В. Г. Бондаренко

Критику, если он критик, всегда нелегко живется. Всегда невпопад. Во времена тихие, штилевые, равнинные он шумит, вызывает всеобщее негодование. Общество подремывает, а он его будоражит. Вот и общество проснулось, началась всеобщая перестройка. Те, кто совсем недавно вел сонные советы по критике и прозе, поэзии и драматургии, кто определял очередь на Государственные премии и звания, кто привозил из среднеазиатских республик с помпезных Дней литературы и выездных советов многопудовый «ясак» различных подарков, кто лихо переводил с узбекского, казахского и других языков, с трудом изъясняясь лишь на средне-усеченном русском, сегодня летят на коне, размахивая шашкой. А присмотрись повнимательнее – все бутафорское, и конь картонный на одном месте стоит, а на задней стене ускоренной перемоткой демонстрируют летящее мимо пространство. По телевизору, по радио, во всех газетах – одна перестройка. Все бы хорошо, но не показывают ли нам всем в очередной раз органы массовой информации желаемое вместо действительного? Что на самом деле происходит в жизни, в литературе, в театре и кино?

И вот уже мне, критику, хочется оглядеться неспеша по сторонам, подумать. Отделить зерна от плевел. Истинную смелость от показной. Поговорить о проблемах, возникающих на наших глазах.

Сюжет первый. «Сложные имена»

Как критикам быть сегодня со «сложными именами», со «сложными произведениями», с тем, что вчера не печаталось, не пелось, не демонстрировалось? Все ли извлеченное на экраны и на страницы журналов является искусством? Рок-музыка, ранее критиковавшаяся, сегодня прославляется по всем программам. Песни Высоцкого, не допускаемые ранее на экраны телевизоров, сегодня вставляются даже в кулинарные передачи. Его стихи во всех журналах, во всех газетах. Негативные мнения о нем полностью игнорируются и запрещаются так же, как когда-то запрещались положительные.

Одна из музыкальных передач по телевидению почти целиком была посвящена новому кумиру – певцу Александру Розенбауму. О нем же большая апологетическая статья в «Огоньке» Виталия Засеева. Автор смело опровергает слухи об отъезде певца за границу. И даже спрашивает у певца с присущей нашему времени откровенностью: «Слушайте, Шура, почему вы до сих пор не уехали в Израиль?» На что получает ответ ясный и определенный: «Я гражданин своего Отечества и буду по мере сил своих делать все для его благополучия». Прекрасно. Значит, от нас годами скрывали талантливого мастера, патриота, гражданина Отечества. Автора проникновенных песен о Ленинграде, баллады «Бабий яр», цикла произведений о блокаде. К сорокалетию Победы он выступил с полуторачасовой программой песен о минувшей войне. Как утверждает автор статьи, фронтовики плачут, слушая песни Розенбаума. Все вроде бы соответствует истине. А что делать мне, критику, привыкшему к звучанию совсем других песен Розенбаума в такси и молодежных компаниях, в рабочих общежитиях и элитарных салонах? Закрыть глаза и уши? Делать вид, что этого нет? Был я в гостях у одного партийного работника. Как новинку он включил с трудом добытую кассету с песнями Розенбаума. Примерно ту же кассету в качестве деликатеса включал для гостей и знакомый работник из аппарата ЦК ВЛКСМ. Это другой, и очень важный вопрос, почему иные наши идеологические работники, возвращаясь домой, вместе с одеждой снимают с себя и «убеждения», погружаясь в розенбаумовскую «отдушку». Я бы хотел сейчас поговорить о новом феномене. Сегодня можно быть автором какой угодно пошлости, скабрезности, мутной литературы, угождать самым низменным вкусам публики, потрафлять ей, тем самым и разлагая ее. Таким образом завоевывается популярность у потребителя, у толпы, у обывателя.

Когда же твое имя на устах у всех, когда ты всем известен – необходимо легальное, официальное признание, необходим телеэкран, широкая печать и так далее. Пишутся песни о войне, о революции, о борьбе за мир. Не так много – чтобы не отпугнуть «своего истинного» поклонника. И уже твоя фотография крупным планом печатается в журнале с полуторамиллионным тиражом, уже ты воспитываешь молодежь   по   первой   программе телевидения. Рецепт прост. Думаю, не за горами и какой-нибудь новый кумир, скажем, с порнографическим песенками, который тоже, обретя «свою популярность» у толпы, затем быстренько «отмоется» в глазах телевидения несколькими песенками о проблемах перестройки, о поддержке никарагуанских борцов за свободу. Я не могу судить, как и любой из нас, об истинности поворота Александра Розенбаума к новому – гражданскому – репертуару. Все может быть. Но ломятся у касс огромных Дворцов культуры на концерты Розенбаума, увы и ах, знатоки его блатных, пошлых песенок, таких как «Нинка, как картинка», «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла» и тому подобных. Тем более и в своем объяснении «блатного периода» Розенбаум ничего не отвергает, ни от чего не открещивается. Все его «блатные записи», оказывается, созданы «под впечатлением рассказов Бабеля и неожиданно возникшего “одесского притяжения” души». Очевидно, редакция «Огонька» даже не подозревает, что, публикуя эти откровения, она ставит на одну доску прекрасного писателя и графоманские, пошлые упражнения певца, одного из кумиров нашей китч-культуры.

Художник, литератор, певец, музыкант отвечает за все, им созданное. И именно сейчас, в условиях художественной свободы, критики должны анализировать все творчество любого мастера, все его победы и ошибки, ни о чем не умалчивая, не отводя в сторону стыдливо глаза. А истина та, что сегодняшняя популярность певцаисполнителя Александра Розенбаума обеспечена на все сто процентов его «блатными песенками». И прославлением его по телевидению и в прессе выдается индульгенция «Нинкам как картинкам»... Сегодня многое должно делаться посредством тотальной правды о времени, о человеке, о мире. Сатирик несет свою правду посредством сатиры, лирик – посредством лирики, трагик – посредством трагедии. Для тотальной правды нужна и тотальная широта ее выражения, когда необходимы писатели с различным подходом к жизни, с разными эстетическими позициями. Когда художественное сознание раскрепощено, когда художник, согласно своему таланту, находит ту меру образного волшебства, при которой действительность жизненная превращается в действительность художественную, не нужны модные «фиги в кармане», лишь мешают восприятию образа нагромождения «острых фраз», которыми кичились в 70-е годы иные наши «сложные мастера». Пришло время сказать: а король-то гол. Думаю, стоит подождать еще немного, и мы все убедимся в раздутости многих репутаций. Если хочешь говорить о проблеме прямо, зачем фига, зачем игривый намек? А прямо для художника значит – художественно. Со «сложными мастерами» всегда было сложно критикам, почти так же, как с генералами от искусства. Пожалуй, даже посложней. Прорвав завесу «неприкасаемости», воздвигнутую вокруг увешанного регалиями литератора, критик еще мог рассчитывать на поддержку общественного мнения, приобрести репутацию смелого и независимого человека. А стать внутренне свободным при обсуждении произведений, с трудом увидевших свет, чрезвычайно тяжело. «Как можно?! – воскликнут с дрожью в голосе трепетные любители прогресса. – Этот роман с огромным запозданием, почти чудом увидел свет, а вы указываете на его недостатки. Ах, консерватор вы этакий». Если всетаки ты посмел критиковать, то в адрес твой, а еще более – в адрес журнала, не испугавшегося встать «поперек прогресса», посыплются от наших либералов жалобы в самые высокие инстанции с требованием выгнать из партии, с работы, запретить печататься... Почему-то «любители прогресса» любят только свое понимание свободы критики. В XIX веке подобное явление называли «либеральным террором», «апелляцией к городовому», когда не давали печататься Н. Лескову, А. Писемскому, жестоко критиковали Ф. Достоевского. Разве не похожа на это реакция на единственную – среди десятков восторженных отзывов – критическую статью И. Вергасовой о гастролях в Москве ленинградского БДТ во главе с Г. Товстоноговым? А вакханалия по поводу статьи М. Любомудрова «Театр начинается с Родины» вообще ни с чем не сравнима. Пожалуйста, критикуйте, полемизируйте, но к чему же рот затыкать, с работы увольнять, зачем письма писать в ЦК КПСС? Зачем требовать оргвыводов? Еще немного – и тюремного заключения потребуют для «нелиберально» мыслящих. Хорошо, что сегодня опубликовано многое из написанного Людмилой Петрушевской, доволен, что два московских театра – «Современник» и имени Ленинского комсомола – показывают зрителям спектакли по ее произведениям, а еще два – на Таганке и имени Ермоловой – имеют в репертуаре ее одноактные пьесы. Сегодня Людмила Петрушевская, один из самых репертуарных драматургов столицы. Значит, понимаю я, пришла пора свободного критического разговора о ней, исходя уже не из мистических слухов, не из версий о подпольном гении, а из текстов и только текстов. И из уровня спектаклей, если говорить о режиссуре. Выдержит ли на таком текстовом уровне явно не бездарный драматург сравнение с А. Вампиловым, И. Друцэ, А. Володиным – пока сомневаюсь. Особенно после просмотра неудачного, на мой взгляд, эпатажно-игрового, поставленного Р. Виктюком как бы наперекор тексту пьес, спектакля в «Современнике». Если Марк Захаров показал в «Трех девушках в голубом» свое понимание мира героев Петрушевской, расширив границы текста, в театре «Современник» клоунадой и шаржем, никак не вмещающимися в мир собственно драматургический, лишь подчеркнули псевдореализм сюжетов ее пьесы, плоскую фотографичность писательского видения. Еще более стало непонятно, чего боялись люди, подолгу державшие эти пьесы на полках. Все наши театральные бюрократы и создали нынешнюю репутацию Петрушевской. Круг читателей этого драматурга и зрителей вне атмосферы накаленных слухов, думается, будет весьма ограничен. Это типично женская драматургия. И три сестры Петрушевской ведут себя по законам не трех сестер Чехова, а четвертой чеховской героини – эгоистической мещанки Наташи, вырывая друг у друга право на дачу, теплый туалет, ради мужчины бросая чуть ли не на смерть больных детей. Нет целого и перспективы, но хорошо видны детали. Читаем у Блока: «Когда пишет мужчина, он смотрит на Бога, когда пишет женщина, она смотрит на мужчину». Или, как сказал современный поэт Ю. Кузнецов, – «прекрасное женское движение. И так четко определено его пространство: “до той сосны”! Ровно настолько по удалению, чтобы не оторваться от предмета притяжения, которым является мужчина. Ибо за “той сосной” зияет воля, пустота, одиночество, а женщина этого не желает... Увы, только на таком «пятачке» женщина может создавать искусство». Не будем так уж обобщать, но драматургия Петрушевской на самом деле расположена на уютном «пятачке» женского бытия. Когда и драмы – из-за теплого туалета, и ссоры – из-за бросившего любовника. Таким же взглядом смотрит драматургесса на своих героев, не поднимаясь над взглядом женщины с неустроенной судьбой. Писатель имеет право на такой взгляд, но и мы, критики, имеем право взглянуть на этот мир иначе. Репутация «сложного мастера» как бы обязывает просвещенного обывателя в любом случае занимать его сторону, «болеть» за него. Хотя любой критик подтверждает, что часто былая «непроходимость» произведений вызывалась чисто плакатным, одномерным изображением действительности, представляла собой антиагитку. И когда сегодня нам с трепетом произносят, что то или иное произведение пролежало десять или двадцать лет, мы, негодуя на бюрократов, уже не спешим мгновенно восторгаться самим произведением. В современных условиях возросла роль художественности, глубины психологического проникновения в образ. Истинно художественное произведение всегда многомерно, объемно, поворачивается разными гранями к разным толкователям его. Почему бывают столь различные прочтения «Анны Карениной» и «Капитанской дочки», «Тихого Дона» и «Клима Самгина»? Почему по-разному был воспринят Иван Африканович у В. Белова и Едигей у Ч. Айтматова?

