Круги памяти

Н.П. Смирнов

Воспоминания о станице Отрадной и отрадненцах 1920-х - 1930-х гг.

VIII
Изобилие в годы НЭПа. Посещение станичной церкви. Антирелигиозный диспут. Голодающие с Поволжья. «Монополька». Дьякон Животков. Кража работницы Симы. Судьба Животковых и Бесединых, уехавших на Дальний Восток
. Семья Смирновых решает уехать из Отрадной. Судьбы некоторых раскулаченных

А самое главное – я же отлично помню разговоры взрослых в нашем доме, когда были у нас гости, а они бывали у нас очень часто, или когда дома бывали репетиции хора или оркестра – я же всегда был со взрослыми, как оркестрант, всё слышал и запоминал... В те времена почти все разговоры сводились к тому, что и кому новое
«справить» к празднику из одежды или обуви, или как повеселее провести предсто- ящие семейные или годовые праздники. Часто рассуждали, вспоминая о том, кто и как пострадал во время революции и гражданской войны, лишившись большо- го богатства, вроде как наша богачка, сестра матери Полина, пострадавшая «лишь наполовину» – успела уехать в Абхазию. Было много по стране и таких, которые успели убежать за границу и кого-то раскулачили ещё в 1918-1920 годах… Но ведь большинство было таких людей, которых раскулачивать было не за что. А во вре- мена НЭПа все работящие ремесленники, крестьяне и интеллигенция на Кубани, в крае с плодороднейшей землей и мягким климатом, за полтора-два года так окрепли и обогатились после военной разрухи и голода 1921 года, что лучшего и желать не надо было. Урожаи всегда были отличные, а когда хлеба даже больше чем вдоволь – всего остального тем более было в достатке, так как промышленность страны, как говорится, заработала на все обороты. Магазины потребкооперации были буквально переполнены всем, что требовалось для сельского хозяйства, а строительство жилья, изготовление одежды, обуви, а о продуктах питания и говорить нечего – всего было очень много: и на базаре, и в магазинах...
 

Отсюда и все мастеровые люди были при большой работе, все, кто хорошо умел делать своё ремесло – все жили отлично: гончары, печники, мастера вить верёвки и канаты из конопли, огородники, кровельщики, каменщики – все без исключения, ра- ботавшие на себя, зарабатывали хорошо – отсюда и жили все прекрасно.
Никто никого не заставлял и не принуждал работать. Кто умел работать на земле – пахал, сеял, убирал, или, выполняя заказы казаков-крестьян и интеллигенции, за иную работу получали плату по труду, вносили налог финотделу и всё. Они были довольны и режимом и властью, я говорю о тех людях, которые хорошо работали и благополучно проживали и никогда не думали и не говорили ничего плохого про власть – не было причин и оснований… И никто никогда не предполагал, что всё это благополучие мо- жет когда-нибудь уйти в небытие, пока не нагрянул тот год, нагрянул так неожиданно и быстро, после чего и появились и недовольные, и сопротивляющиеся, и подозритель- ные, и подлежащие и т.д., т.п., которых таковыми сделала сама власть...
Вспоминаю – отец, я и пианист играли в трио (две мандолины и пианино) в летнем кинотеатре (такой сарай без крыши со скамейками и экраном), сопровождали немые в то время кинофильмы. В одном таком кинофильме кооператор – тогда их называли частниками – продавал молоко «киломером». Так он назвал свою большую кружку, которая была явно меньше литра и килограмма по весу молока, наливая хозяйкам молоко из своего «киломера», приговаривал с усмешкой: «Слава тебе, Господи, и при советской власти жить можно!..» Я это «изречение» до сих пор помню, хотя прошло ни мало ни много – 65 лет...
Вторая моя бабушка по материной линии – Мутер – была очень религиозной, фа- натической богомолкой, искренней и глубоко верующей, и меня очень любила за моё послушание. Я отвечал ей своей любовью. Очень часто, а по большим религиозным праздникам обязательно, водила в церковь на всенощные и другие большие службы, когда обязательно пел церковный хор. Мне казалось, что она старалась и очень хо- тела по настоящему приобщить меня к религии, сделать если не совсем верующего, то хотя бы сочувствующего, хотя она и знала, что я был тогда уже пионер. Но этому бабушка не придавала особого значения, видимо считала, что её усилия когда-нибудь достигнут цели и была довольна тем, что я всегда с ней соглашался, и ни разу не отказался от её предложения пойти с ней «послушать хорошую», как она говорила, службу. Я ходил с ней охотно из-за любопытства, а больше всего от того, что очень любил хоровое пение и ещё потому, что управлял в церкви хором мой отец, что как-то тешило моё самолюбие, и как бы рад был этому, по-мальчишески задирал нос перед своими сверстниками. А в отряде пионеров не боялся косых взглядов – вот, мол, пио- нер, а ходит с бабкой в церковь – потому что мой «престиж» музыканта (как же, такой маленький, а играет в духовом оркестре со взрослыми!) был выше всего. Я всегда ра- довался, когда видел в церкви своего отца, поющего и руководящего хором. Бабушка была довольна тем, что я такой послушный, отец не возражал, и я этим пользовался. После каждого посещения церкви, придя домой вместе с бабушкой и отцом, при всех наших, отец всегда меня спрашивал: «Ну как, понравилось тебе?» Я всегда отвечал:
«Хор пел очень хорошо, и мне понравилось»… Конечно же, все пасхальные и рожде- ственские всенощные службы я был с бабушкой и очень хорошо всё помню.
В те годы ещё вопрос о закрытии нашей церкви не стоял ребром, как было модно выражаться в те времена, но антирелигиозная кампания была в самом разгаре. Пом- ню, как проходил в нашей Отрадной диспут на тему «Есть ли Бог?» Диспут проходил в нашей школе № 1, где была сценическая площадка в большом зале – он же был и
«зрительным». Все концерты и спектакли всегда проходили на этой нашей сцене. За час до начала диспута на улице возле школы играл наш духовой оркестр, в котором играл и я. Проводили диспут Секретарь нашего Райкома ВКП(б) Бахметьев и прие- хавший из Ростова-на-Дону архиерей – фамилию не помню.
 

