«Неужели бывает, что, когда долго кричишь, тебя кто-то и услышит – человек ли, судьба ли?» [1] – этими строками заканчивается рассказ Юрия Казакова «Долгие крики». Это один из лучших рассказов писателя, давший название целому сборнику. О прозе Юрия Казакова говорили и писали многие авторы разной направленности. Но смог ли он, подобно своему герою, докричаться до читателей и критиков, правильно ли они его поняли?

Олег Николаевич Мороз в статье «Душа человеческая и мир в рассказах Ю.Казакова "Свечечка" и "Во сне ты горько плакал"» [2] оценивает произведения писателя с православных позиций, рассматривая связь между родителем и ребенком не только в бытовом, но и в чувственном разрезе.

Как мы знаем, в основу «Во сне ты горько плакал» легла реальная история утраты Юрия Казакова. Совершил самоубийство его близкий друг Дмитрий Голубков. Главный герой рассказа пытается разобраться в обстоятельствах добровольного ухода из жизни своего друга. «Смертная тоска Мити – момент невыносимого постижения разрыва человека и природы, разрыва, который, когда в душе нет уж сил, может быть восполнен лишь духовной связью с еще не так сильно отдалившейся от своего истока душой, не забывшейся окончательно в телесности» [2], – пишет Олег Мороз. Но Митя, к сожалению, такую душу не нашел. Рассказчик же обрел её в своем сыне – Алеше. Эта существенная разница между друзьями. И первая ниточка, связывающая отца – сына – внешний мир.

Рассказчик приходит к выводу, что он не мог стать спасением для Мити. При этом он не осуждает друга за совершенный поступок: «Нет, не слабость – великая жизненная сила и твердость нужны для того, чтобы оборвать свою жизнь так, как оборвал он» [3, с. 447]. Олег Мороз утверждает, что это не оправдание самоубийства, а доказательство «противоречия существования человека» [2]. Оно появляется и в рассказе «Свечечка», когда отец переосмысляет слова Иоанна Дамаскина, говоря и о смерти человеческой, и о жизни природы одновременно. Здесь Юрий Казаков сравнивает смерть человека с увяданием природы перед зимним сезоном. «Ноябрь – как человек, который спит. Что ж, что темно, холодно и мертво – это просто кажется, а на самом деле все живет» [3, с. 431]. Действительно, смерть напоминает долгий сон. Митя, по мысли Олега Мороза, решился на самоубийство, потому что давно был мертв от бездуховности собственной жизни. Он осознавал, что «со смертью человека обедняется, оскудевает одухотворенность природы, становится невозможным явление её красоты» [2], но одновременно с этим и понимал, что духовная смерть также полностью уничтожает все прекрасное, что есть в природе.

Ближе к середине статьи Олег Мороз раскрывает секрет того, как спастись от «смертной тоски». Спасение это, по мысли критика, Юрий Казаков и его герои находят в доме. «Сын покидает дом, так было от века в век и так будет, но когда-нибудь он вернется, и отчий дом примет его. Дом хранит детство сына, его младенческую душу» [2], – пишет Олег Мороз. И хотя у отца отчего дома не было, он находит его ощущение в сыне, в его будущем: «Дитя существует внутри природного мира, он и есть самая, еще не познанная его разумом, природа» [2]. А также в преемственности поколений, общей духовной составляющей, которая зовется душа: «Сын спасает отца от смертной тоски, деля с ним свою душу: и сын и отец связаны духовной связью, в них дна на двоих душа» [2], – заключает критик.

Олег Мороз сравнивает взаимоотношения между отцом и сыном в двух рассказах Казакова с отношениями человека и его отца – Бога. Один – результат промысла другого, оба они связаны чем-то большим, высшим, один учитель – другой ученик. Сыну придется отделиться от отца, покинуть его, познать грех. Поэтому отец так болезненно воспринимает взросление сына, становление его самостоятельности, он предчувствует скорое познание греха. И хотя он знает, что сын к нему вернется, он жалеет его – часть своей души, плоти и крови.

И в этой мысли Олега Мороза выражена главная тоска всех родителей: неизбежность ошибок, грехов и раскаяния за них, неспособность уберечь от горького, но необходимого опыта.