Я не оправдываю бюрократического недомыслия и самоуверенности иных администраторов от искусства, придающих любому своему суждению силу закона, о чем четко и определенно написал в «Комсомольской правде» Евгений Сурков. Однако замечу, что и Е. Суркову не удалось обрести свободу критического высказывания при обсуждении кинофильма «Проверка на дорогах» А. Германа, пылившегося пятнадцать лет на полках «Ленфильма». Е. Сурков явно хочет выглядеть «благородным», не замечая естественных недостатков первого фильма молодого режиссера. Этим фильмом как бы положено восхищаться. Уже сказано о нем Евгением Евтушенко, что мы видим новую правду о войне. Чего нет, того нет. Я очень ценю фильм А. Германа «Мой друг Иван Лапшин», но после прозы К. Воробьева, В. Астафьева, В. Быкова, Д. Гусарова, Ю. Бондарева восхищаться надуманными фантазиями «Проверки на дорогах» трудно. Прекрасный изобразительный ряд, отличная работа оператора, но хорошему актеру В. Заманскому нечего играть. Его персонаж психологически не разработан, нет логики характера, поступки не мотивированы. У героя нет предыстории. Про такие фильмы В. Астафьев писал, что это не та война, в которой они участвовали, какая-то другая, игрушечная, нестрашная война, где пускаются кораблики по крови. Хорошо быть гуманным, хорошо жалеть страдающего человека. Но и в гуманности всегда полезна конкретность. Можно ведь пожалеть и гитлеровских палачей, начальников лагерей, предателей и так далее. В статье Е. Суркова меня резанула фраза, что, мол, волею судьбы герою пришлось надеть немецкую шинель. Так ли уж «волею судьбы», Евгений Данилович? Так ли уж нам все равно, почему герой оказался в немецкой шинели? Тем более, что сам режиссер в первых кадрах фильма показывает, за какие «подвиги» наш страдалец из отряда карателей получил заслуженный отпуск. Не каждому власовцу давали отпуск в немецкой армии – его конкретными делами заработать надо было. Например, фактическим убийством детей. Не понимаю я восторженных поклонников этого героя. Сегодня, в мирное время, убей кто-нибудь ребенка, а потом раскайся, приди с повинной – что же, его сразу на доску почета заносить, как раскаявшегося, или все же осудить? Думаю, второе – вернее будет.

За нашим «героем фильма» цепь таких карательных мероприятии, и осознанных, а нас призывают его прощать. Мальчишка-полицай, отрицательный герой фильма, менее заслуживает наказания. Есть разница между деревенским полицаем и отличившимся в работе карателем. Нашел я близкого ему героя в литературном ряду. Это Суров из повести А. Адамовича «Каратели», зашивший в немецкое сукно командирскую книжечку и живший с намерением уйти к партизанам, а пока – убивавший, убивавший, убивавший... Посмотрим на «Проверку на дорогах» как на продолжение «Карателей». Как на сбежавшего Сурова или Ростислава Муравьева, «везде остающегося человеком». Многое придет в противоречие, произойдет переоценка действий героев, иное понимание «жестокости» партизанских командиров. Не выдерживает подобной нагрузки художественная ткань фильма. Если уже в 1977 году А. Адамович в повести «Каратели» вместе со всеми реальными участниками суда требует смертной казни для «благородных» Муравьевых, то как на карателей смотрели во время войны партизаны, догадаться нетрудно. Нет предыстории у фильма: передумал герой и из власовцев ушел к партизанам. И все дела. Киношных красивостей в этом фильме с перебором. В одиночку герой справляется не меньше чем с батальоном охранников, красиво, живописно гибнет. Еще один пример несоответствия прекрасной работы оператора и фальшивости самого эпизода: под мостом проходит барка с русскими военнопленными, камера показывает крупным планом веселящихся немцев, затем лица русских ребят – каждая судьба отдельно, каждому дано жить или умереть. Потом все целиком, сотни и сотни тесно прижатых друг к другу пленных. Любой профессионал высоко оценит работу кинооператора и режиссера. Меня же в данном случае интересует сюжетная сторона эпизода. Партизаны приготовились к взрыву крупного железнодорожного моста, в это время по нему проходит эшелон с оружием на фронт – удача, но в это же время под мостом проходит баржа с военнопленными – жаль ребят. Взрыва не состоялось, эшелон упустили. Не много ли совпадений на один эпизод? Этакая надуманная картинка о придуманной войне.

В подлинность подобных эпизодов не веришь. Вот критикам и надо спокойно, всерьез поговорить об этом. Не беря во внимание сложную судьбу произведения. Искусство должно быть жестко по отношению к самому себе. И тогда будет видно, что романы А. Бека «Новое назначение», В. Дудинцева «Белые одежды», А. Рыбакова «Дети Арбата» – это скорее событие общественное, чем литературное, а, казалось бы, из этого же ряда кинофильм Т. Абуладзе «Покаяние» – достижение художественное, где рукой талантливого мастера все приведено к гармонии: и метафоры, гротеск, откровенная условность не мешают кадрам почти документальным (как в сцене с бревнами, где женщины ищут хоть каких-то свидетельств жизни близких в лагере). Перед нами то рыцари в латах, то современные автомобили, смешано все условное и достоверное, все времена и страны. Без мастера, истинного художника это все развалилось бы, как карточный домик. Вышеперечисленные романы, вызвавшие большой интерес, обладают некоей одномерностью, они как бы в одной плоскости, они – информативны. Фильм «Покаяние» многомерен, объемен, несет в себе истинную духовную художественную ценность, как и повести А. Платонова

«Котлован» и «Ювенильное море». Радостно, что наконец наступает время истинной художественности и понимания того, что никакие важные или острые темы не могут являться заслоном произведению от справедливой критики. Но пока... мы часто видим всю ту же комплиментарность, только теперь уже в адрес других идолов. Это прежде всего видно по нашим беспринципным критикам. Например, статья А. Караулова о драматическом состоянии дел во МХАТе и являет собой конкретный пример новой комплиментарности.   Поднимая   на   щит О. Ефремова и его сторонников, критик даже не желает прислушаться к аргументам противников, позволяет себе с издевкой писать об одной известной актрисе, недавно пришедшей в театр, но не забывает предоставить слово О. Борисову, который пришел в театр еще позже, сводит целый ряд проблем МХАТа к одной-единственной: талантливый круг друзей Ефремова и бездарное большинство «только существующих» артистов. Так ли это? Недавно поставлен спектакль «По соседству мы живем» по пьесе С. Лобозорова силами этих самых «только существующих» артистов, годами не занятых в репертуаре, и оказалось, что не такие уж они бездарные: это подтверждает и живая реакция зала. Сама идея «бездарного большинства» и избранной элиты не вызывает симпатии, а между тем она сегодня все более завоевывает себе место под солнцем, эта идея «избранничества», и не только в статье Караулова. Я давний ценитель творчества Олега Ефремова и многих его единомышленников в театре, но объективность требует сказать, что проблемы МХАТа родились не сегодня и они не так однозначны, как представляет их А. Караулов. Прочитав его статью, мне стало обидно за О. Ефремова, «опустившегося» до такой защиты, до таких «друзей». Уж он-то сам не подстраивался, не бегал от одних покровителей к другим.

В мхатовской ситуации проявилась еще одна сложная сторона демократизации общества. Тот же «Огонек» с восторгом пишет, как на заводе большинство голосов выбрали себе руководство, а во МХАТе, признается А. Караулов, проект О. Ефремова был отвергнут большинством голосов, «стало ясно, что в создавшейся ситуации Ефремов должен уйти с поста художественного руководителя». Итак – большинство против главного режиссера. Сам О. Ефремов на вопрос, смог бы он уйти из МХАТа, отвечает: «Художественный театр – это ведь не просто моя работа или служба, если хотите, это мой долг...» Но, может быть, своим долгом считал работу в качестве директора завода и тот человек, которого в новых условиях демократизации перевыбрали большинством голосов? Может быть, на заводе небольшая часть сторонников бывшего директора тянула лямку, а остальные «только существовали»? Может, большинству не нравилась требовательность старого директора? Я иду только от фактов: в одном случае мы приветствуем большинство голосов, в другом – там же, на страницах того же журнала, уверяем в обратном – группа творцов противостоит серой массе мешающих делу людей. Значит, есть плохое большинство, а есть – хорошее. Кто же будет определять степень «хорошести»? Вот здесь я и хочу подчеркнуть важность полноты информации, важность мнения любой стороны. И может быть, я с большим удовольствием присоединился бы к сторонникам Ефремова во МХАТе, имей возможность прочесть аргументированные мнения всех сторон, услышать все точки зрения. Нам недостает еще права выбора точек зрения. Пропагандируют одного М. Шатрова и называют это демократией. Но услышали ли мы все точки зрения в печати на «Диктатуру совести»? Не устаревает ли она прямо на глазах? Сравните тот энтузиазм, с которым она ставилась в Театре имени Ленинского комсомола в Москве, с тем полуравнодушным отношением, которое вызвала недавняя постановка этой пьесы в Ленинграде в Театре имени Комиссаржевской. А что будет через год или два? Новая его пьеса «Брестский мир» построена тем же самым «цитатным способом», в котором М. Шатров силен еще и в силу того, что многие из используемых им высказываний еще не введены в широкий читательский оборот. В основе популярности этого драматурга – катастрофическое отставание наших историков от полноты правды в освещении событий XX века. Но зрители должны понимать, почему у пьес Шатрова и много противников. И я, зритель, хочу знать аргументы другой стороны, аргументы людей, уверенных в ложности шатровской трактовки истории. Хочу откровенной дискуссии. А не того, что было: сначала полного запрета, затем – потока аллилуйщины. Удивительна сама ситуация, когда сначала пьесы с трудом, годами проходят дорогу к зрителю, кем-то отодвигаются, запрещаются, а затем эти же самые пьесы отмечаются Государственными премиями, высокими правительственными наградами. Непонятные для меня крайности.

Сюжет второй. О перестройке

Есть ли она, эта перестройка, в  нашей  литературе? И что означает она? На мой взгляд, перестройка в литературе должна касаться прежде всего журнальноиздательского процесса. Иными словами – должны пересматриваться производственные отношения. Издательские планы на пятилетие и даже до двухтысячного года должны уйти в прошлое, должны быть упрощены все процедуры обращения с рукописью. Реальных проблем реальной перестройки литературного процесса хватает. Решили, что процесс этот будет оставаться неизменным, а перестраиваться должны писатели – писать книги на какие-то новые темы, перестраивать свои взгляды, свои мнения, учитывая ныне господствующие... Не по душе мне такая перестройка и такие перестройщики. Даже в самые сложные периоды нашей истории не перестраивались А. Платонов и М. Булгаков, М. Пришвин и Н. Клюев, Б. Пастернак и Н. Эрдман. Не менее известен ряд перестройщиков. К примеру, И. Эренбург, соответственно диктату ситуации менявший свои взгляды, стиль письма, отношение к литературе и литераторам. То «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» и ранний вариант «Хулио Хуренито...», то «Падение Парижа» и «Буря», затем опять «Оттепель» и «Люди, годы, жизнь». Даже за время написания мемуаров он менял свои взгляды по отношению к прозе Пастернака, к молодым писателям 60-х годов. Не менее «сложным» был путь и у Валентина Катаева. Даже в последний период жизни пропасть разделяет повести «Уже написан Вертер» и «Алмазный мой венец». Я намеренно выделяю талантливых мастеров из перестройщиков, ибо серым виртуозам сиюминутности несть числа.

Новое время писателю талантливому дает возможность расширения его видения мира, большую полноту выражения бытия, а не возможность перестройки. Куда перестраиваться В. Распутину или В. Астафьеву, В. Быкову или Ю. Кузнецову? Не вижу перестройки я и в творчестве Б. Ахмадулиной, Б. Окуджавы, Д. Самойлова, А. Межирова. Даже наши популярные поэты Е. Евтушенко и А. Вознесенский все так же чутки к запросам времени, по-прежнему соревнуются в первенстве открытия темы – от Чернобыля до борьбы с пьянством, от интервью с приезжей знаменитостью до событий в Никарагуа. Видимо, само время выработало из них дотошных летописцев, фиксирующих приметы, подробности быта последних десятилетий. Но при этом для них нет моральных ограничителей, уход из семьи для одного – «маленький Чернобыль»; массовое самоубийство наркоманов одной из американских сект, опустошенных и ни во что не верящих людей, другой сравнивает с самосожжением наших староверов, преследуемых царскими войсками. Вот уж воистину «деревянное сердце».

Не требовалось перестраиваться и реальным нашим критикам самых разных направлений, от М. Лобанова до И. Золотусского, от В. Кожинова до В. Гусева. Реальная литература лишь углубляет свое видение, расширяет тематику поисков, обнаруживает новые проблемы и конфликты. Этого не скажешь о тех, кто восхвалял десятилетиями того же Шарафа Рашидова, занимался переводами его «шедевров», восторгался и печатал творения его родственников. Уголовной стороной общественного деятеля занимаются, но литературные соратники Шарафа Рашидова, те, кто переводил и воспевал его творения, хоть слово самокритики скажут по этому поводу? В «Юности» печатались две повести родственника Ш. Рашидова, молодого прозаика Нурали Кабула, его имя мелькало в хвалебных рецензиях, но пришли перемены – и главный редактор «Юности» Андрей Дементьев заявил в одной из статей, что Нурали Кабул не оправдал ожиданий. Талант увял, что ли, или его вовсе не было?..