Мне это было тоже интересно – слово-то «диспут» в нашей станице никто никогда до этого не слышал. Я прослушал его внимательно, не пpопустив ни одного слова. Они, спорящие, по очереди, перемежаясь, выступали из-за небольших трибун на сце- не, каждый со своими доводами и научными предположениями, отстаивая каждый свою тему, говорили очень понятно и взволнованно, что слушателями чувствовалось. Все сидели в полной тишине, с большим вниманием вслушиваясь в речи спорящих, затаив дыхание, были полны внимания, изредка одёргивали слишком активных ате- истов или наоборот, делали замечания невыдержанным фанатикам веры. Всё дело в том, что в кои-то веки в Отрадной, в этой казачьей станице, проводили какой-то дис- пут «большой» батюшка и «большой» коммунист, это было по тем временам что-то неслыханное и неизвестное, а потому очень интересное, почему и народу было пол- ным-полно и все с большим вниманием и интересом просидели более 3-х часов, без антракта, и прошел он очень культурно.
По окончании его раздались бурные аплодисменты в адрес обоих спорящих и долго не смолкали споры и разговоры между самими слушателями.
Мне, как пацану, было не совсем понятно – для чего они спорят, но само мероприятие было таким и необычным по тем временам – новым, а для меня так ещё и интересным. Это было в 1927 году, тогда я был только пионером, а в 1934 году, уже будучи ком- сомольцем (кандидатом), я стал активным антирелигиозником и среди нашей ком- сомольской организации я больше всех собрал среди населения станицы подписей за закрытие нашей церкви (целыми днями гонял на велосипеде по станице). Но это не было каким-либо моим выводом после прослушанного мною диспута, который я слушал, будучи ещё пионером. Скорее всего, это было простым бахвальством в среде комсомольцев станицы, желанием хоть как-то и хоть чем-то выделиться, такое у нас тогда было «соревновательное время».
Во время голода в 1921 году на Кубань хлынула волна голодающих с Волги. В на- шей станице их было очень много, как, наверное, и по всей Кубани.
Я хорошо помню, как наживались казаки в то время, когда за ведро картошки, или за полпуда муки-размола или за полмешка кукурузы они выменивали у голодающих драгоценности, дорогую одежду и другие ценности, которые стоили в сто раз больше. Но «сытый голодного не разумеет», – этим всё сказано...
Гораздо больше было голодающих, которым менять было нечего. Они с самого раннего утра (спешили побольше обойти дворов), до позднего вечера, как бы «окку- пировав» весь квартал с обеих сторон улицы, стояли у каждой калитки или ворот и жалобными голосами, со слезами, протяжно просили: «Хозяин, подайте Христа ради голодающему кусочек хлеба или сухарика»… Их было очень много, ходили толпами, и среди них было много детей, жалко было на них смотреть…
Наша мать каждый день, а то и дважды в день, варила большой чугун-ведёрник кар- тошки и часто поручала мне вынести и подать в руки голодающему кусочек хлеба или три-четыре картошки, хлеба-то не хватало, его тогда не продавали – каждая хозяйка сама дома его пекла, а наша мать просто не успевала его делать...
Нашу станицу наводнили почему-то в большинстве голодающие из Саратовской области, многие из которых остались целыми семьями жить в Отрадной навсегда, и потом они всю свою родню выписали-перетянули с Волги на Кубань...
Этот голод как-то незаметно быстро кончился, но те толпы с большими сумами через плечо и голодные дети запомнились надолго. Жители Кубани просто видели голодающих, но сами этого горя не испытывали… пока не наступил «тот год»...
Мы жили на квартире у Бардаковых до 1923 года. Когда кончился срок аренды материного дома-приданого, наша семья, наконец, перебралась на постоянное жи- тие в «своём» доме. Он стоял на перекрёстке улицы Красной (главной в станице) и улицы Ленина – напротив дома Бардаковых и против дома бабушки – матери
 