В статье критика проза Юрия Казакова становится для читателей настоящим духовным дневником, рассказом о собственной боли, и вместе с этим она наполнена светом и надеждой.

Такой же подход к творчеству писателя мы видим и в критике Юрия Павлова. В статьях «Юрий Казаков: "Помня о божественности слова и о правде"» [4] и «Юрий Казаков: мгновения русской души» [5] он высоко оценивает его произведения. Юрий Павлов пишет: «Подобное чувство, муки совести испытывают лишь те писатели, кто, как и Ю.Казаков, ставит перед собой задачи традиционные для русской литературы» [5]. На этих словах стоит остановить свое внимание, так как критик причисляет писателя именно к русской литературе, называет его продолжателем православной традиции. Тем самым, он оспаривает мнение многих исследователей, считающих, что дружба с шестидесятниками делает Юрия Казакова в мировоззренческом смысле одним из них.

В этих статьях Павлов развеивает миф о том, что Казаков считается учеником Ивана Бунина. Существует мнение, что именно от Бунина писатель унаследовал музыкальность стиля. С этим расхожим суждением легко поспорить, обратившись в биографии писателя. С 15 лет Юрий Казаков играет на различных музыкальных инструментах. В 1949 году оканчил Гнесинское училище. «То есть музыкальность Ю.Казакова – талант, данный от рождения, талант от Бога. И стиль писателя, с музыкальной составляющей в частности, сложился еще до знакомства с прозой И.Бунина» [5].

Спорит Юрий Павлов и с Игорем Золотусским, утверждающим, что писатель – пленник инерции, тона, стиля. В качестве аргумента критик приводит статью Юрия Казакова «Опыт, наблюдение, тон», опубликованную в «Вопросах литературы» в 1968 году – «своеобразный мастер-класс, открывающий секреты писателя». И его высказывание о том, что сам текст заставляет писателя в процессе работы менять подход. «Материал диктует стиль. То, о чем хочешь сказать, тебя поправляет», [5] – пишет Юрий Казаков.

Уникальной чертой прозы Казакова критик считает «чувство времени». По его словам, писатель тонко чувствовал время-детства, время-юности, время-зрелости и время-старости. И все эти времена существует наравне друг с другом, «соединяются, перетекают друг в друга и в сумме составляют то, что называется жизнью и вечностью» [5].

Юрий Павлов отмечает, что часто литературный труд казался писателю чем-то немужественным и ненастоящим. Действительно, большинство героев Казакова – работники тяжелого физического труда, охотники, рыболовы. И фигура писателя на фоне них приобретает женственные черты. «Потому что мужчина должен узнать пот и соль работы, он должен сам срубить или, наоборот, посадить дерево, или поймать рыбу, чтобы показать людям плоды своего труда, вещественные и такие необходимые, необходимее всех рассказов!» [5]. Вероятно, к подобным мыслям подталкивал писателя и тот факт, что простые люди, для которых он именно и писал, не читали его книг. По свидетельству самого Казакова, на книжных базарах, где продавались его книги, к нему не подходили за автографом.

Естественно, подобные ситуации не могут не вызвать сомнения в душе художника. Юрий Павлов считает их основной причиной периодического молчания писателя: «Обуреваемый такими мыслями, сомнениями. Казаков замолкал на долгое время. Эти творческие "простои" получили самые разные объяснения» [5]. Но критик утверждает, что полноценными "простоями" эти периоды назвать нельзя. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что во время перевода романа, за работу над которым писатель взялся из-за финансовых трудностей, активно писались главы «Северного дневника».

 К счастью, писатель выходил из так называемого застоя и возвращался к работе: «Если мы относимся к своему делу серьезно, то и наше слово, может быть, заставит кого-нибудь задуматься хоть на час, хоть на день о смысле жизни». Писатель чувствовал ответственность за свои произведения не только перед людьми, но и перед Богом. И именно осознание своего долга заставляло его вновь садиться за новый рассказ.