Подобной перестройкой сегодня занимаются многие. Отворачиваются от своих покровителей, рядятся в тогу борцов за справедливость.

Чем примечательна фреска четырех избранных на обложке «Огонька» и интервью с ними о времени перестройки? Евгений Евтушенко рядится в тогу мученика брежневского застойного периода и тут же сообщает, что именно за эти годы посетил восемьдесят пять стран. Мучениками изображают себя Андрей Вознесенский и Булат Окуджава, и даже Роберт Рождественский... Оказывается, они все страдали, боролись и подвергались гонениям. Но если обратиться к фактам, увидишь другое: именно в прославляемые ими 60-е годы их жестко и несправедливо критиковали, помню разгромные, проработочные статьи о том же Евтушенко. В 70-е, в тот самый период застоя, наша четверка попала в разряд так называемой «избирательной демократии», который позволил ей ездить по всему миру, выступать за рубежом, порой и с сомнительными идеями, печататься в сомнительных изданиях. Своеобразная демонстрация для всего мира нашей свободы творчества?! Этакие запрограммированные официальные левые. Именно в годы застоя они получили свои Государственные премии, ордена, тома избранных сочинений. Именно их невозможно было подвергнуть критике на страницах массовых изданий. За критику Р. Рождественского скромнейший И. Гринберг подвергся самому сокрушительному разгрому, от которого не опомнился до своей смерти. Небольшая критическая статья читательницы в журнале «В мире книг» о поэзии А. Вознесенского в двенадцати самых массовых и популярных изданиях квалифицировалась не   иначе как клеветническая. Какая уж тут гласность, какая демократия. Одному «Нашему современнику» удавалось печатать независимые статьи, за что приходилось держать самый суровый ответ постоянно изгоняемым из журнала кураторам отдела критики. Уж кого травили в эти годы, так не нашу именитую четверку, а Юрия Селезнева и Михаила Лобанова. Тщательно отобранные в систему

«избирательной демократии» самые разные ее представители могли позволить себе практически все. Я сейчас не говорю о степени художественности их выступлений и даже не о степени истинности заявленных в них проблем. Я говорю о системе избирательной дозволенности для немногих – на фоне вынужденного молчания большинства. По Евтушенко молодые литераторы долгое время могли определять, о чем «наверху» разрешено писать. Когда шло обсуждение проблем поворота северных рек, загрязнения Байкала, по-настоящему боролись против вредоносных проектов В. Белов, С. Залыгин, Ю. Бондарев, В. Распутин. Стоило появиться правительственному решению об очищении Байкала, в «Правде» опубликовал свое стихотворение «Озеро» А. Вознесенский. Все хорошо, но где он был раньше? Подобной перестройкой отдает и от многой нынешней скороспелки-критики, долженствующей бы звучать самокритикой. Каких только перемен не наблюдаем мы сегодня в литературе! Надо было воспитать поколение детей на «Кортике» и «Бронзовой птице», увлечь их поисками врагов народа, вредителей и диверсантов, чтобы спустя время прийти к

«Детям Арбата». Надо самому лично запретить десятки кинофильмов, чтобы спустя время писать об этих же фильмах восторженные статьи. Перестройку заменяют переменкой, так легче. С каждым новым общественным витком у нас мгновенно появляются и новые вариации

«Кубанских казаков» – с рецептами мгновенного избавления от былых бедствий. Миражные произведения обладают способностью устраивать начальников во все времена. В былые годы все беды сваливали на царизм, на пережитки прошлого, в скором будущем ждали земной рай, люди искренне верили в «Кубанских казаков». Затем наступила пора «Председателя». Жесткий, суровый анализ прошлого, поиск подлинных причин катастрофического положения в деревне, откровенный разговор о репрессиях. Но, по фильму, пришли новые – хрущевские времена, новые руководители, и в финале перед нами все те же «Кубанские казаки», все тот же мгновенный земной рай. Очередной мираж в угоду начальству, который никакими ссылками на руководство Госкино не оправдаешь. Еще виток времени. Наши дни. В повести Ю. Черниченко

«Свой хлеб» вижу блестящий анализ причин того, что в страну, обладающую чуть ли не монополией на чернозем и потому могущую кормить весь мир пшеницей, с каждым годом все больше завозят зерна из США и Канады. И снова – по повести – пришли новые времена, новые руководители, появился прекрасный   секретарь   одного из обкомов партии, и все проблемы мгновенно решены:

«Кубанские казаки» образца 1987 года. Сильны миражные рецидивы. Миражное искусство призыв к действию всегда воспринимает как свершившееся действие. Через месяц после принятия любого постановления оно готово рапортовать об его исполнении, об очередном чуде нашей жизни. В действительности, как мы все понимаем, процессы перестройки в искусстве происходят мучительно трудно. Юрию Трифонову один американский писатель объяснял, почему в США с трудом принимают современную русскую прозу: У нас любят читать о сильных людях, жизнестойких, уверенных в себе, способных на действие, говорил американец, мы народ оптимистический, до последнего верим и надеемся. А вы, русские, пишете все о неудачниках, рефлексирующих страдальцах, ваша нынешняя литература пессимистична. Может, я и сгустил услышанное некогда от Юрия Валентиновича, может, американец тот и не совсем прав, но такой взгляд – со стороны – осветил по-новому нынешние литературные тенденции. Вдруг я почувствовал, что и действительно происходит определенная переориентация этических, социальных и просто человеческих идеалов в нашей культуре. Ставка на слабого человека. Но вся наша отечественная история утверждает иное. Только сильная, пассионарная нация, выдвигающая в немалом количестве яркие, мощные личности, способна была сбросить татарское иго, одолеть Наполеона и Гитлера, смогла создать великую державу, осуществить такую революцию. Люди, поверившие в социализм, шедшие ради него сквозь неслыханные мучения, – очень стойкие люди. Нынешние старики, может быть, одно из самых героических поколений нашего народа! Сейчас с удовольствием нам показывают изнанку советского семидесятилетия. Последовательно, по частям перемалывают год за годом, везде выбирая только темное, мрачное, печальное, везде видя только застой, насилие, лагерные бараки. Но как бы нам с этой «новой правдой» не утонуть в болоте новой лжи. Ибо героическое поколение и в бараках лагерей не спешило «перестраиваться» ускоренными методами, оставалось поколением убежденных, сильных людей. Разве не были такими С. Королев, А. Туполев, К. Рокоссовский?! Из лагерей шли добровольцами в штрафбаты защищать Родину, о чем нам вскользь поведал В. Карпов, хотя, наверное, пришла пора ему рассказать. об этом поподробнее.

Народу внушается мысль о его «некачественности», а этот самый народ тем временем жадно читает историческую литературу, ищет в искусстве сильные характеры. Не есть ли это признак надвигающихся перемен? Не тоска по сверхчеловеку, не тоска по культу единственной личности, а призыв к культу личности каждого из нас. Иначе не будет никаких перемен ни в жизни, ни в экономике, ни в искусстве. Иначе грош цена перестройке, которую везде должны возглавить именно сильные характеры, а не аморфные неудачники, не качки и металлисты, герои сегодняшних телепередач. Потому и предчувствую спад интереса к драматургии «новой волны», не по причине субъективных пристрастий, а в силу явно намечающегося поворота общества к людям реального дела, глубокой, конструктивной мысли.

Как легко нынче перечеркивается все сделанное. Легко начинает господствовать разрушение. Но подводим итоги прошлого театрального сезона и дружно разводим руками. Радоваться почти нечему. В тумане скрылись былые яркие премьеры МХАТа, не порадовал на этот раз и столь надежный в своей театральности Театр имени Ленинского комсомола, молчание на Таганке и в Театре Вахтангова, как никогда скромно представлен Театр имени Маяковского.

Пресса как всегда поспешила с радостными известиями о новых театрах, но, увы, реальных проблем на пути их создания оказалось больше, чем предполагалось. Театральный сезон новые театры-студии никак не определяли. Зато с помпой и газетной шумихой прошло открытие «Современника-2» во главе с только что закончившим театральный вуз Ефремовым-2. Даже не знаю, то ли смеяться, то ли негодовать на такую пародийную ситуацию. Неужели основатели старого «Современника» не почувствовали неловкости от подобной спекуляции на своем славном прошлом? На фамилии, марке театра? Так ли создаются новые театральные коллективы? Нет, так ломаются судьбы молодых актеров: средними по уровню спектаклями, типа «Пощечины» по прозе Ю. Олеши, не создаются реальные коллективы. Такие спектакли не заслуживают скрещивания шпаг ведущих критиков, там нечего делать и телевизионным камерам. Все это мираж, способный подкосить молодых на корню: при чем тут перестройка, если опять – фамилии, сильные мира сего, но никак не творческие достижения.

Где вы, А. Васильев, Л. Додин, Б. Морозов, С. Яшин, Г. Тростянецкий и другие, – давали вам в руки театры на другой день после получения диплома о высшем образовании? Так ходил десятилетие в гордом творческом одиночестве самый молодой талантливый кинорежиссер Н. Михалков, и лишь годы спустя мы узнали Р. Балаяна, К. Муратову. Так, на то же десятилетие раньше своего поколения стал главным режиссером театра А. Товстоногов. Чувствую, что и талантливые сверстники Михаила Ефремова получат свои театры, завоюют их, сами создадут их, спустя все то же десятилетие отпускаемой форы.

Может быть, ушли в прошлое подлинные праздники искусства, когда не надо выделять удачные мизансцены, радоваться отдельным режиссерским решениям, когда все в тебе живет воедино с театром, театр становится сразу и трибуной, и амвоном, и карнавальным подмостком? Лично меня в этом сезоне по-настоящему ошеломили, заставили жить одной жизнью с происходящим на сцене два спектакля: «Холопы» П. Гнедича в постановке Б. ЛьвоваАнохина в Малом и «Добрый человек из Сезуана» Брехта в постановке А. Борисова в Якутском драматическом театре. Две яркие театральные победы. Гениальная игра нестареющей Елены Николаевны Гоголевой в «Холопах» и поразившая меня своим глубоко народным пониманием роли Шен Де актриса Степанида Борисова в «Добром человеке из Сезуана».

Но и тут меня постигли пессимистические мысли. Две эти победы еще более остро выявили общий кризис.

«Холопы» П. Гнедича в Малом – это реквием по старому славному русскому театру, это демонстрация того, что было и что повсеместно уходит со сцены. Вошло в привычку скептически относиться к мастерству актеров Малого театра, к их еще сохраняемой строжайшей требовательности к себе. Уже в самом театре жаждут «революций», по-детски завидуя, что в других театрах все ломается, взрывается, а у них пьесы лишь ставят. «Холопы» – это великолепный гимн уходящей школе русского актерского мастерства, это та конкретная победа, которая еще более подчеркивает общее поражение. «Добрый человек из Сезуана» в постановке молодого якутского режиссера Андрея Борисова, казалось, должен был развеять пасмурные мысли о театральном сезоне. После его блестящей постановки «Желанный, голубой берег мой» по прозе Ч. Айтматова, удостоенной Государственной премии СССР, многих интересовало, случайная ли это удача доселе никому не известного режиссера или новое театральное явление? Но вот вышла в «Современной драматургии» его программная статья «Олонхо – это мы», и посреди общего театроведческого развала возникла стройная, цельная режиссерская, а значит, и мировоззренческая программа театра. Подобной программы еще не опубликовал ни один режиссер среднего поколения. Последовали и новые спектакли: «Алампа, Алампа» по пьесе Н. Лугинова (якутский вариант знаменитого грузинского фильма «Покаяние») – о трагическом пути классика якутской литературы А. Софронова, о годах запрещения в Якутии национальной литературы и искусства. Совсем недавно – «Добрый человек из Сезуана». Не под привычные зонги Курта Вайля, а под щемящие, тревожащие, пронзительные якутские народные песни Брехт служит возрождению якутского национального самосознания, возрождению национального театра. Синтез народного пенья, шаманского действа и самого новейшего европейского театра. Так создавалась на стыке европейского авангардизма и индейского фольклора ныне знаменитая латиноамериканская литература, так возник феномен театра Р. Стуруа в Грузии, Э. Некрошюса в Литве.

Молодые национальные режиссеры не боятся создавать свои программы, нацеленные на подъем национального   искусства.   Что   можно   противопоставить   им в Москве: блестящий набор режиссерских приемов А. Васильева, изобразительность и театральную изысканность Р. Виктюка, социальное шаржирование Г. Яновской? Насколько все это локальнее, камернее, элитарнее, чем работы лучших грузинских, литовских, эстонских или якутских режиссеров. Нет и объемности старого русского мастерства, демонстрируемого Е. Гоголевой в «Холопах», нет и крупности социальных, национальных, мировоззренческих идей, присущих лучшим работам мастеров из других национальных республик. Поэтому и «Добрый человек из Сезуана» для меня стал той радостной победой друга, дружеского народа, которая с новой силой заставила меня искать причины отсутствия подобных побед на русской сцене.