нашей мамы, жившей с младшей сестрой моей матери Шурой (на 4 года старше меня, моя тётя).
Возле нашего дома росла очень высокая, старая, развесистая верба – дерево толщи- ной в десять обхватов – ночёвка, наверное, всех галок и ворон Отрадной, с вечным карканьем до поздней ночи, не дававшим покоя. Тень от вербы была на весь квартал, и под её сенью с самого утра до вечера сидели любители с поллитровкой и обязатель- ными разговорами. И это полупьяное дневное сборище производило шум и гам не меньший, чем птичий базар. Монополька – лавка водочная, была в бабушкином доме, напротив, (она сдавала её в аренду), а для нашей семьи это было «веселое место», тем более, что каждый день просьбы: «тетенька, можно у вас стаканчик на минутку», вы- водили из терпения нашу мать, и она только чертыхалась по их адресу – стаканчиков растащили много. Иногда мне приходилось или выносить, или принимать – что было очень редко – эти стаканчики, и для меня это было интересно: я же был давно при- общен к взрослым и тут тоже всё слышал и видел, запоминал и впитывал как губка и познавал с раннего детства ещё одну сторону жизни кубанских казаков. Ведь нигде я не видел, чтобы два или три человека, с утра и до темноты, сидели на корточках в тени дерева, не сходя с места, как говорят, беспрерывно курили, и перед ними стояла одна поллитровка – не больше и не меньше – и один огурец… и бесконечные разго- воры, разговоры, разговоры. Как у них хватало терпения выслушивать друг друга, а уж насчет терпения сидеть с утра до вечера, соревнуясь с такими же парами-тройка- ми других собутыльников – об этом надо, наверное, спросить у бабки-ворожеи. Но как только начиналось тепло (зимой такого никогда не было), так для нашего дома, как говорил отец, «начиналось кино» – только и слышно было у калитки или у окна, выходившего на улицу, против монопольки: «Хозяюшка, дай, пожалуйста, стаканчик, вернем, ей богу вернём!» И отец маме говорил: «Вот опять кум пришел за стаканчи- ком, иди, дай ему, всё равно не отстанет…» И доводил маму до «чертиков»: «Какой там у чертях кум – вон они сидят с утра, надоели, ну их к чёрту, Коля, на, вынеси им, будь они прокляты эти кумовья!» Отец смеялся, а я спешил вынести куму, что он про- сил. На бойком месте стоял наш дом, но это было недолго – подходил тот год...
Теперь в том, «с монополькой», бабушкином доме, после переделки его «под при- сутствие» находится Нарсуд.
А наша семья теперь уже в «своём» доме жила до 1932 года, когда по семейным об- стоятельствам вынуждена была переехать в домик деда Смирнова, где жила бабушка Саша, а теперь она уезжала к внучке Сусанне в Башкирию, куда был переведен на работу её муж. Но об этом ниже.
Дом-приданое матери был продан на слом, как ветхий, а толстенную вербу пре- вратили в дрова. Остался на её месте пень, на котором умещалась легковушка. Пока мы жили в «своём» доме – это было лучшее время до того года не только для нашей семьи, но и для всех людей в стране.
Отец портняжил, хорошо зарабатывал, как и все кустари, ремесленники и мастеро- вые люди. Теперь уже сестра отца Люба с двумя детьми, после гибели мужа, приеха- ла по совету отца в Отрадную из Кисловодска. Вышла замуж за бывшего сельского дьякона Животкова, вдовца, у которого было три дочери. Семейка была большая, но тётя Люба – отличная портниха, портняжила, а её муж работал кучером в стансове- те (больше никуда не брали), куда приняли его как большого знатока и любителя ло- шадей, сумевшего обуздать, укротить, или покорить, очень породистого, непокорного и норовистого жеребца Красавчика, с которым никто не мог справиться. Впрочем, никто и не пытался, пока этот бывший дьякон Животков не «урезонил его». Нашел к нему подход, и так его «уходил», что приручил к парной упряжке в тачанку, и на вос- торг и зависть всем станичникам, с гиком и гаком – чисто кубанское выражение – под восторженные возгласы казаков, лихо возил председателя стансовета, который, сидя
 

