможна встреча и органическое соединение интеллигенции и народа, образованности и народной нравственности; культуры и народности» [5, с. 237], возможность образования в Европе новой силы, равной по величине протестантизму и католицизму (развитием его идеи, например, является и социализм, в котором идея о царстве божием на земле и братстве народов осуществляется путём отрицания духовного содержания жизни и становления в примат бесконечного утоления постоянно увеличивающихся желаний человека), идею всенародного духовного братства и всепринятия.

Ещё одна из важных проблем, по мнению Достоевского, – буржуазное сознание общества, сознание, сформировавшееся в Европе (в этом Герцен и Достоевский тоже солидарны) с уходом из неё рыцарства, место которого заняли люди, преследующие исключительно свои цели (буржуа), других же воспринимая за пустое место. Нравственно такое положение вещей не может найти для себя никакого оправдания. В России борьба с таким укладом, ощущение его как чего-то неправильного, грешного вылилось в 19 февраля. В Европе же из-за отсутствия нравственной подоплёки, из-за отступления от религии эта проблема может решиться пролитием крови – революция пролетариата, подразумевающая под собой сметание всех других классов с своего пути, тому яркий пример. Речи о попытке взаимного сосуществования даже не идёт, один приходит на место другого. Достоевский на примере судеб героев романа «Анна Каренина» Л.Н. Толстого, К. Левина и С. Облонского показывает, что у этой проблемы есть только одно полюбовное решение – христианское, но также предостерегает и от полного смирения с участью, если человек видит, что вокруг него происходит что-то неладное, он может в скромности своих единичных сил привнести хоть что-то для решения этих проблем. «Поверьте, что если они вступят на путь истинный, то они увлекут за собой и всех, не насилием, а свободно» [2, с. 68]. Именно благодаря такому человеку, тревожащемуся за других и свободному от слепой зависти, может водвориться мир прекрасного будущего.

Рассмотрим также взгляды В. Соловьёва. В начале своей публицистической деятельности в статье «Три Силы» его голос во многом звучал в унисон с мнением славянофильства. Цивилизационная модель у Соловьёва несколько различается с той, что представлена у Достоевского. У Соловьёва мир подразделён на три превалирующие силы-цивилизации, оказывающие существенное влияние на существование всех остальных, Западную, Восточную (мусульманство) и Общее Славянство. Запад у него представлен как система, постоянно стремящаяся к крайней индивидуализации, отречению от божественного начала в угоду просвещению и прогрессу. Отрицание духовного в свою очередь приводит к торжеству мелкого, торгашеского эгоизма. Так же и социализм, как продукт Западного сознания, не может иметь положительный потенциал, так как, даже если представить, что социализм победит, долго продержаться он не сможет из-за отсутствия конечного ответа на «смысл деятельности» человека.

Наука же в западном понимании предметом исследования может иметь материальные вещи, что подразумевает возможность объяснения факта существования предмета, но не его смысловую ценность. Для Соловьёва же важна именно идеальная сторона предмета, что такой науке недоступна. Так же происходит и с искусством, которое отказываясь от иллюстрации идеального мира, становится лишь «карикатурой» и фальшью. Подлинное же искусство и наука, в его представлении лежат на стыке теологии и философии. В свою очередь Мусульманская цивилизация для Соловьёва – обратная сторона Западной, в ней личность человека размывается, во главу же всего ставится абсолютный и могущественный Бог. «Всё социальное тело мусульманства представляет сплошную безразличную массу, над которой возвышается один деспот, соединяющий в себе и духовную и светскую власть» [6, с. 31]. Люди же не более инструментов в его руках. Отсутствие воли и свободы, по его мнению, также ведёт к неутешительным последствиям. Если у Запада индивидуализация давала огромный спектр внешних форм, то здесь отсутствие «воздуха» и пространства для полёта, приводит к отсутствию развития культуры как таковой. Если Западная культура, пытаясь оторваться от Бога и объявить себя полностью свободной, приходит к тому, что такая свобода мало полезна (то есть лишь внешняя свобода, мало на что влияющая), то у Востока наоборот – человек живет лишь божьей волей, что «подавляет все жизненные элементы и враждебно всякому развитию» [6, с. 33]. Соловьёв выводит, что цивилизация, способная дать содержание миру, – Славянство, в котором он видит соединение божественного содержания и человек в нём не слепое орудие, а сознательное существо, что способно влиять на мир. В конце же и вовсе он признаётся, что питает надежды на приближающуюся Русско-турецкую (1877–1878) войну, что должна пробудить русский народ.

В течение следующего десятилетия взгляды Соловьёва претерпевают существенные изменения. Так, в статье «Русская Идея» (1887), в одном из первых тезисов, он показывает, что, взгляд его на отношения Бога и народа отличен от мнения Достоевского. Если у Достоевского бог и народ взаимоопределяют друг друга, то у Соловьёва «Идея нации есть не то, что она думает о себе во времени, но то, что бог думает о ней в вечности» [6, с. 42], то есть феномен веры у него изначально универсален, «интернационален». Для него человечество – «единый организм», Именно Христос, в его понимании срастил изначально обособленные компоненты. Нации же или «органы» выполняют определенные функции и не более, он выступает против любого проявления национализма, приравнивая его к проявлению эгоизма на национальном уровне. Россию же с её национальными интересами, и церковью он вслед за староверами именовал «царством Антихриста», а проявление желания увеличить мощь Российской империи выражением былого язычества.