Нам чересчур долгое время внушали, что прогресс в искусстве – это непрерывная замена старого новым, мы привыкли водружать новые знамена на обломках старого мира. Но вот из страны, лидирующей в современной цивилизации, из мира компьютеров и роботизированных заводов приезжает японский театр «Кабуки», показывает живое древнее искусство, и оно оказывается современнее и ближе нам, чем иные супермодные ухищрения и эксперименты. Не мешает японцам в их технократическом мире их национальное искусство. Когда мы слышим плач матери над могилой сына в исполнении выдающегося актера Накамура Утаомона, не требуется перевода.

Что дальше? Чем удивит и порадует нынешний сезон? Предчувствую волну инсценировок «Доктора Живаго», «Детей Арбата» и других ранее запрещенных произведений. Но это все «оживляж», погоня за модой и за зрителем. Позволю себе помечтать. Может быть, реальная и столь необходимая обществу и театру смена вех, очищение от мешающего дальнейшему развитию общества и культуры с неизбежностью сопровождается лишь на первых порах меной всех? Пена «меновсеховства» охватывала нашу культуру и после 17-го года, когда разбивались гипсовые статуи античных скульптур во дворе Академии художеств, взрывались соборы, звучали призывы к уничтожению «театральной контрреволюции», окопавшейся в Малом и МХАТе. Густой налет пены охватил поначалу и волну оттепели 60-х годов. Кто помнит эту пену нынче? Кто способен перечитать многие нашумевшие тогда книжки самоуверенных ниспровергателей, вроде «Продолжения легенды» или «Коллег»? С другой стороны, без оттепели была бы невозможна деревенская и военная проза, составившая большую часть современной классики, невозможен «Новый мир» А. Твардовского. Значит, надо работать. Мена всех преходяща, смена вех в нашем обществе закономерна, необходима и давно ожидаема.

Сюжет третий. Об одной дискуссии

За последние годы журнал «Латинская Америка» вел с перерывами литературную дискуссию о влиянии латиноамериканской прозы на современную советскую литературу. Это была по-настоящему дискуссионная дискуссия. Все равно что масло масляное, поправят меня стилисты. Нет, и сегодня девяносто процентов наших литературных дискуссий отличаются полным отсутствием подлинной дискуссионности. Масло может быть и маргариновое. Хорошо, что существуют дискуссии в критике, иначе бы ее мало кто читал. Дискуссии – это глагол критического жанра. Они вынуждают действовать, а не созерцать. Они способны расстроить стройную иерархию в литературе, близки к «гамбургскому счету», ибо в пылу полемики каждая сторона выставляет свое лучшее и наносит удары по худшему. Они заставляют участников максимально раскрыться. Вот, например, критик и прозаик Юрий Покальчук заявляет о затухании собственно русской прозы в силу ее традиционности. Мол, что поделаешь, русская литература осталась «еще в плену своей могучей литературной традиции», и поэтому новые произведения ее ведущих представителей не более чем... если не эпигонство, этого слова Покальчук испугался, то «... продолжение той же литературной традиции». А вот появляются «Белый пароход», «Буранный полустанок», «Плаха» или «Дата Туташхиа», и «... мы говорим о явлении современной мировой прозы». Ни более ни менее. Значит, В. Шукшин, Ю. Трифонов, В. Распутин, П. Проскурин, В. Белов, В. Астафьев, В. Личутин, А. Битов, Д. Балашов откровенно обозначены «продолжателями», которым далеко до «явлений современной мировой прозы» – Ч. Айтматова или Ч. Амирэджиби. Думаю, последние вряд ли обрадовались бы такой сомнительной похвале за счет русской прозы. Удивило меня и то, что в продолжающейся дискуссии по поводу мнения Покальчука – «... более интересные новые явления дает сегодня именно литература нерусских народов СССР» – спора не возникло. Неужели все так считают? Дело не в обиде «за своих», Ю. Покальчук упрекает не за «русскость» авторов традиционных произведений: по логике его рассуждений можно так же подвергнуть критике украинских, грузинских или эстонских прозаиков, всех, кто не порывает со старыми литературными традициями и не смешивается в едином «культурном синкретизме» в «убыстренном темпе» со всем современным опытом мировой литературы. Мне подумалось, не от недостаточного ли знания других литературных и национальных традиций такое оригинальное мнение? Не зная национальных традиций других народов, иным кажется, что русская литературная традиция уже ничего не способна создать: вот в Латинской Америке развивается же все вне традиций! Будто нет там своих культурных традиций. Спорно само утверждение о некоей единой русской традиции. Что же, Пушкин и Баратынский, Гоголь и Салтыков-Щедрин, Толстой и Достоевский, Некрасов и Фет, Блок и Маяковский, Хлебников и Есенин, Мережковский и Андрей Белый, Шолохов и Замятин, Платонов и Леонов полтора столетия писали под одну копирку? И похожи друг на друга, как сиамские близнецы? А пришел Чабуа Амирэджиби, отвернулся от всех многовековых традиций грузинской культуры, совершил «процесс ускоренного развития», и в результате: «... появляется “Дата Туташхиа”, и мы понимаем, что это литературный феномен». Да и вообще, как можно, подобно Покальчуку и его сторонникам, подкреплять идею о   развитии   младописьменных    литератур    примерами Ч. Амирэджиби или Г. Матевосяна?

Мне кажется, что латиноамериканская литература такая же традиционная, как и наша русская, и английская, и немецкая. Интересны взаимопроникновения внутри литературных традиций, влияния, совпадения, заимствования, но стоит ли говорить о зависимости современной советской прозы от какого-то одного, пусть самого хорошего, писателя?

Сегодня мода на Маркеса, и вот под него подверстывают уже тех самых Ч. Амирэджиби и Ч. Айтматова, а заодно и Г. Матевосяна, А. Кима, О. Чиладзе, В. Распутина... Обидно слышать подобные высказывания – не за нашу литературу, а за Маркеса, который вряд ли возрадуется подобным комплиментам. Плохо, когда писатель становится кумиром толпы. Кумиры могут быть в спорте, в рок-музыке, на эстраде, но не в подлинном искусстве. В свое время «кумирство» крайне отрицательно сказалось на творчестве Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского; последствия этого занесенного в литературу недуга, думаю, и сегодня сказываются на творчестве этих популярных писателей. В своих прекрасных воспоминаниях о Борисе Пастернаке Андрей Вознесенский пишет, с каким уважением, с каким трепетом шел он, совсем молодой, к духовному наставнику. У старых мастеров был подлинный – «незвездный» авторитет. Пойдет ли кто-нибудь из молодых с таким же трепетом к Вознесенскому? Сомневаюсь. Кумир – это не духовный наставник.

Интересна сама драматургия дискуссии. Сначала дружное утверждение критиками повсеместного латиноамериканского влияния, затем дружная атака писателей, разрушившая миф об их близости, и в конце концов утверждение теми же критиками сложности восприятия латиноамериканских писателей в наших условиях. Критики перестроились на все сто восемьдесят градусов. В. Земсков, обнаруживавший влияние Маркеса во всех современных советских произведениях, вдруг говорит: «... восприятию латиноамериканских писателей может помешать сложившийся в нашей культуре на основе собственного опыта традиционный стереотип писательского поведения, от которого неотделимы элементы учительства, проповедничества, ярко выраженной темы совести, сострадания. Эта “осанна”, несомненно, связана в русской классике с христианско-руссоистскими воззрениями. Ничего этого нет в латиноамериканском романе, его создатели – носители иного сознания».

Оставим на совести автора его упорное стремление во что бы то ни стало вывести идеалы русской литературы из чужеземных философских доктрин, если не латиноамериканских, то руссоистских, но заметим, как легко начинает утверждаться прямо противоположное тому, о чем сам Земсков говорил в начале дискуссии. И уже «...затрудняет восприятие Маркеса (писателями – участниками дискуссии. – В. Б.) то, что мы не очень-то приучены нашей литературой к смеху». Настолько повернули ход дискуссии приглашенные для демонстрации своей зависимости прозаики, что, подводя итоги, С. Микоян вынужден был объяснить наметившееся различие: «Наверное, дело в том, что все мы воспитаны в значительной мере на русской классике – и наши современные писатели, и читатели».

Итог дискуссии меня откровенно порадовал: в отличие от мнимых дискуссий, устраиваемых «Литературной газетой» с заранее известными результатами, здесь произошла реальная, а не мифическая дискуссия, и журнал «Латинская Америка» не постеснялся признать свое поражение.

Реальность жизни, реальность литературы. Настоящему писателю недостаточно жить прошлым, он стремится понять настоящее, разобраться в смутном состоянии времени, отразить современное мироощущение.

В России издавна духовная мысль развивалась по двум мощным органичным для страны направлениям – одни видели в России лишь часть Европы, стремились привязать ее к европейскому пути развития, другие предполагали иной, более независимый вариант. Никон и Аввакум, западники и славянофилы, Маяковский и Есенин, и так далее. Когда в культуре, как и в экономике, игнорировались объективные законы развития, все противоречия замалчивались и господствовал неорапповский подход, представленный такими теоретиками марксизма, как Ю. Суровцев, В. Оскоцкий, П. Николаев, в литературе ими утверждалось мнимое единомыслие. И даже не столько замалчивались противоречия, это скорее уже следствие, сколько не принимались во внимание как «не долженствующие быть!» Утверждалась только их собственная правота, причем – декретируемая!

С одной стороны, мы сегодня вовсю прославляем генетиков, с другой – стараемся игнорировать их высказывания о генетической памяти любого народа, о сложной зависимости современной культуры от всего предыдущего исторического пути. Не пора ли нам покончить с этим никому не нужным мифом о единообразии всей культуры и открыто обсудить все проблемы, связанные с различиями национальными, социальными, даже религиозными, ибо кто же сегодня будет отрицать мусульманскую память среднеазиатских республик или зависимость от постулатов православия наших обрядов, традиций, фольклора. Точно такой же миф и так называемая латиноамериканская проза как нечто единое. Много ли общего между Маркесом и Борхесом, что объединяет Льосу и Бастоса? Скорее это противостояние в рамках общего латиноамериканского развития. Как собор Василия Блаженного, на мой взгляд, самый удачный символ нашей державы. В нем нет казарменной упорядоченности, нет католической подчиненности костела, есть совмещение разных стилей в общем содружестве: от византийского до мусульманского, от древнерусского до европейского.

Каждая национальная культура должна иметь возможность в нашей стране выявить в слове глубинную суть своего народа, каждое поколение писателей имеет право рассказать именно о своем уникальном опыте, а каждый из писателей в отдельности имеет право поведать читателю свое личное, субъективное видение мира. И чем талантливее писатель, тем ближе его субъективное видение к истинному пониманию жизни. Былого «монолита» воззрений, былого безгласного «единодушия» уже не будет, ибо за «монолитом» этим скрывалось множество реальных противоречий, умолчаний. Дело другое, что в нынешнем многоголосии необходимо выработать утерянную за ненужностью культуру полемики, культуру несогласия, не теряя при этом общую для всех государственную формулу. Мало водрузить новый вечевой колокол, надо и обозначить гарантии его существования. В откровенно высказанных мнениях, в расшифрованных тенденциях надо обнаруживать то главное, общее, что поможет нам воссоздать концепцию еще более крепкой, уверенной в себе государственности. Мы и сегодня несем в себе многие противоречия XIX и начала XX века. Вдруг слышны стали отголоски кадетских воззрений, эсеровских, от анархистов до христианских демократов, от проповедей Иоанна Кронштадтского до троцкистских манифестов – весь клубок замалчиваемых убеждений выливается сегодня на голову неподготовленного читателя.

Здесь и свои трагедии, и своя жажда отмщения, и своя убежденность в правоте. Правильно ли делали, когда загоняли все это в глубь немоты, консервировали в свинцовых глыбах догматических установок? Ведь сквозь свинец из потаенного молчания прорастали семена массового неверия, равнодушия, неприкрытого цинизма. В безыдеальной обстановке начинал царить потребитель.