«P.S. Я хорошо помню тот день, когда узнал о смерти Юрия Казакова. Мы с дочкой, которой было чуть больше, чем Алексею из последних рассказов писателя, гуляли по Геленджику. Любовались сине-зелёно-чёрным морем, убегали от набегавших волн, собирали ракушки, кормили быстрых чаек и неуклюжих нырков, гладили и нюхали нашу сосну… На обратном пути Настя сочиняла истории про Гоника. Дома я открыл свежий номер «Литературной газеты»… Я плакал так ещё один раз, когда получил известие о кончине Юрия Селезнёва», [5] – этими словами Юрий Павлов заканчивает статью о писателе.

Итак, мы видим, что в работах критиков, придерживающихся правых позиций, писатель Юрий Казаков – это часть русской классической литературы, мастер рассказа и глубоко верующий человек, тонко чувствующий быстротечность земной жизни.

Совсем другой образ писателя возникает после прочтения статей, написанных критиками либерального направления. В их работах Юрий Казаков – вечно не вписывающийся в «литературную тусовку» друг Евтушенко, у которого найдется пара хороших рассказов.

Например, Павел Басинский в своей колонке «Юрия Казакова нет в живых сорок лет. Достаточный срок для проверки творчества писателя на долгую жизнь» [6] первым делом говорит о дружбе Казакова с Евтушенко. По мнению критика, самое важно, что должен знать читатель – это какое стихотворение поэт посвятил писателю. Не станем говорить, что Евтушенко явно не тот человек, на мнение которого о выдающихся личностях стоит опираться. Скажем лишь, что возможно конфликтов у Юрия Казакова с шестидесятниками не было, со многими из них он общался, но называть эти отношения дружбой не стоит. «Как-то я припомнил все мои разговоры за пять лет, что я околачиваюсь с друзьями-писателями, и не мог ничего вспомнить, кроме одного мотива: слухи, слухи и слухи. Встретишься с кем-то, и сейчас тебе же: в Твардовского снимают, слыхал? А Кочетов остается – слыхал? И так до бесконечности. У меня в рассказе "Кабиасы" парнишка все хочет с кем-нибудь поговорить о "культурном, об умном", да так и не может – не с кем. Так и я», – признавался Юрий Казаков [5].

Отдельного комментария заслуживает и упоминание Басинским контраста между внешностью автора и его произведениями. Критик отмечает «бытовую речь», «манеру поведения» и «невероятно тонкую, изящную интонацию его рассказов» [6]. Безусловно, на фоне шестидесятников, больше напоминающих западных пижонов и лондонских денди, Юрий Казаков не отличался слащавостью и изяществом. Но он выглядел так, как будто ему ничего не стоило вместе со своими героями отправиться к берегу Белого моря, переночевать в глухом северном лесу в сторожке или глотать холодный ветер, сидя в лодке, которая гонит белух прямо в сети на верную смерть. Возможно, поэтому ему и верили. Юрию Казакову, как и любому не только писателю, но и человеку, не обязательно было внешне соответствовать ожиданиям людей, подобных Евтушенко и Басинскому. Провожают все-таки по уму…

«Типичный арбатский мальчик. Увлекался модным джазом, играл на контрабасе и даже учился в Гнесинке», [6] – пишет Павел Басинский. И сразу появляются вопросы: отчего у этого «арбатского мальчика» такая тяга к русскому северу? Откуда понимание, что народная песня – основа идентичности нации? И с чего он вдруг решил писать не о столичном бомонде и достойных представителях социалистического государства, а о старухах-рунопевках и раскулаченных крестьянах? Ответов на эти вопросы у Басинского нет.

Как и нет их в более ранних публикациях. В статье 2017 года, опубликованной на сайте «Год литературы» [7], автор находится в очаровании тех же мифов, что и позднее. Добавляется только небольшое уточнение о родителях, которое по идее должно было указать Басинскому на то, что Казаков не совсем «типичный арбатский мальчик», упоминание Севера, правда как-то вскользь и несерьезно, без причин и выводов, а также нераскрытая мысль о том, что выбор судьбы пал на Казакова случайно, не он, так другой стал бы «сочетанием русской эмиграции и советской прозы».

