Может ли быть определяющей силой такая естественная составляющая литературы как романность? Конечно, может. И со времен «Дон Кихота» она все возрастала и возрастала. Однако в современном литературном процессе, насыщенном публицистикой, борьбой идеологий, жанровыми экспериментами постмодерна и влечением к биографиям статусных персон, не все так однозначно. Романность – в кризисе! Настоящий роман – редкость! Это, хорошо, понимает, например, Евгений Водолазкин. С хорошей реализацией этого понимания связана серьезная часть его успеха. Возможно, почти весь успех с этим и связан. С «Чагиным», «Брисбеном» и «Оправданием острова» не все пошло здорово, а с «Лавром» и «Авиатором» все прошло просто идеально.

Леонид Юзефович и Алексей Иванов – и мастера романности, и большие специалисты по работе с разными жанровыми формами. Они – профессионалы, не раз доказавшие свою способность строить сюжет, двигать характер, беречь интригу. Короче говоря, создавать литературу, которую читатель готов принять именно как литературу правильную. Она имеет отношение к классике, похожа на нее. Сказанное ниже больше относится к Иванову, но, думаю, что имеет отношение и Юзефовичу. Мастерство, профессионализм и серьезное умение держать романность в своих опытных руках! И в «Филэллине», и в «Бронепароходах» все настолько продумано, рационально отлажено, мастерски сделано, настолько все спокойно по сути, по метафизике происходящего, что чувствуешь нарастающую печаль: гений (где ты?) должен быть деконструктором своих и читательских горизонтов ожидания, проповедником не до конца оформившихся истин, ведомым странником на просторах своего романа, а не только субъектом, владеющим всем происходящим в произведении. Впрочем, наша современная проза обходится талантами. Гения редактору не подчинишь. А сейчас все оно – редакторское. Поищите в сети благодарные слова Людмилы Улицкой и Марины Степновой, как им Шубина меняла названия романов – на «Зеленый шатер» и «Сад». Трудно поверить! Что же ты… «Иначе» лучше, чем «Сад»! Но здесь нельзя ругаться.

«Филэллин» - о 20-х годах XIX века, о греческом и всеевропейском освободительном движении от  гнета Османской империи. «Бронепароходы» - о 18-м годе XX столетия, о Гражданской войне. Перед нами исторические романы, в которых персоны, действительно прожившие жизни, взаимодействуют с вымышленными героями. Юзефович гораздо лучше и четче держит форму эпистолярного и дневникового повествования; его роман можно назвать компактным, хотя и создавался он около 13 лет. Совсем по-другому у Иванова. Огромный текст, больше, чем в  два раза превосходящий «Филэллина»… Он сразу наводит на мысль о том, что опять романность повстречалась с сериальностью. Тщательно сделанный, чуждый сенсационности текст делает ставку на протяженность – возможно, на потенциальное киновоплощение, на истинную финансовую успешность, которая приходит лишь тогда, когда роман, скрывающий в себе сценарий, становится кино. Легкая мольба об экранной судьбе ощущается в «Бронепароходах, в «Филэллине» значительно меньше.

А что с историей? Она не может быть названа ключевым пространством. Тут начинается минор обоих авторов, их недоверие к катастрофам, опасения перед бурей. Понятно, что война – там и там. Вряд ли так уж прав К. Мильчин с его парадоксом: написанное Юзефовичем - «метафорическая биография Прилепина». И все же когда о какой-то войне пишут в нарастающей динамике войны сегодняшней, это не может быть «просто так», и уж точно не имеет шанса быть воспринятым всуе.

Что здесь объединяет двух романистов? Война не столько героический эпос, сколько сцепление простого добра и простого зла с непредсказуемыми последствиями. Пафос возможен как временность, однако прозревающий человек чувствует, что линия главной борьбы проходит не между турками и греками, красными и белыми, а словно совсем иначе. Тут, мол, романность и должна зарождаться. В «Бронепароходах» постепенно нравственное преимущество белых над красными уменьшается, и политические цвета должны вовсе перестать интересовать читателя. В «Филэллине» греки (как-то же причастные к содержанию названия!)  симпатий вызвать не могут. Греки не так хороши, как казалось: отмечается «обычное для греков лицемерие», они «мало чем отличаются от евреев – занимаются торговлей». Турки жестоки, безлики, бездуховны; греки коварны, едины в корысти и эгоизме, не слишком религиозны. Национальное – ничто? Этот тезис был бы преувеличением. И все же за турок воюют европейцы, есть и греки, воюющие именно так. Ахиллеса или Александра Македонского здесь не найти.

Впрочем, с Македонским не так-то просто. «Александрия прообраз Санкт-Петербурга» («жестокий, развратный город – и обитель богов»), а древний создатель эллинистической цивилизации и русский царь Александр сближаются в одном важном мотиве – нагнетании смерти, словно внутренний Гамлет «Филэллина» говорит: Александр один и Александр второй мертвы. Мы ведь помним, как в романе Евгения Водолазкина «Лавр» Александр Великий был прочно связан с горизонтальным движением гордого воина и противопоставлен вертикальному движению Иисуса Христа. Иисус прав, Македонский нет! Так легче. Многим именно это кажется истинным противопоставлением роману эпоса, разумным и закономерным снижением милитаризма. Разумеется, эта тенденция есть и у Алексея Иванова. И что от нее? Кому легче? Или прямо сейчас войны меньше от этого?