Значит, нужна широчайшая дискуссия, нужен самый широкий анализ, с тем чтобы нарастала общая для всех идея. Николай Шмелев в своей статье «Выйти из тумана предрассудков», дискутируя со мной, предлагает в качестве общей суперидеи для всей литературы борьбу с рабством внутри нас. Он пишет: «Мне лично очень близка тревога, прозвучавшая в статье В. Бондаренко, – тревога, что в том состоянии некоторого замешательства, в котором сейчас находится наша литература, она может потерять очень важное – центральную, направленную идею, которая не разъединяла бы, а наоборот, объединяла ее силы». Но, на взгляд нашего известного экономиста и прозаика, лишь идея борьбы с рабством внутри нас конкретна и дорога почти всем. Абсолютно солидарен со Шмелевым в оценке и анализе многоликого рабства, черты его проявляются от начальственного хамства до презрения к чужой личности. Но что делать этой освобожденной от внутреннего рабства личности? Стоит ли выходить из тумана предрассудков, чтобы попасть в болото индивидуализма? Сегодня, когда мы начинаем освобождаться от многих мифов, полезно бы повнимательнее присмотреться к тем же США. Сколько лет мы сваливали на дурное влияние США наши собственные нравственные беды, наши собственные общественные пороки. А абсолютное большинство граждан США – государственники до мозга костей, чтут и уважают свой флаг, проповедуют по всему миру американский образ жизни. Когда мы с наивным простодушием покупаем и рекламируем американские фильмы о плохих полицейских, о взяточниках-сенаторах, о расистах из ку-клукс-клана, мы не берем в расчет, что побеждает везде идея американского образа жизни, идея государственного общества независимых личностей. Когда утром большинство американских фермеров поднимают над домом флаг США, когда любовь к своему флагу выражается иногда в самых примитивных, а то и комических формах – в джинсах, майках, куртках, даже плавках с изображением флага, можно смеяться над той или иной пошловатой формой проявления национальной гордости, а можно и задуматься: почему наш подросток крайне неохотно наденет куртку с эмблемой нашей страны? Неужели от слишком большой культуры?

На пути к реальному идеалу две опасности, и обе смертельные. Первая опасность – разложения, сладостного нигилистического тлена всеразрушения. Мало кому из художников в иные минуты не хотелось погрузиться в этот заманчивый мир сладостного хаоса, описывать конвульсии, процесс гниения, распада. Эта «отрицательная культура» сегодня стремится завоевать все влиятельные позиции в структуре общества, взять под жесткий тоталитарный контроль идеологическую ситуацию в стране, внедрить в сознание людей новых героев, новых мучеников, новых кумиров.

С удовольствием прочел я новую повесть Даниила Гранина «Зубр», посвященную одному из крупнейших генетиков XX века Н. Тимофееву-Ресовскому. Полностью согласен с позицией журнала, ликвидирующего «белые пятна» в нашей истории XX века, но вот отношение к самому Зубру, о котором я почти ничего не слышал и не читал, кроме нескольких страничек о его лагерном периоде, двойственное. Именно к герою повести. Нашему народу пора простить ошибки и проступки своих именитых соотечественников. С позиции прощения народом, на мой взгляд, и закономерна была бы повесть о Тимофееве-Ресовском. Но что-то не дает мне согласиться с оценкой его как героя, как примера для подражания молодым ученым. Впрочем, и сам Даниил Гранин начинает пробуксовывать, когда пишет о жизни ученого в фашистской Германии. До этого – все ясно, потом – все ясно, но фашистский период – какая-то недоговоренность, невнятность текста. Хорошо, согласимся с выводом, что решение Зубра не возвращаться из фашистской Германии в Советский Союз по требованию посольства в 37-м году – поступок самосохранения. «Можно ли требовать от человека самоубийства? И если человек отказался шагнуть в пропасть, то проступок ли это?»

Согласимся с тем, что он не захотел выехать ни в Англию, ни в США: в руководимом им отделе генетики с 1939 года в рамках немецкого «Уранового проекта» шла напряженная научная работа. Зачем бросать начатое? Не понимал Зубр и бесчеловечной сути фашизма, куда более его беспокоили вести из Союза. Для понимания немецких событий он был чересчур аполитичен, для понимания событий на Родине политичности хватало. Но вот разразилась война, как невозвращенца его не трогают фашистские власти, и всю войну он продолжает работать в крупнейшем научном центре генетики под Берлином. По любым английским, американским или французским меркам он – коллаборационист. И будь он француз или англичанин, после войны в героях ему не ходить, тоже узнал бы, почем фунт лиха. От неувязки в материале Д. Гранин с его обычно предельной точностью вдруг начинает наводить лирический туман. У него советские военнопленные свободно гуляют по Берлину, их случайно встречает на улице Зубр и определяет к себе. Почему вдруг советские военнопленные – и не в лагере, не под охраной, свободно переезжают по всей Германии? Я не знаю, может, так оно и было – гуляли, назначали свидания, ездили из города в город, а лагеря смерти – это не более чем сталинская пропаганда? Так напишите подробнее, как это было. Но, оказывается, тот самый советский военнопленный, некто Игорь Паншин, которого взял под свое крыло всесильный в Германии Зубр, «...прошел и войну, и плен, в плену работал в танковой дивизии переводчиком... Сложны были его приключения, неожиданны повороты судьбы...» Читатель знает, как умеют литераторы напускать туману на самые ясные события. Помните, в начале своей статьи Е. Сурков пишет о фильме «Проверка на дорогах» – вот-де волею судьбы герою пришлось надеть немецкую шинель. С каких пор «сложными приключениями» стали называть службу бывшего советского военнослужащего в немецкой танковой дивизии переводчиком? А как быть со «сложными приключениями» генерала Карбышева? Чем занимаются переводчики в немецкой армии во время войны, мы знаем. И знаем, что это называлось предательством Родины – и в царской России, и в любой другой стране. И все советские пленные, разгуливающие по улицам Берлина – это солдаты власовской армии, с ними и поддерживал контакт Тимофеев-Ресовский. Беспринципность Тимофеева-Ресовского по отношению к Родине видна из текста самого же Д. Гранина. Весь Берлин знал об оригинальном русском ученом, покровительствующем иностранцам, но никто из гестапо и пальцем не смел тронуть Зубра. Что это? «Высокая репутация знаменитого ученого» – по Д. Гранину.

«... Когда на Зубра поступил донос, местный группенфюрер дело прекратил, сказав, что этого не может быть. Таким образом, лично ему ничего не грозило... Положение его было исключительно выгодным. Никто не мешал ему в условиях войны продолжать заниматься своим делом... Немцев этот русский поражал свободой поведения. В той, гитлеровской Германии, бюрократической, чиновной, затянутой в мундир, его свободность выделялась ярко». А меня все более тревожит мысль – почему? Или только в Советском Союзе в те годы «громили лаборатории», арестовывали людей и Зубру было можно «вляпаться в неприятную историю, попасть в Сибирь»? А в фашистской Германии «свободность» ценили и знаменитым советским ученым во время войны с нами создавали все условия для руководства научными заведениями? Ведь Д. Гранин время от времени повторяет, что Зубр оставался советским гражданином, жил по советскому паспорту. Повторю еще раз, с биологами не знаком, о Зубре подробно читаю впервые, вся информация из повести Д. Гранина. Хочу автора прямо спросить: советским гражданином был Зубр все годы войны или нет? Не по законам совести, а хотя бы просто по юридическим законам. Последний большой вопрос. В годы войны под руководство Зубру отдали часть ученых, работавших над урановым проектом. Немецкая организованность всем известна, до самого последнего дня работала налаженная машина фашистской империи. Значит, если бы немцы сделали бомбу и бросили ее на нас, в этом была бы заслуга Зубра? Неясно из повести. Интересуюсь – сотрудничал ли, по мнению Д. Гранина, Зубр с нацистами или нет? Какими конкретно научными работами занимался он сам и руководимый им отдел все годы войны? Почему немецкие физики-атомщики были у него в подчинении? Входила ли в круг научных интересов Кайзер-Вильгельм института в целом разработка расовой теории? Кому подчинялся этот научный центр и кто из высшего фашистского руководства курировал его? У кого из руководителей на приеме был Зубр? Без ответа на эти вопросы апологетика выдающегося ученого невозможна. Другое дело – право прощения.

Вернемся к «отрицательной культуре». Ее кликушество сегодня увеличивается с каждым днем. Идет мощный поток разрушительной информации. Разрушительной в силу ее явно односторонней интерпретации. Вместо ожидаемой гласности вдруг разрастается групповщина самого дурного толка. Выстраиваются в один ряд все жертвы предыдущих десятилетий, и уже они идеализируются, подкрашиваются, лакируются. Новые очерки о новых героях пишутся журналистами по старому одноцветному шаблону. А истина всегда многоцветна. Прочел я вместе со всеми очерк в «Огоньке» о Ф. Раскольникове, с подробными выдержками из его письма Сталину. И не хватало мне в этом очерке той самой «цветной истины». В том же номере отрывки из неопубликованного романа Вс. Иванова. Имя Ф. Раскольникова сразу ввели в ряд новых имен единомышленников – Вс. Иванов, О. Мандельштам, В. Полонский, А. Воронский, Б. Пастернак и так далее. Но ведь он же из другого ряда – рапповских громителей литературы, сподвижник Л. Авербаха. Когда после сокрушительного разгрома главного органа «попутчиков» журнала «Красная новь», а значит, и большинства талантливых русских писателей, к руководству журналом пришел Ф. Раскольников, тому же Всеволоду Иванову и другим нынешним любимцам «Огонька» пришлось туго. В пору начинающейся гласности необходимы статьи о множестве замалчиваемых событий в нашей истории, но хотелось бы при этом выражения разных подходов и оценок, результатом которых будет объективная картина. Полезна была бы, скажем, статья о судьбе самого Леопольда Авербаха, о критиках-«напостовцах», с одинаковой лихостью изничтожавших и Маяковского, и Булгакова, и Есенина, и Платонова. Полезно было бы даже издать сборник наиболее   характерных статей Л. Авербаха, Л. Сосновского, В. Блюма, Ю. Юзовского, того же Ф. Раскольникова; издать сборник «лефовской» критики – О. Брика, Н. Чужака, Б. Арватова. И, таким образом, критическими статьями тех лет – не лучшими, а наиболее характерными, типичными для данного времени, – осветить десятилетие за десятилетием. Публикуя только лучшее, мы все время впадаем в лакировку литературного процесса, да и самой жизни. Даже в самые тяжелые годы оказывались критики, печатно поддерживающие и А. Платонова, и М. Булгакова. Умелый компилятор может предложить сборник критики, доказывающий, что все десятилетия Анну Ахматову называли выдающейся поэтессой. Другой критик так же убедительно другим сборником докажет, что ее творчество с самых первых шагов отвергалось как ненужная декадентщина. Максимальная объективность – вот лучшая защита от потока разрушений, от напора «отрицательной культуры».

Не менее опасно сегодня уйти от тлена разрушения под защиту бюрократического монолита, который уже сиренами заманивает в свою спасительную гавань. Мол, мы с вами вместе. Мы – против «отрицательной культуры». Замечу – против потому, что боятся ее, боятся за свои все еще удерживаемые кресла. Практически никаких перемен не произошло ни на писательском съезде, ни на последующих пленумах. Писатели как бы разуверились в необходимости самого правления Союза писателей. Поднимались важнейшие проблемы поворота северных рек, Байкала, национальные проблемы, и нигде ни слова о перестройке в самом Союзе писателей.

Сюжет четвертый. Имитация перемен

Читаю наделавшую много шуму статью В. Горбачева «Перестройка и подстройка». Многое и мне в этой статье кажется неубедительным. Есть односторонность в подборе писательских имен, бездоказательные обвинения в адрес всех изданий, кроме своего собственного. Но вот мгновенно органы «быстрого реагирования», сегодня почти все оказавшиеся в руках приверженцев «отрицательной культуры», в течение недели обрушили на эту статью лавину печатных обвинений. Я всегда за полемику, с журналом «Молодая гвардия» у меня никогда никаких контактов не было. Но полемизировать со статьей надо, со взглядами автора, а не сводить личные счеты с главным редактором журнала так неприкрыто. «Огонек» в статье от редакции пишет, что больше всего голосов «против» набрал на последнем съезде А. Иванов. Уж коли на то пошло, почему бы «Огоньку» не вспомнить, сколько голосов «против» набрал в родном Киеве сам В. Коротич на последних выборах в правление Союза писателей Украины, и кто еще набрал их внушительное количество, и что даже никакой «не начальник» Е. Евтушенко схлопотал их более ста. «Советская культура», опять же «от редакции», пишет, что журнал «Молодая гвардия» руководим людьми, «чья карьера расцветала именно в застойные годы, людьми, обсыпанными наградами, вплоть до высших, званиями...» Можно подумать, что нынешний главный редактор «Советской культуры» в застойные годы у станка стоял. Та же мысль о столь длительном руководстве журналом «Молодая гвардия» высказывается и в «Огоньке», и в «Литературной газете», где наш людовед и душегуб Евгений Сазонов скептически заявляет:

«Староват, уже за сорок. Неудобно»... руководить журналом. Но вот не спросит же он, а какого возраста А. Чаковский будет и сколько лет он руководит крупнейшей литературной газетой?