В. Соловьёв считает одними из величайших правителей Петра Великого и Владимира Красное Солнышко. При чём величие Петра определяется тем, что русский правитель, позабыв о своей «слепой», «варварской» национальной гордости, во имя просвещения преклоняется пред другой цивилизацией, прося её о помощи. Интересно, что при его нелюбви к тому, чтобы государство вмешивалось в жизнь Церкви, о создании Петром Святейшего Синода он умалчивает, то ли от сильного умиления от поворота на Запад, то ли по какой-то другой причине. Русско-турецкую же войну, на которую в прежние времена возлагал надежды, попросту обесценивает, называя её войной за «чужие» интересы. И опять, будто оппонируя Достоевскому, он пишет: «Во чтобы то ни стало хотят иметь особую религию, русскую веру, Императорскую Церковь… но не желающие пожертвовать своим национальным эгоизмом не могут и не должны называться христианами» [6, с. 58]. В данном случае Соловьёв скорее искажает мысль Достоевского об особенности «русской» или «славянской» религии, ведь у него она скорее подразумевает возможность православия объединить вокруг себя другие народы, нежели недостижимую для других прерогативу. Идеал устройства мира у Соловьёва – восстановление Вселенской Церкви, которой стали бы подчиняться все народы. Во главе её – всенародный Первосвященник, помазанник бога. Он и контролирует, чтобы народы ни в коем случае не национализировались. Священство же становится интернациональным. В его представлении – Россия должна была подать этот самый пример христианской страны, отказавшись от любых проблесков национализма, освободивши поляков и забывши и грезить о Царьграде.

Подобная смена взглядов у Соловьёва происходила далеко не единожды, несмотря на взгляд на А.Ф. Лосева, который считал, что    «…внутренняя гармоничность в течение всей жизни совмещалась у него с необычайной экспансивностью и преданностью исповедуемым идеалам» [4, с. 479]. Под вопрос эту «преданность» идеалам ставили многие лично знакомые с Соловьёвым, к примеру митрополит А. Храповицкий считал, что «погоня за славой» [9, с. 387] заставляла Владимира Сергеевича, подобно хамелеону, менять свои взгляды. Высказывание Леонтьева из письма священнику И. Фуделю косвенно подтверждает эту мысль: «печатные политические воззрения его просто поражают меня, не знаю только чем: ребячеством своим или наглым притворством, ибо не далее как в последнее свидание со мною он говорил мне: "Если для соединения церквей необходимо, чтобы Россия завоевала постепенно всю Европу и Азию – я ничего против этого не имею". Отчего же не печатать этого? А все противоположное?..» [8]. Сама трансформация взглядов видится нам явлением структурно необходимым, но при условии, что мысль была опровергнута самой личностью или путём доводов другого человека. Жонглирование идеями, в угоду времени, известности, статуса, можно характеризовать как духовное флюгерство, подлинно свидетельствующее об эклектичности мысли и далее – самой личности.

Взгляд Соловьёва на национальную политику – «взгляд мертвеца» будто отстранённый от бытия России, для него во вторую половину жизни первичней явно стали идеи католицизма, папства, национальное чувство характеризовалось им, вслед за социалистами – ненужным и деструктивным.

Для Достоевского вопрос судьбы России и её становления великой державой неразрывен с её будущей ролью великой христианской цивилизации, способной соединить вокруг себя другие народы. Достоевский – явление глубоко национального сознания, взращенного на русской почве. Он увидел огромный потенциал в нашей культуре, проблеснувший в Пушкине и Гоголе. Он был идеологом возрождения русской культуры – и остаётся им и до сих пор. Память о нём, беспрерывное чтение и осмысление его работ – путь обновления и возобновления русского бытия.

Использованные источники:

1. Достоевский, Ф.М. Бесы. – Москва : ЭКСМО-Пресс, 2001. – 608 стр.
2. Достоевский, Ф.М. Дневник писателя // Ф.М. Достоевский : собрание сочинений в 9 т. Т. 9, кн. 2. – Москва : АСТ, Астрель, 2007.
3. Достоевский, Ф.М. Записи публицистического и литературно-критического характера из записных книжек и тетрадей 1860–1865 гг. // Dostoevsky-Lit. – URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/public/zk-ii-zapisnaya-knizhka-1863-1864.htm (дата обращения: 15.10.2024).
4. Лосев, А.Ф. Философия. Мифология. Культура. – Москва : Политиздат, 1991. – 525 с.
5. Селезнёв, Ю.И. Достоевский. – Москва : Молодая гвардия, 1981. – 544 с.
6. Соловьёв, В.С. Смысл любви // Смысл любви ; Избранные сочинения. –Москва : Современник, 1991. – 525 с.
7. Соловьёв, В.С. Судьба Пушкина // Az/Lib. – URL: http://az.lib.ru/s/ solowxew_wladimir_sergeewich/text_0050.shtml (дата обращения 15.09.2024).
8. Фудель, И. К. Леонтьев и Вл. Соловьев их взаимных отношениях // Азбука веры. – URL: https://azbyka.ru/otechnik/Konstantin_Leontev/k-n-leontev-pro-et-contrarusskij-put-tom-1/19 (дата обращения: 20.09.2024).
9. Храповицкий, А. Сила Православия. – Москва : Институт русской цивилизации, Алгоритм, 2012. – 688 с.

Иллюстрация