Лермонтов – протагонист русского православного духа

А. Дуров

 (К постановке проблемы)

Из русских сказок нам с детства известна фраза: «Фу-фу, русским духом пахнет». Эта фраза означает, что среди мертвецов, предводительницей коих является Баба-Яга, появился живой (русский) человек (Иван).

Но это в фольклоре, а в писаной истории Духа русским не повезло. Есть гальский (французский), германский, англо-саксонский и др. духи.

А русского Духа нет.

И это немудрено. В мировой мысли нас, русских, представляет философствующий журналист Бердяев со своей "белибердяевщиной". С его легкой руки всем известно, что русского Духа никогда не было. Дух — это мужское. А по Бердяеву, в России все ограничилось некой "русской душой", выражающей вечно "бабье" русского человека, русской нации — всего русского (1 с. 34-48).

Всего ли?

На ум сразу приходит Лермонтов, утверждавший:

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще не ведомый избранник,

Как он гонимый миром странник,

Но только с русскою душой (курсив здесь и далее наш — Д.А.)

(I, 361)

Поэтому он и избран нами для разговора о метафизическом —о духе.

Сразу оговоримся, когда мы говорим о германском духе, о галльском духе, о англо-саксонском духе и прочих духах, мы говорим об ипостасях европейского духа. Поэтому русский дух рассматривается нами в сопоставлении или противопоставлении с духом европейским.

О влиянии европейского духа на русскую культуру Ю. Лотман писал так: «Европейская культура мыслилась как эталон культуры вообще, а отклонение от этого эталона воспринималось как отклонение от Разума. А поскольку правильным, согласно известному положению Декарта, может быть лишь одно (2 с, 265 ) всякое неевропейское, своеобразие в быту и культуре воспринималось как плод предрассудков» (4 с. 9).

В общем и целом с этим было согласно подавляющее большинство дворянской интеллигенции, но до 1812 года. До победы над Наполеоном, так как эта победа была не только военная, но и духовная.

Можно сказать, что именно к этому времени и Грибоедов, и Пушкин относят возрождение русского духа и рождение русской культуры «молодой России».

Так, «Грибоедов в набросках драмы «1812 год» хотел вложить в

уста Наполеона «размышление о юном, первообразном сем народе…

То, что именно Наполеону Грибоедов отдавал эти мысли, неслучайно.

Для поколения декабристов Грибоедова и Пушкина с 1812 г. начиналось

вступление России в мировую историю. В этом смысл слов Пушкина,

обращенных к Наполеону:

Хвала! он русскому народу

Высокий жребий указал...( 4 с.13).

Лермонтов, являясь продолжателем этих идей, считал, что Россия противостоит великим дряхлым цивилизациям Запада и Востока как культура юная, только вступающая на мировую арену. Россия получила в этой типологии наименование «Севера» (4 с.14).

Каков же нарождающийся дух этой юной культуры?

Сила духа в этой культуре определяется отношением к противоречию.

Русский философ ХХ века Павел Флоренский в своем труде «Столп и утверждение истины» в главе «Противоречие» писал: «Мы не должны, не смеем замазывать противоречие тестом своих философем! Пусть противоречие остается глубоким, как есть. Если мир познаваемый надтреснут, и мы не можем на деле уничтожить трещин его, то не должны и прикрывать их. ( с,157)

О противоречивости лермонтовского мира тот же Лотман писал так: «Устойчивой константой лермонтовского мира была, таким образом,

абсолютная полярность всех основных элементов, составлявших его

сущность. Можно сказать, что любая идея получала в сознании Лермонтова

значение только в том случае, если она, во-первых, могла быть

доведена до экстремального выражения и, во-вторых, если на другом

полюсе лермонтовской картины мира ей соответствовала противоположная,

несовместимая и непримиримая с ней структурная экстрема» ( 4, c. 21 ).

Лермонтовское отношение к противоположности можно назвать характеристикой русского народного духа.

Так, Палиевский обнаруживает схожее отношение к противоречию у Пушкина: «…Пушкин везде избирает «крайнее», но всегда на оси, проводящей это крайнее через невидимый центр в противоположную, кажется еще более дикую крайность, однако... расширяя целое до способности все дальше их обнять» (c, 95 ).

Лермонтов, похоже, не остановился и на этом и, кажется, пошел даже дальше Пушкина, и здесь выявилась православная основа его мировоззрения и мироощущения.