Меня удивило, что упреки адресуются не В. Горбачеву как автору статьи (статья-то не редакционная, и по всем правилам ответственность за нее несет прежде всего ее автор). Получился же откровенный «междусобойчик» главных редакторов. Очень невысокой культуры. Потому что спорить о том, кто сколько лет руководит журналом, кто какого возраста, кто имеет какие награды, звания, кто самый «звездный» писатель, кого можно критиковать, а кого нельзя, кто «перекрестным опылением» увлекался и т.п. – бессмысленно именно сейчас, когда нынешние руководители почти всех изданий руководили теми ли, другими ли органами печати или вообще всей печатью и в так называемые «застойные годы». Неудобно за уважаемых литераторов и руководителей, подзабывших строку из крыловской басни: «... не лучше ль на себя, кума, оборотиться». К кому, например, отнести ехидный пассаж «Советской культуры»: «Какой же путь выбрала редакция журнала, возглавляемого вот уже почти двадцать лет одним и тем же человеком?» Может, к «Октябрю», к «Москве», к «Звезде», к «Нашему современнику», к «Юности», где до назначения на пост главного редактора А. Дементьев был долгие годы первым его заместителем, к «Дружбе народов», к «Литературной газете»?

Вот и получается, что вся структура литературной власти десятилетиями остается неизменной. И дружно набросились на Анатолия Иванова не потому, что он чем-то особо выделяется из руководящей обоймы, а потому, что опубликовал в журнале статью, признанную этой самой структурой неудобной, выходящей за рамки дозволенного. Не знаю причин, побудивших журнал «Молодая гвардия» опубликовать столь нешаблонную, предельно острую, достойную по тону публицистическую статью В. Горбачева, с моей точки зрения, она как катализатор действия очень полезна для большего проявления общей картины литературного процесса. Не замена конъюнктуры на противоположную нам нужна, а подлинно широкая демократизация литературного процесса. Культура дискуссий, как писала «Правда». Широкое обсуждение публикующихся произведений с самых разных точек зрения.

Перестройкой в искусстве до сих пор руководят не творцы, а исполнители по духу своему, кабинетные работники. От них и исходят перестроечные почины новейшего времени.

Посмотрите, как «перестраивается» «Литературная Россия». От «Печального детектива» до «Все впереди», от «Плахи» до «Детей Арбата» – всегда ее мнение четко выверено, согласованно, меняется в зависимости от общей литературной ситуации. Из обсуждения «Плахи» в последний момент вырезали наиболее критические отзывы. Вслед за «Правдой» поспешно дали суровую критику романа В. Белова, а затем, когда оказалось, что поторопились, срочно опубликовали второй, уже положительный отзыв. Непосвященному человеку и то понятно, что перед ним не естественная, живая полемика, а зигзаги редакторской политики. Еще недавно газета извинялась за публикацию проблемной статьи В. Шугаева о засилии образцово-бездарных эпопей, сейчас она ставит эту статью себе в заслугу. «Литературная Россия» не спешит примкнуть к последователям «отрицательной культуры», но не спешит и спорить с ними. Выносятся суровые приговоры серости, групповщине, комплиментарности, вкусовщине. Но все на уровне общих фраз, в крайнем случае это некий один писатель, который что-то не понял и где-то что-то не так написал; кто этот один, где и что написал, остается лишь догадываться. Нет позиции самой

«Литературной России».

Пока исполнители будут в литературном процессе заменять творцов, вера у писателей в перестройку будет минимальной. Пока не исчезнет вовсе каста «неприкасаемых», эта опухоль на теле реальной литературы, до тех пор всерьез говорить об изменениях нашей жизни к лучшему нельзя. Не вижу я серьезных разборов драматургии С. Михалкова, прозы А. Чаковского, поэзии А. Дементьева. Вся «гласность» заканчивается на погромах талантливых писателей. На издевательских усмешках по поводу их неудач.

Обратите внимание, кто подвергся критике в условиях начинающейся демократии: на последнем съезде писателей СССР за литературные произведения критиковались лишь В. Астафьев, Ю. Кузнецов и А. Ким (неплохой ряд, сам бы с удовольствием в нем оказался). Затем сосредоточили огонь на В. Белове и Ю. Бондареве. Это и вся перестройка? Раздуть просчеты талантливых писателей и по-прежнему уходить от конкретных разговоров о воинствующей серости, о все более распространяющейся массовой культуре? Согласен с мнением Д. Лихачева, что массовая культура неизбежна и постоянна, она была, есть и будет. Но вот направленность ее здорово изменяется (от лубков и частушек, от театрального Петрушки и литературного Ваньки Каина) в сторону слепого подражания чужеземной моде. Не страшны сами по себе ни рок-ансамбли, ни пепси-кола, ни пресловутая аэробика (в отличие от Василия Белова не вижу в ней ничего вредного или вульгарного: красивый спортивный танец, в таких же одеждах и, по сути, подобные упражнения демонстрировались многие годы на всех больших праздниках на стадионах). Пока В. Белов искренне гневался на аэробику, мода-то на нее прошла, и лет через пять наши дети и внуки, встречаясь с этим словом, спрашивать будут – это что, часть аэродинамики? Мода на аэробику пришла и ушла, слепо заимствованная из других стран. Заимствуется и хорошее, и плохое. Беда в другом: народ отучается сам творить. Отучается от собственного творческого мышления. Ведь и коврики с лебедями, и хороводы, и частушки поначалу придумывать надо было. Оказывается, мы подвержены простому заимствованию сегодня больше, чем Япония, Индия, Иран, Турция. В поездке по Азербайджану вместе с прекрасными азербайджанскими писателями Сабиром Азери и Талехом Бабаевым я обратил внимание, что самой большой народной популярностью пользуется современная турецкая музыка. На концерты турецких национальных ансамблей билеты достать труднее, чем на любую западную рок-знаменитость, посетившую Азербайджан. Понимаю разные и достаточно сложные причины, в том числе и религиозные, подобного поворота к турецкому массовому искусству. Вижу в мировой культуре несколько самых разных моделей массового искусства, увы, не вижу современной русской массовой культуры. Одинаково аляповаты и слоники, и американские наклейки на майках. Одни принципы игры в лапту или в бейсбол. Кто хорошо играет на балалайке, сумеет хорошо сыграть и на схожем банджо. Почему же Америка все сильнее внедряет в мировую культуру свои национальные разновидности? Почему же мы так лихо открещиваемся даже от сохранившихся остатков своей песенной, игровой и материальной массовой культуры? И в этом отказе от своего опережаем все страны мира, от западноевропейских до мусульманских и африканских. Массовая культура в своих проявлениях достаточно причудлива. В Египте среди девушек мода на почти полную обнаженность, на пляжи нудистов сегодня сменилась модой на паранджу. Среди японок вновь модно кимоно. Всякая мода имеет свои социальные, политические, религиозные и национальные корни. Что же могут сказать социологи о всплесках нашей моды в мире массовой культуры? Хоть что-то свое, пусть вульгарное, примитивное, внесли мы за последний период в свою же массовую культуру? Или народ уже не способен творить? Вот что, на мой взгляд, страшно, а не конкретная аэробика. Если бы ее мы выдумали и разнесли по всему миру, цены бы нам не было.

Потому так предельно необходима всему миру перестройка, гласность и демократия. Пробудить творческие силы у людей, самые разные – от новейших электронных теорий до какой-нибудь оригинальной системы вязания веников, – может быть, главнейшая цель перестройки. Поэтому и ратую за максимально возможную демократизацию, не боясь неизбежной пены. Считаю, что за волной «прогрессивного мракобесия» последует, при дальнейшей демократизации общества, и возрождение собственно народной культуры, истинное раскрепощение человека.

Сюжет пятый. О нетерпимости

Существуют или, по крайней мере, должны существовать этические нормы, считаться с которыми литератор обязан. Скажем, А. Мальгин, специализирующийся на низкопробных скандальчиках, публикует в своей статье как пример необъективности и предвзятости внутреннюю рецензию О. Фокиной на книжку стихов одного молодого виршеплета. Как это понимать? Известно, внутренние отзывы на рукописи предназначены для служебного использования в издательстве и редакции. Публиковать в печати их возможно лишь с разрешения автора. Недавно «Литературная газета» опубликовала интересную статью о Д. Сэлинджере, который подал в суд за использование его личных писем в книге о нем без согласования с ним. Письма из книги изъяли. Попробуй назвать самого правого западногерманского литератора в печати фашистом, он возбудит дело и легко выиграет процесс.

Часто писали у нас об огромных полумиллионных исках, предъявленных той или иной западной газете за компрометирующие человека сведения без достаточных на то оснований. Если преступают этические нормы, то должны быть действенные нормы правовые, юридические, способные остановить разного рода щелкоперов от скандальных выражений. Речь, как вы понимаете, идет уже не о критике и полемике, пусть и самой острой.

Случай первый. Что бы сделал, скажем, Генрих Белль, если бы некто пустил по всему свету его личные письма (да еще и общественного содержания)? Очевидно, подал бы в суд и добился не только огромной денежной компенсации за подрыв своей репутации, но и судебного приговора преступившим закон. Н. Эйдельман запустил по всему свету свою переписку с В. Астафьевым, нанесшую определенный нравственный урон известному писателю. Как прореагировали на это наши псевдоинтеллигенты? Слышал от некоторых московских снобов: мол, после таких писем Астафьеву руки нельзя подавать. Почему – Астафьеву? Даже если им изрекалась бы одна хула, а письма Эйдельмана были бы выдержаны в самом безупречном духе, с каких пор стало принято в интеллигентном обществе обнародовать чужие частные письма? Прецеденты подобных провокаций с   письмами известны в истории русской литературы: вспомним хотя бы А. Пушкина и М. Булгакова. Эта – того же рода. В прошлом столетии дворяне бы вызвали подобного провокатора на дуэль, а чеховские интеллигенты никогда не подали бы ему руки и отказали от дома. Нынче – иной уровень «интеллигенции», иные нравственные «нормы». Именно после провокации с письмами, справедливо оцененной на страницах газеты «Правда» как «гапоновщина», Н. Эйдельмана стали широко печатать, в том числе и в «Новом мире», возглавляемом С. Залыгиным, стали приглашать с лекциями в Большой зал Дома писателей, в ленинградский Дом писателей, предоставлять самые широкие аудитории. Писательская общественность не осудила эту грязную провокацию. И жестко повторяю, о содержании писем говорить не буду – не мне писано, не мне говорено. Речь веду об этике.

Случай второй. Что бы сделал, скажем, Борхес, если бы его в печати назвали фашистом и человеконенавистником? Очевидно, тоже подал бы в суд и предъявил иск за нанесение ущерба его авторитету (с такой репутацией многие либеральные западноевропейские издательства перестали бы печатать его книги). Так у нас было сделано в XIX веке нашей «либеральной жандармерией» с Н. Лесковым, А. Писемским, которых просто перестали публиковать даже правые издания, настолько все были запуганы непрерывной травлей «провинившихся» перед нигилистами известнейших писателей. Так сегодня пробуют приглушить голос В. Белова. И если на страницах

«Правды» О. Кучкина обвиняет писателя в безнравственности, то молодой литератор Т. Толстая, автор сентиментальных «дамских рассказов», напоминающих салонную прозу начала века, в газете «Московские новости», распространяющейся в основном за рубежом и дающей советское представление о нашей современной культуре, в разговоре о В. Белове переходит от литературной полемики к политическим обвинениям. «Я охотно верю, – говорит она, – что Белов писал свою книгу из лучших побуждений, но получилось нечто человеконенавистническое... Сам факт существования женщин вызывает у него злобу, желание ее уничтожить, не позволить ей дышать, шевелиться...» И заканчивает свои размышления для западного читателя: «... Все можно простить, кроме человеконенавистничества». Кто с этим будет спорить, и для меня человеконенавистничество – синоним фашизма, а не просто личный недостаток, особенность характера. Но вот как быть с другим утверждением Т. Толстой – существует ли у нас писатель-человеконенавистник Василий Белов. И это не оговорка: газета последовательно поддерживает мнение своего автора. Когда на пленуме Союза писателей РСФСР П. Проскурин квалифицировал выступление Т. Толстой хулиганским, уже «от редакции», возглавляемой Е. Яковлевым, в «Московских новостях» возмутились – почему это «... нельзя критиковать В. Белова в газете, которая предназначена для зарубежных читателей... Открывается очередная зона вне критики на замену тем, что были прежде. Позвольте с этим не согласиться». По мнению редакции, критика вообще завысила оценку произведений В. Белова, которые не более чем – «... пустота в литературе, особенно звонкая пустота». Оставляю на совести Е. Яковлева его «звонкую пустоту», но зачем же политическое обвинение в человеконенавистничестве называть «критикой» В. Белова? Такое прощать нельзя. А наша милая псевдоинтеллигенция, уже не называя имени В. Белова, в самых разных массовых изданиях – от «Огонька» до «Литературной газеты» – стала возмущаться зажимом критики. Что это – от воинствующего бескультурья или воинствующей вседозволенности? Может, М. Булгакова, А. Ахматову, Б. Пастернака, Н. Клюева всего лишь «критиковали» в свое время?! А что, их и критиковать нельзя, если они «совесть» литературы? – и так далее и тому подобное. Но не будем прибегать к «логике» подобных излюбленных методов.