Два фланга в «Филэллине», как познавшие танец горцы, сходятся и расходятся. На одном правдолюбец, уральский штабс-капитан, нормальный маленький человек Григорий Мосцепанов. Его удивительное приключение – значимая составляющая антиэпической, рискну сказать, экклезиастовой доктрины романа Юзефовича. Но в данном контексте царь Александр I значим ничуть не меньше. Он весь полон «горизонтали». Быстро стареющий русский монарх – несчастный царь, потерявший незаконнорожденную дочь, страдающий рожистым воспалением, влечением к любовницам, равнодушием к жене и даже к политике. «Человек в нем всегда брал верх над монархом»; «Одиночество всю жизнь было его уделом», - таких фраз много, они принципиальны. На фоне пустотного монарха, полностью утратившего смысл, несправедливо осужденный Мосцепанов смотрится как полноценный человек. И он доживет до героического поступка, до решающего выстрела в главного турка – впрочем, почти случайного. И напоследок, не переоценивая свой авантюрный сюжет, скажет в полном соответствии с местным Экклезиастом: «Помереть без мучений – вот мое счастье».

Леонид Абрамович, это понятно! А еще что? Неужели это все, что есть у нас? У царя Александра и безымянных читателей? А не лучше ли как Прилепин или тысячи героев, уже принявших смерть за иных «греков»? Вы же завершали роман, когда был Донбасс и убийство его детей…

А как обстоит дело с аристократической темой в «Бронепароходах»? Сначала совсем по-другому. На страницах, которые можно назвать завязкой, две главные силы: отвратительный, низовой большевизм и светлый, безупречный аристократизм. Первый представлен Ганькой Мясниковым, второй – великим князем Михаилом Романовым. Антитеза разжигается до гротеска, обещая читателю антикоммунистический, антисоветский роман. Хорошо, давай! Мясников – садист с примитивной достоевщиной: ему представляется хорошим способом возвышения убить возможного царя, прослыть черным ликвидатором, злодеем революционного жеста. Князь Михаил получает от автора многие комплименты в первых частях романа. Некогда он поставил личное выше государственно-бюрократического, женился вопреки царскому этикету. Ушел в интимное, вышел из фарисейского мундира, отказался взять власть после отрекшегося от престола Николая. Это человек! Понятно, что в обоих романах это значительная похвала. Иванов даже спасает Михаила от смерти, расстрел оборачивается ранением; тут же к спасению подключаются очень достойные люди; самый достойный, судовладелец Якутов кончает самоубийством – чтобы не выдать князя большевикам.

И вот тут самое интересное: зачем писатель спасает аристократического героя от явной гибели? Ответ прост: чтобы эта гибель пришла позже – как одно из главных дидактических посланий ивановского романа. Катя, дочь павшего смертью храбрых Якутова, полюбила Михаила, стала главным винтиком в системе его спасения. На самом деле, уничтожения за грех. Князь Михаил не полюбил Катю. Во-первых, у него уже есть за пределами России любимые жена и сын. Во-вторых, не полюбил в силу какой-то пустотности, гамлетического изъяна, который мы уже обнаружили у его предка Александра I в романе «Филэллин». Не полюбил – но переспал: Катя забеременела, и ее движение к будущему ребенку, тяжелейшие роды прямо посреди апокалиптической стрельбы и пожара – больше ста страниц.

Так вот, главное в эволюции героя. Михаил Романов понимает одну простую вещь: любовница без ребенка – это просто, любовница с ребенком – уже иное. И, по воле Иванова, князь-наследник превращается в банального проповедника аборта для той, которую следует забыть, но сначала обезвредить. Он почти тащит ее к врачу-специалисту, а «в Кате от страха и несогласия просыпается душа». День назад она любила князя больше жизни, а теперь он представляется «комнатным мопсом». Она дерзко отказывается от грешной операции. Михаил впадает в меланхолию, окончательно разоблачая себя как безвольного аутсайдера. Нет, не аутсайдера, а преступника! И (так в романе не один раз) из тьмы появляется Ганька Мясников, узнает князя и доделывает то, что не было доделано месяцами раньше. У Кати есть в кармане пистолет, но она не будет стрелять. С великим князем Михаилом должно быть покончено. Ибо он совсем плохой человек. Не красный или белый, а безнадежно плохой. Катя подписывает смерть Михаила, а Мясников не убивает ее. Он уничтожает Михаила.