Так, об отношении к противоречию православия и сонма ересей и сект Флоренский пишет: «Православие вселенско, а ересь — по существу своему партийна. Дух секты есть вытекающий отсюда эгоизм, духовная отъединенность: одностороннее положение ставится на основание безусловной Истины, и тем самым это положение исключает все то, в чем видится антиномическое дополнение к данной половине антиномии рассудочно — непостижимой. Объект религии, падая с неба духовного переживания в плотность рассудка, неминуемо раскалывается тут на аспекты, исключающие друг друга. Дело православного, соборного рассудка — собрать все осколки, полноту их, а еретического, сектантского — выбрать осколки, какие приглянутся: «нужно быть многострунным, чтобы заиграть на гуслях Вечности» (6, c, 161).

Лермонтов и стал таким участником «дела православного соборного рассудка», «стал многострунным и заиграл на гуслях Вечности». Вслушаемся  в последнее гениальное произведение, сыгранное нашим великим поэтом на «гуслях Вечности»:

«Выхожу один я на дорогу…»*

1

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

2

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сияньи голубом…

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чем?

3

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

4

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

5

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб вечно зеленее

Темный дуб склонялся и шумел.

В последние месяцы творчества Лермонтова, к этому времени относится и процитированное стихотворение, обнаруживаются кардинальные перемены. «Глубокая разорванность сменяется тяготением к целостности. Полюса не столько противопоставляются, сколько сопоставляются, между ними появляются средостения. Основная тенденция — синтез противоположностей» (4,с.21).

На каких же принципах происходит этот синтез противоположностей?  Флоренский прямо говорит, что «примирение и единство – выше рассудка». Анализ и синтез являются категориями «абстрактного всеобщего» (Гегель), то есть рассудочными. Но ведь кроме «абстрактного всеобщего» существует и «конкретное всеобщее» (Гегель), на котором зиждется и простая человеческая речь, и речь поэтическая, и религиозный дискурс. Однако категории «абстрактного всеобщего» и категории «конкретного всеобщего» в друг друга непереводимы. Им можно найти лишь некоторый аналог. Так какой же категории «конкретного всеобщего» может соответствовать категория «абстрактного всеобщего» — «синтез». Нам кажется, что этой категорией будет — «любовь».

То есть победить антиномичный рассудок может только любовь. Лермонтов все время боролся с рассудком, который часто выходил из этой битвы победителем, но в конце жизни (не забудем, что смерть поэта застала в 27 лет) все чаще и чаще рассудок перестал побеждать, столкнувшись с каким-то непонятным феноменом. Что это за феномен?

Но дадим слово Лермонтову:

Люблю отчизну я

Но странною любовью

Не победит ее рассудок мой ( I,509).

А одним из конкретных воплощений этого синтеза-любви будет единение простых людей и аристократов в любви к родине — Отчизне и малой родине:

«Москва, Москва!.. люблю тебя как сын, Как русский, — сильно, пламенно и нежно!» ( II,351) — восклицает дворянин  Лермонтов.

«Не будь на то господня воля Не отдали б Москвы!» (I,408). — сокрушается простой русский солдат.

И все это вместе зовется патриотизмом, который, как уже стало ясно, рассудку не понять.

                                                ***

Не за этот ли отказ подчиняться рассудку и рассудочности, не за этот ли патриотизм Лермонтова вот уже почти 200 лет дискредитируют. 

И от всех нас православных русских людей зависит, чтобы бабы - ёжки и другие предводители мертвецов, читая Лермонтова и других наших классиков, не видели бы в них выражения либо галльского (французского), либо немецкого, либо англосаксонского или других каких-нибудь европейских духов, а, в конце-концов, пусть сквозь зубы, с еле скрываемой злобой, но признали: «Да-а-а тут, в самом деле, русским православным духом пахнет».

Вся послепетровская культура, от переименования России в «Российские Европии» в «Гистории о российском матросе Василии Кориотском» 1 до категорического утверждения в «Наказе...» Екатерины II: «Россия есть страна европейская», была проникнута отождествлением понятий «просвещение» и «европеизм».

1. Бердяев Н.А. Судьба России. - М., «Советский писатель», 1990.- 346 с.

2. Декарт Р. Избранные произведения. М. 1950. С. 265.

3. Лермонтов М.Ю. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 1. -  М., ; Л., издательство Академии наук СССР, 1958. – 756 с.В дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием римской цифрой тома и арабской – страницы.

4. Лотман Ю.М. Проблема Востока и Запада в творчестве позднего Лермонтова.\\ Лотман Ю.М. Избранные статьи в трех томах Том 3. – Таллин: Издательство «Александра», 1993. - С.9-23..

5. Палиевский П.В. Русские классики. Опыт общей характеристики. – М.: Худож. лит,. 1987.- 239. с.

6. Флоренский П.Ф. Столп и утверждение истины (I).- М,. издательство «Правда», 1990 - 490 с.

09.02.2024