Случай третий. Связанный с той же политической кампанией против В. Белова. А заодно и с кинофильмом «Лермонтов» Н. Бурляева. Долгое время не видел этого кинофильма и не понимал сути ожесточенной его травли. Допускал художественный провал – мало, что ли, такого? Но почему же на плохой фильм так дружно, еще до выхода его на широкий экран, откликнулись резко отрицательно практически все массовые издания? Могу с ходу перечислить желающим с десяток фильмов, убийственно бездарных, – на те же исторические или историко-революционные темы. И – ни одного отклика, ни одной реплики. В крайнем случае – одна-две. Работа в нашей журналистике приучила меня к тому, что шквал разгромных либо захваливающих рецензий   случайным не бывает... Много ли серых фильмов критиковала пресса? Фильму «Лермонтов» место было уделено немалое. Иные газеты возвращались к нему даже не по одному разу... Посмотрел. Считаю его чистой, поэтической, лирической иллюстрацией жизни великого русского поэта. Нет там кинематографических высот, блеска приемов, но есть единая интонация, безыскусный и достаточно хрестоматийный взгляд на поэта. (Предполагаю, что фильм предназначен для детей.) Не могу сказать того же о пьесе А. Червинского «Из пламя и света», переделанной из сценария, отвергнутого Н. Бурляевым. В ней Михаил Юрьевич Лермонтов изображен неким сексуальным маньяком, взбалмошным мальчишкой, стреляющимся из-за грубой непристойности своей с благородным во всех отношениях Николаем Мартыновым. На спектакле по пьесе А. Червинского зал прямо-таки с нетерпением ждет, когда же порядочный, высоконравственный Мартынов вызовет на дуэль этого мелкого прощелыгу. Думается, утверждение – «личность поэта... предстает в искаженном виде, не соответствуя своей исторической, художнической и национальной значимости» (как можно прочитать в «Неделе», № 25 за 1987 год) – гораздо с большим правом можно отнести к спектаклю, а не к кинофильму. Но нас в данной статье в «Неделе» интересует не полемика как таковая, а опять же грубый и грязный намек, подтасовка, позволяющие выдвинуть в адрес создателей фильма обвинение. Речь снова идет о письмах, о некоем пакете, неизвестно кем и когда якобы присланном С. Рассадину из Вологды, в который был вложен номер местной молодежной газеты с анонимной припиской на полях ее – «Жидомасону от остатков русского народа». В этом номере вологодской газеты опубликован ответ критику С. Рассадину, автору отрицательной рецензии на фильм «Лермонтов» в «Неделе». Ответ этот, где дается положительный отзыв на фильм и критикуется рецензия С. Рассадина, по любой логике развития демократии имеет не меньшее право на существование, чем рецензия С. Рассадина. Но, по мнению «Недели», «самое поразительное, что в этой беспрецедентной акции газеты приняла участие   славная когорта вологодских писателей, перечень подписей которых открывается именами Василия Белова и Ольги Фокиной. Писатели отвешивают съемочному коллективу «земной поклон... за подвижничество», «за вдохновенный труд». По мнению «Недели», «... вот точно так же во время оно воинствующее невежество травило специалистовгенетиков, кибернетиков, обвиняло их в “заговорах” и зачисляло в “агенты”». Не больше, не меньше!..

Если ответ небольшой молодежной областной газеты провозглашается травлей, то как тогда назвать планомерное наступление на фильм со стороны центральных газет? На минуту представим, что В. Белов и О. Фокина в своем ответе не правы, допустим. Только зачем же предварять разбор их ответа некоей присланной С. Рассадину провокационной грязной надписью? Зачем ставить их на одну доску? Да затем, что чуть дальше как бы все защитники фильма – от В. Белова до неизвестных авторов надписи – ставятся газетой в единый ряд «борцов». В. Белову предъявляют счет за некое таинственное провокационное письмо. Отталкиваясь от таинственных анонимок, то ли впрямь присланных, то ли домысленных «Неделей», предъявляют серьезный   политический   счет и Н. Бурляеву, и областным газетам, поддержавшим его работу. «Кому выгодно сегодня в многонациональной нашей стране делать фильм, рождающий чувство вражды к “инородцам”, огульно всем им приписывающий всяческие козни по отношению к русской культуре?» – задается вопросом редакция «Недели». И вот незадача: все подобные статьи в центральных газетах и журналах тоже своеобразные анонимы – от имени всей газеты. Но смотрели ли анонимы сам фильм, где половина положительных героев – грузины? Ведь политическое обвинение еще и доказывать надо, даже более тщательно, чем любые другие. Если вспоминать о травле генетиков и кибернетиков, то статья «Так кому же это выгодно?», и есть самый яркий пример подобной травли. А если бы В. Белову пришло некое грязное письмо с вырезкой, скажем, из выступления Д. Лихачева на тему демократии, тогда, по логике популярного еженедельника, в чей адрес относить обвинения? Если мне в ответ на эту статью пришлют пакет с последними статьями А. Вознесенского и с припиской, мол, такому-то подлецу от избранных прорабов духа, что же мне – в этой приписке обвинять поэта?..

Случай четвертый. Вернемся к полемике вокруг статьи В. Горбачева «Перестройка и подстройка». Согласимся с возможностью разных ее оценок, разного ее восприятия, кроме одного – формы политического доноса. Не буду углубляться в этой статье в историю неформального общества «Память». Скажу лишь, что, видимо, и на самом деле в общество, созданное с самыми благородными целями, с программой сохранения национальной культуры, борьбы за трезвость, затесалось немало крикунов и провокаторов, дискредитирующих само понятие национального самосознания. Ибо как иначе объяснить тот факт, что вокруг этого малочисленного общества, о котором практически никто не знал и не слышал, да и по сей день фактически ничего не знает по существу, вдруг была затеяна грандиозная возня – десятки статей разносили по всему свету возгласы крикунов, не предоставляя слова самой «Памяти». Согласен с «Огоньком» – «... из угрюмых гапоновских глубин начала всплывать публика, с гапоновским рвением призывающая честной народ строиться под хоругви». Действительно, что-то уж очень много гапоновщины полезло в связи с перестройкой в нашу культуру. Подумалось – дело не в малочисленной и до того никому неизвестной организации, раздутой как мыльный пузырь усилиями нашей центральной   прессы. Под «Память» начнут подводить всякие кому-то не угодные выступления в защиту национальных традиций, памятников. «Хитрая», опасная затея, теперь любому школьнику или студенту из любого областного города или даже поселка, заговори он о русских национальных традициях, будут тыкать пресловутой «Памятью»: мол, куда скатываешься. А там недалеко и до того, что любую попытку заговорить о национальном русском начале будут приравнивать к шовинизму и национализму. Недолго мне подтверждения своих опасений ждать пришлось. Тот же «Огонек» в статье от редакции с критикой выступления В. Горбачева в «Молодой гвардии», правильно определив гапоновскую опасность «Памяти», сам и продемонстрировал эту гапоновщину. Вместо спора по существу с критиком В. Горбачевым «Огонек» утверждает следующее: «... вдруг увиделось, как многие призывы «Памяти» эхом отдаются в сочинениях обдуманных и речах неслучайных. Сказанное станет понятнее, если прочесть статью... того же В. Горбачева в седьмом номере “Молодой гвардии”». Так – напрямую – выводят статью В. Горбачева из призывов «Памяти». К лицу ли общественнополитическому журналу заниматься такими мистификациями, или его работники верят в это всерьез?! Смешно, да и только. Но дальше становится не до смеха. Вспоминают статью двадцатилетней давности «Против чего выступает “Новый мир”?», подписанную С. Викуловым и многими другими литераторами, и утверждают, что, мол, «... в прошлый раз сработало...». Вроде бы С. Викулов чуть ли не кумир застойного периода был, и на него сыпались награды и премии, и что именно он «со друзьями» остановил тогда перестройку. Нужна сегодня точная статистика, какие из журналов в застойные годы более всего подвергались начальственным разносам. Окажется, что несомненным лидером среди не почитаемых чиновными бюрократами журналов был «Наш современник». Именно в «Нашем современнике» удачно соединились былая «новомировская» проза (В. Белов, В. Шукшин, В. Астафьев, Г. Троепольский и другие) и былая «молодогвардейская» критика (В. Чалмаев, М. Лобанов, П. Палиевский, В. Кожинов и другие). И во главе литературного процесса 70-х годов, во главе Союза писателей СССР и Союза писателей РСФСР стояли совсем другие люди.

Самой по-гапоновски ударной оказалась концовка редакционной статьи в «Огоньке»: опять всплыли таинственные анонимные письма (прием почему-то не меняется – удобный, поди докажи). Вот и редакция «Огонька», как и «Неделя», «... недели за три до статьи в “Молодой гвардии”... получила серию анонимных писем-ультиматумов, где от имени “истинно русских патриотов”... требовали публикации провокаторских “протоколов сионских мудрецов” и несколько хвалебных рецензий на произведения, которые в июльском номере “Молодой гвардии” были поименованы как эпохальные. В противном случае “истинные” угрожали расправой, уверяли, что “за нами дело не станет”». «Никак, нача лось?» (разрядка моя. – В. Б.). Итак, статья В. Горбачева – это начало расправы «истинно русских патриотов». Сказано черным по белому. Диву даешься, откуда такая нетерпимость к иным мнениям. Откуда жажда провокаций? Такая безответственность, какую проявил «Огонек», недопустима в нормальном демократическом обществе. Иначе как «передовым мракобесием» (термин композитора Римского-Корсакова) сегодня это не назовешь. И оно в расцвете сил.

Примеры подобного рода можно приводить десятками. Не пора ли остановиться? Неслучайно Сергей Аверинцев, один из лидеров нашей интеллигенции, наиболее актуальную задачу современной интеллигенции видит в выработке культуры несогласия. Спор, полемика, ожесточенная критика с разных точек зрения, но не гапоновщина же, не привешивание наиновейших политических ярлыков. И в выработке этой культуры несогласия активнейшее участие должна принять современная литературная критика. Что же она сегодня представляет?

Сюжет шестой и последний. Эстетика без движения

Что изменилось в критике за последнее время? Обрела ли она желанную внутреннюю свободу, освободилась ли от внутреннего, столь мешающего ей цензора, вышла ли на стратегический простор мысли. Пародоксально, но критика почти совсем исчезла. И прежде всего в наших «самых прогрессивных» журналах. Нет ее в «Новом мире», нет и в «Знамени». Спокойный академизм царит в «Дружбе народов» и в «Октябре». А это значит – у журналов или нет настоящей позиции, или эта позиция пока маскируется. Критика – лицо журнала. Может быть, проявление демократизации общества – это и обретение журналами своего лица? Какое имели в свое время катаевская «Юность», кочетовский «Октябрь», «Новый мир» Твардовского. В идеале журнал всегда делается единомышленниками, людьми одного эстетического, социального, политического направления. Презираю дешевую групповщину, борьбу за кормушку, но понимаю необходимость литературных направлений, за которыми в итоге всегда стоят разные взгляды на развитие общества, разный подход к государственности, разное понимание роли искусства. Наиболее ясна программность журнальных установок в критике и публицистике. Может быть, потому не спешат с ее выявлением иные журналы, что сами не знают, куда идти. Литературный процесс нового времени, по-моему, еще не взял по-настоящему своего начала. Видно, должен закончиться поток публикаций, прекрасных, высокохудожественных, но все-таки отодвигающих нынешнее время на задний план. Думаю, Михаилу Булгакову не по себе стало бы от нынешней суетливости вокруг его имени. Сколько его произведений, далеко не равноценных, выброшено на журнальный рынок этого года! Более правы были те, кто предлагал печатать неопубликованное наследие в книгах, минуя журналы. Тогда бы не было той «дьяволиады», творящейся сегодня вокруг прекрасного русского писателя XX века, не было бы той дешевой спекуляции на его имени, которую сегодня вершат современные чичиковы и швондеры. В рецензии на спектакль «Собачье сердце», опубликованной в «Советской культуре», авторы справедливо пишут: «Самая несимпатичная и опасная фигура в “Собачьем сердце” – не Шарик-Шариков, а домком-Швондер... Вовсе не полномочный плебей, для которого состояние подозрительной озлобленности есть норма жизни, вовсе не “хамская власть”... Большой вопрос: понимает ли он, что делает, фискаля, подстрекая, разглагольствуя, или заранее себе все отпустил?.. Всегда и за все на швондерах лежит главная вина. Но искать где бы то ни было... “самого главного швондера” – дело пустое. Самых главных не бывает, они живы и опасны в своей массе. Они работают на два фронта, они есть на всех фронтах. Там, где нечисто, они заводятся сами собой...»