Это смешно, когда так все совпадает – по логике сериального кино. А еще смешнее, когда многое познавшая Стеша, влюбившись в летчика Свинарева, все ждет его. И тут в небе появляется самолет. Ей бы усомниться! Но мы ведь знаем: там может быть только Свинарев, с раненым товарищем. Его сбивают. Он жив. Вот он здесь – обнимается со Стешой. Какая радость! Зрители бегают перед экраном. Но приходят злые англичане, они угадывают в Свинареве красного – и расстреливают его. Стеша воет. Долго воет. Но это не трагедия. Это запланированный неосентиментализм. Зрители купаются в бассейне катарсиса. Понятно, что не в древнегреческом катарсисе пребывают.

Конечно, не сентиментализм. Эту нравственную философию Алексея Иванова назову беллетристическим гуманизмом – облегченной версией человечности. Тут все легко переносится на экран телевизора, собирающего миллионы. Все-таки столь прагматично действующий метод упрощения жизни у Юзефовича сложно обнаружить. Там есть какая-то многолетняя полемика с самим собой…

Вопрос о природе революции в «Бронепароходах» исчезает, не успев даже оформиться.  Эпос, столкнувший бытийные программы, сдерживается по всем фронтам. Не логика Гражданской войны перед нами, а ее дизайн. Стреляют все и постоянно, в кадре бесконечно бегают вооруженные люди. Однако это не мешает превращению действия в камерный спектакль, бронепарохолы с красивыми названиями этому процессу стопроцентно помогают. Эпосы Шолохова, Платонова, Леонова быстро забываются. В романе начинает царить гротескно шумная коммунальная квартира.

Ни присутствие почти смешного Троцкого, ни эффектная фигура Ларисы Рейснер ситуацию особо не исправляют. Троцкий может безжалостно расстрелять «каждого десятого», а Ляля тут же «испытать подлинный катарсис (опять!)». Но как-то не страшно, потому что много от штампа и комикса: и когда Лев Давыдович, согласно дурной легенде, открывает памятник Иуде Искариоту, и когда Ляля Рейснер тоскует по Гумилеву, «ощущает себя Клеопатрой» или еще раз «ощущает демоническую природу власти». Специально, без глубины.

Что у Юзефовича, что у Иванова главная война осложнена многими сопутствующими минивойнами. Разумеется, в «Бронепароходах» избранный объем позволяет не экономить знаки. Война – это бизнес. Две нефтяные компании – Нобели и Шелл – пребывают на своем фронте, полностью подавляя возможную историософию текста.  Своя эволюция есть и здесь. В первой половине романа Мамедов и Горецкий – циничные авантюристы и боевики, ищущие успеха для себя и корпорации. Все меняется в части второй: Мамедов становится (вполне можно сказать просто) добрым, нравственным и по-отечески любящим будущего инженера Алешу, сына Якутова и брата Кати; Горецкий окончательно оформляется как негодяй, осатаневший искатель не своего (государственного) золота, мститель все той же Кате за разгаданный в Романе Горецком падший образ.

«Вовсе не о любви «Филэллин», а о разочаровании. Разочаровании в идеалах юности, вообще в идеалах, в юности и жизни в целом. «Филэллин» – о смерти, о готовности к ней», - пишет Вадим Левенталь. С этим мнением можно согласиться. Философия и риторика смерти усиливает влияние текста, дает ему харизму. Это чувствует и Алексей Иванов, все чаще и чаще обращаясь к гибели «хороших героев». Мамедов, Алешка, Катя, совсем простая Стеша и особенно капитан Нерехтин словно фиксируют в своих отношениях образ земного, совсем не религиозного рая. Вокруг Мосцепанова из «Филэллина» он тоже ощущается. С одной стороны, Иванова тянет к поэтике трагедии, уже далекой от конфликта красных и белых: Мамедов, Алешка, Нерехтин теряют жизнь. Их смерть фиксируется ближней камерой, позволяет читателю застыть. С другой стороны, Катя все-таки приводит в мир ребенка. Рожает благополучно! И тут ты понимаешь, что здесь законы сериала (вполне добротного!), а не законы трагедии. И совсем перестаешь волноваться. И немного жалеешь, что потенциально интереснейший Якутов, своим умом способный связать Россию уходящую и новую, был выведен из сюжета прямо сразу. Чтобы не мешал своей сложностью.

Оба романа намекают на современный вектор расширяющегося милитаризма и предлагают, в принципе, общее движение: от мнимо хороших идей к по-настоящему хорошим людям. Здорово! Но у вас же, господа Юзефович и Иванов, такой жизненный опыт, такое мастерство! Вы же знаете, что все гораздо сложнее. Есть потрясающие, тяжеловесные платформы, на которых неизбежно качаются ваши герои. Это не только платформы судьбы, это - философия история, причины страшных войн, где погибают десятки ваших героев. Важно, что вы делаете: вот хорошие, а вот плохие! Но еще важнее: кто и что заставили их быть теми, кем они стали… Может, есть действительно стратеги общей катастрофы? Какие-то силы есть? Об этом – молчание. Ибо – все же: надо как-то облегчить, помочь читателю. Жажда словесности в пустыне беллетристики! Пока не больше. Впрочем, больше беллетристики у Иванова. У Юзефовича все-таки меньше. Надо быть справедливыми.

^Фото