Другой критик – Вячеслав Огрызко в статье [8] о писателе оценивает утверждение: Юрия Казакова не печатают только потому, что он устарел. Критик приходит к выводу, придет время – и на книжных полках всей страны появятся сборники его рассказов. Эта позиция наивна, потому что, во-первых, Юрий Казаков не единственный, чьи книги перестали издавать после распада Советского Союза, по аналогии можно сказать, что ждут своего времени В.Белов, Ю.Кузнецов и многие другие. Во-вторых, литературная общественность уже давно бьет тревогу, наблюдая за тем, что в стране премиями, наградами и материальной помощью награждаются писатели только одного конкретной напрвленности: постмодернисты, герои книг которых лица среднего пола, живущие в непонятно в какой стране и страдающие от психологических заболеваний.

Как и П.Басинский, В.Огрызко заменяет анализ творчества сплетнями о суровом нраве писателя: «Одновременно в столичных литературных кругах ходили слухи о том, какой Казаков невыносимый в быту: мол, много пьет и сложен в общении. Но сила писателя была в том, что он не замыкал свое творчество на один лишь быт» [8]. Так витиевато Огрызко попытался выразить такую мысль: в настоящем писателе важны не манеры, умение держать себя в обществе или тонкое чувство такта, а его произведения, ведь именно в них раскрывается его душа. Это сюжет особенно важен, если учитывать, что коллеги Казакова, например, Е.Евтушенко или А.Вознесенский, как бы сейчас сказали, были скорее шоуменами, чем писателями. Вот кто точно понимал силу пиара. Естественно, Юрий Казаков в этом смысле был гораздо проще.

Вячеслав Огрызко пытается спорить с Юрием Нагибиным, но выходит у него плохо. Миф о том, что Казаков взялся за переводы из-за того, что у него закончился талант, он опровергает искренней заинтересованностью писателя в романе и его переводе, приводя при этом ненужную гигантскую цитату из переписки Казакова с Нурпеисовым.

Тему отношений писателя с женой и ребенком Огрызко рассматривает с каких-то бытовых позиций: постоянно ругались, он её пытался вернуть, она забрала сына и отправила к бабушке в Минск. Какая-то исповедь соседки на кухне.

Единственные достойные строчки с точки зрения и смысла, и языка, появляются в приведенных цитатах Виктора Лихоносова, лично знавшего Юрия Казакова.

И хотя мнение о писательском таланте Юрия Казакова у приведенных авторов высокое, качество анализа произведений оставляет желать лучшего. Как объяснить, что говоря о русском писателе, нельзя так низко опускаться в бытовые отношения, упрощать их до невозможности? После прочтения такого текста у читателя сложится мнение, что Юрий Казаков – это типичный писатель второго ряда, друг великих поэтов,  про которого то и дело сочиняли разные слухи: прозаик, умудряющийся при свирепой и грубой внешности, писать трогательные произведения на темы, о которых из-за своего арбатского происхождения он просто не мог задумываться.

И так везде – сплошные противоречия, которые будут появляться, если полностью игнорировать темы веры и народность, которыми буквально пронизаны рассказы писателя. Оценив два подхода к трактовке личности и произведений Юрия Казакова, можно сказать, что его долгие критики были услышаны, но, увы, немногими.

1.Казаков Ю.П. Долгие крики: [рассказы] – Москва: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2023, с.508.

2.Мороз О.Н. «Душа человеческая и мир в рассказах Ю.Казакова "Свечечка" и "Во сне ты горько плакал"»/ URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_6727.html

3. Казаков, Ю.П. Рассказы. – М., 1983.

4.Павлов Ю.М. «Юрий Казаков "Помня о божественности слова и о правде"»/ URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_3837.html

5. Павлов Ю.М. «Юрий Казаков: мгновения русской души»/ URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_3087.html

6. Басинский П.  «Юрия Казакова нет в живых сорок лет. Достаточный срок для проверки творчества писателя на долгую жизнь»/ URL: https://rg.ru/2022/08/08/dolgie-kriki.html

7. Басинский П.  «Душа моя бродит в потемках…» Юрий Павлович Казаков/ URL: https://godliteratury.ru/amp/articles/2017/08/08/dusha-moya-brodit-v-potemkakh

8. Огрызко В. «Впереди истории»/ URL: https://litrossia.ru/item/1444-oldarchive/

Илл.: Елена Прудникова