Сегодня из критики ушла социальность подхода к литературе, она боится ответственности перед обществом. Правда, повинны в этом не столько сами критики, сколько газеты и журналы, боящиеся иметь своих критических лидеров, срезающие острые углы и по сей день у любого социального критика. Где бы сегодня смог опубликовать свои «Литературные мечтания» гениальный Виссарион Белинский? Кто бы дал трибуну Писареву или Аполлону Григорьеву? Журналы не решились бы. А книги? Кому нужны книги критиков в их нынешнем виде? Разве что семьям критиков для обеспечения достаточного прожиточного минимума. Без понимания эстетики писателя, так же как без собственной эстетики, критик не состоится, какие бы справедливые слова он ни говорил. Зачем дар критика? Быть подушечкой для дремоты расхваливаемого писателя или знаменем в бою? У нас много пишется о традициях революционных демократов, каждый год создаются внушительные монографические памятники им. Надгробья эти уже давят друг друга, носители венков выстраиваются в очередь. Не пора ли взорвать все эти памятники живым и столь необходимым ныне традициям литературной критики Белинского и его соратников? Я не имею в виду блестящие работы о революционных демократах. Но литературоведу – литературоведово, а критику – критиково. Критику довольно ссылаться на неистового Виссариона, цитировать его к месту и не к месту, ему пора самому продолжать эти неистовые традиции в меру отпущенного таланта, но так же страстно, гражданственно, социально, полемически.

На деле именно социальной критики боятся наши журналы, наши чиновники от литературы. И обидно, когда тот или иной способный молодой критик, не выдержав синяков из-за одной-двух своих полемических статей, уходит в спокойную гавань литературоведения с упованием на тихий успех; когда другие начинают обслуживать «своих писателей» не хуже официантов, превращая критику в сферу обслуживания. Перестройка лишь усилила эту тенденцию. Становятся в очередь пропеть аллилуйю «Детям Арбата», но не слышно пока желающих аналитично разобрать это произведение, не упуская из виду и сторону художественную. Частокол, воздвигнутый вокруг даже хороших писателей, оберегающий их от критики, прежде всего наносит вред и писателю, и всей литературе, всему обществу. Без требовательной и жесткой критики по сей день литературные ряды и обоймы в нас выстраиваются своеобразно, через запятую пишутся и настоящий мастер, и постовладелец, и модный кумир. Мы забыли, что можно управлять журналом и... писать плохие стихи, романы. Мы забыли, что за слабое произведение можно критиковать даже самое высокое начальство. Литературная критика становится неадекватной нашему времени. Меняется герой и в жизни, и в литературе, государству все более требуются люди реального дела, обладающие государственным мышлением. А критики по-прежнему славят свежие вариации нашей брюзжащей беллетристики. В полемике со мной М. Швыдкой на страницах «Литературной газеты» пишет возмущенно: мол, зачем Бондаренко призывает к сильным характерам. Не к добрым, не к совестливым, а к сильным. Неуместное противопоставление. Почему быть сильным – это не значит быть добрым, совестливым? Но если мы всерьез намерены развивать перестройку, то, естественно, ставка при этом будет делаться на решительных, сильных, дееспособных людей. Не хиппи отечественные и не аутсайдеры жизни способны взвалить на плечи груз будущего. Длительная, сознательная ориентация искусства на пассивного героя как типического героя нашего времени, общества лишь принижает человека, подрывает его волю к жизни. Почему такого и не позволяют себе идеологи массового искусства США.

Дело другое, что американская ставка на супермена в корне отличается от предполагаемой мною ставки на сильный характер, на людей поступка. Такой герой реализует себя – в обществе, для общества, для реального дела. Супермен ли Григорий Мелехов? Или Павка Корчагин? Или Михаил Пряслин? Или Буранный Едигей? Даже Авдий Каллистратов из айтматовской «Плахи» или Ф. Дежкин, герой романа «Белые одежды» В. Дудинцева, обретают силу, действуя во имя других. Скорее комплекс суперменства присутствует в гранинском Зубре, не считавшемся с интересами любого общества. Поэтому и при фашизме он спокойно работал «в интересах великой Германии» (ибо какие же еще научные работы финансировались руководством рейха в годы войны), потому что лично ему интересно было проводить эти исследования.

Именно сегодня необходимо отделить великую жажду общества в сильных, пассионарных личностях, общественных по внутренней сути своей, от избранных прорабов духа, отбирающих себе подобных по какой-то мало кому доступной данности. Этим исключительным критерием могут быть, к примеру, большие деньги, высокий рост, цвет глаз, увлечение тем или иным искусством, сексуальная особенность, даже талант. Представьте элитарное общество талантливых людей, для которых все другие – «чужие», ибо все они – «не ах», и потому не надо их даже бранить, просто гнать вон, потому что природа не одарила их талантом. По этому принципу было даже образовано общество лауреатов Нобелевской премии, дающих свою сперму для воспроизводства высокоталантливых людей. В своей спесивости горстка лауреатов забыла, что природа любит отыгрываться именно на детях талантов.

В современной критике проблеме народности (или демократичности) героя либо его элитарности, избранничества стараются не придавать большого значения. Эту проблему иные критики маскируют, подменяют другими. Постоянная широта поисков художника в русской литературе выработала самые разнообразные традиции, в том числе и традиции элитарного героя. Духом «избранничества» проникнуты и посвященные войне стихи А. Вознесенского: «... взвод доблестно недвижим, лейтенант Неизвестный Эрнст в атаку идет один». Элитарно само посвящение в романе В. Богомолова «В августе сорок четвертого. Момент истины»: «Немногим, которым обязаны многие». Но все-таки не смершевцы победили фашизм и не Штирлицы, а рядовые солдаты, те миллионы, которым и посвятил свои мемуары маршал Г. К. Жуков. Почему же с такой непонятной последовательностью у нас в критике чаще пропагандируется избранный герой и всегда находится под подозрением герой демократический – от Ивана Африкановича и Ивана Денисовича до рядовых инженеров из прозы В. Маканина и А. Афанасьева? Это же они – простые Иваны, Петры, Степаны, Саши, Марьи, Матрены, Анфисы, Наташи – определяли и определяют движение жизни нашего общества. Их беды и радости, трагедии и успехи, достоинства и недостатки определят и сейчас: быть или не быть перестройке. И никакой суперсильный секретарь обкома, любимый герой некоторых современных романов, не сможет вывезти груз будущего, если ему будет отказано в доверии.

Нередко критики вынуждены имитировать полемику, при этом присваивают себе право говорить от имени всего общества. Каково, например, сегодня пишется критикам Ю. Суровцеву, В. Оскоцкому, П. Николаеву и близким им по духу? Еще недавно дубинкой «классового подхода» они буквально изничтожали своих оппонентов и авторов неугодных им произведений. Их можно было бы назвать «неорапповцами», но не будем уподобляться им, наклеивать идеологические ярлыки.

Что-что, а терминология у них самая передовая. Любят, например, к месту и не к месту употреблять термин «классовый подход», даже по отношению к произведениям о современной отечественной действительности. Навесят такое на автора – не отмоешься. Классовый подход и сегодня необходим, но нельзя его использовать по-кликушески. Может быть, известную вульгаризацию в подходе к литературе можно объяснить великими целями критиков, их социальностью, государственным мышлением? Посмотрим, что утверждают в качестве положительных примеров в современной литературе эти критики.

Ю. Суровцев, например, после устроенной им широчайшей «чистки» литературы применительно к писателям с «внеклассовым, внеисторическим» подходом к действительности, опубликовал в «Литературном обозрении» развернутую рецензию «В поисках истины», где ставит роман Е. Евтушенко «Ягодные места» в ряд лучших книг последнего десятилетия. Он ценит «экстенсивную широту» романа, пишет о нравственном, этическом максимализме автора (уж чего нет в романе, того и нет. – В. Б.), выводит автора в авангард нравственных и художественных поисков. Куда же девалось классовое чутье нашего идеолога? Хотел бы высказать свои претензии к Ю. Суровцеву. Как критик, он имеет право высказывать любое мнение о любом произведении, мне даже интересно читать его обличительные маргиналии. Но взятая им на себя роль ведущего специалиста по классовому подходу к литературе, роль литературного идеолога Союза писателей явно не согласуется с его литературной практикой. Наши «демократы» возмутились, когда А. Кузьмин напомнил, о скольких нынешних диссидентах писал Ю. Суровцев положительные отзывы. Мол, кто знал, да и мало кто еще писал о них в свое время. Все правильно, если бы речь шла просто о критике, даже ведущем критике. Но как ни старайся, образцом классового подхода к жизни ни Аксенов, ни Гладилин служить никогда не могли. И когда Ю. Суровцев, со знанием того, что делает, предъявлял политические обвинения В. Кожинову или М. Лобанову, В. Белову или Г. Семенову и так далее, когда он учил со всех трибун всех советских писателей классовому чутью, в знаменателе у него уже оставались отъехавшие лидеры исповедальной прозы. Подвело классовое чутье идеолога. Прошло время, усилились классовые атаки Ю. Суровцева на своих литературных оппонентов со страниц «Литературной газеты», журнала «Знамя». Сам критик в это время занимался пропагандой творений «выдающегося писателя» Шарафа Рашидова. Как критик Юрий Суровцев, проявляя критическое мужество, и сейчас имеет полное право восхвалять творения Шарафа Рашидова или еще кого-нибудь из новых нуворишей писательской среды – на том, мол, стою, и все тут. А вот остается ли за ним, Ю. Суровцевым, сейчас право на роль главного знатока классовых и внеклассовых подходов к жизни, не уверен. Думаю, учить ему нас, более молодых критиков, правильному марксистскому подходу уж никак нельзя.

Его единомышленник по классовой борьбе В. Оскоцкий, наряду с поисками антагонистических классов даже в произведениях о сегодняшних днях нашей страны, напечатал в «Литературной Грузии» большой материал в защиту прозы Булата Окуджавы. Не будем спорить здесь по поводу самой прозы Евтушенко, Окуджавы и других. Искренне считаю: хорошо, что она опубликована. Другое дело, можно ли преподносить эти произведения эталонными – с точки зрения того же классового подхода? И как соотносит с ленинской теорией двух национальных культур В. Оскоцкий все то, что публикуется сейчас по отделу прозы в журнале «Знамя»? Скажем, рассказы Е. Попова или повесть А. Платонова «Ювенильное море». Вот бы где разгуляться классово чуткому критику! Что-то молчит.

Деятели РАППа – Лелевяч, Родов – были по крайней мере определеннее, были «неистовыми ревнителями» своего времени. Здесь же мы видим, как одна из групп   силится   присвоить   себе   монополию  на звание «марксистско-ленинской критики». На пленуме Союза писателей РСФСР П. Проскурин задался вопросом: «... Уже несколько поколений таких молодых, которые приходят в литературу, стыдятся в своих книгах упоминать слово “коммунист”... Запретное, что ли, слово “коммунист”, присутствует ли оно в нашей жизни?..» Может, потому и стыдятся, потому и «запретное», что, узурпированное «догматической критикой», оно обросло ракушками цинизма в демагогии, в бесконечных междусобойных плаваниях? Может быть, в этом и проявилась внутренняя партийность молодых, что понимали – вместе с рашидовыми, кунаевыми, щелоковыми и их литературными приспешниками и прилипалами, прикрытыми завесой всуе употребляемых высоких слов, им не по пути. На одном пути – не по пути.

Время возвращает нас к «строгой литературе». Бегущих в разные стороны общественного бытия прозу, поэзию, драматургию, критику может объединить сегодня в нашей стране лишь реальный, выработанный всей трагической отечественной историей одухотворенный идеал.

Подмена этого идеала любым другим, то ли взятым из древней истории, то ли привезенным со стороны, – невозможна. И вся наша необходимейшая полемика, всевозможные ее оттенки, споры, противоречия, конфликты должны исходить изнутри этого общего идеала. Ведь «сердце в нас бьется одно»...

1987

^{Илл.: Гюстав Кайботт}