в тачанке, был на седьмом небе, восседая как атаман, поскольку сам бывший дьякон с таким шиком «демонстрировал» его по улицам станицы. Такие выезды были не более двух раз в неделю, но разговоров об этом выезде и самом Красавчике, прирученном, наконец, бывшим дьяконом, было намного больше, чем, если бы они возникли после падения «звезды» на станицу. Репутация кучера была непоколебима и даже как-то связана прочно с этим Красавчиком...
Пока он осуществлял свои выезды с председателем в тачанке, его жена, кисло- водская курортно-модная портниха, работала как заведённая днями и ночами. Надо было зарабатывать на большую семью, в которой было пятеро взрослых детей, а так- же надо было оправдывать своё звание квалифицированной, лучшей портнихи, так как сразу по приезде в Отрадную она заимела много заказчиц, особенно среди жен районного начальства и всей интеллигенции станицы, которые были требователь- ны и капризны, как всегда бывает в глубокой провинции – у местных дам-модниц претензий и капризов всегда больше, чем у модниц городской интеллигенции – это своеобразный «закон»...
Тётя Люба, как её называли все в Отрадной, преуспевала в своей деятельности как мастерица, работы у неё было всегда много, и она, также как и мой отец, день и ночь сидела и всё шила, шила и шила, не успевала выполнять заказы. Клиентура у неё была исключительно «светская интеллигенция». И мастерица, разумеется, принимала зака- зы, выгодные для неё, на которых можно было хорошо заработать и меньше потратить времени. Но всё равно она много работала, оправдывая репутацию портнихи с курор- тов. Ведение домашнего хозяйства – питание, порядок в доме (садика-огорода у них не было, как не было даже кошки или собаки) – она возложила на старших дочерей мужа, её падчериц, и была к ним очень строга, требовательна до невозможности, ни- чего не прощала двум молодым невестам Татьяне и Галине, которым было уже более 16-ти лет, держала их в полном смысле слова в чёрном теле, как Золушек, в то время как свою родную дочь Сусанну оберегала от всех работ по дому, готовя её к замуже- ству, подыскивая ей достойного, подходящего мужа, даже шила для неё отдельные, лучшие платья. Сусанна ещё ходила в 9-й класс и была активной участницей «Синей блузы» и хора, и для домашних дел у неё не было времени – так рассуждала мама. Татьяна и Галина, закончив по 7 классов, дальше не могли учиться. Им было некогда – так считала мама Люба. Ольга, самая младшая, была ещё школьницей. Так большая семья бывшего дьякона Животкова и тёти Любы, теперь жены кучера стансовета, ку- пив себе небольшой домик за четыре квартала от нашего, жила по своим правилам; жили они «хорошо» – разговоров об одежде, продовольствии и другой обеспеченно- сти у них никогда не было, так же, как и у всех людей того, «нэповского», времени...
Пятым из детей семьи тёти Любы был Ваня, младший брат Сусанны, мой ровесник и двоюродный брат. Ходил со мной в одну школу, музыкой он не интересовался, увле- кался рисованием, в чем немного преуспевал. Впоследствии учился в Баумановском, в Москве, а когда призван был в армию, попал в летную школу; как лётчик, погиб в первые дни войны, участвуя в обороне неба Москвы.
Младшая сестра отца Тоня, также отличная портниха, после революции и граждан- ской войны проживала вместе с бабушкой Сашей в её домике и дочкой Женей (муж погиб во время войны); во времена НЭПа вышла замуж за соседа Беседина Николая, который жил в своём доме с родителями и младшим братом, напротив, через улицу. После в их садике был наш Отрадненский профсоюзный сад отдыха, где стояла рако- вина для нашего духового оркестра. Родители его, богатые люди, не убежали от рево- люции (до «того года» они успели уехать в Среднюю Азию), а в их доме потом была прокуратура. Сам дядя Коля, как я его называл, был просто воспитанный, грамотный человек, без всякой специальности. Младший брат Шура – каланча, как его называли в Отрадной за его высокий рост – был вратарём в футбольной команде, а дядя Коля,
 

став мужем Тони, кем только не работал, чтобы хоть копейку приносить в дом и не быть иждивенцем у жены. Это и было той основной причиной, по которой они по два раза в год расходились и снова сходились на смех всем родственникам и соседям. То он работал бухгалтером, но до первой проверки сам уходил с работы, чувствуя что выгонят, так как он не знал совсем бухгалтерии, надеялся «на авось», то тайно ле- чил больных травами, как врач, но также до первого случая, бросал это занятие, как только узнавал, что его клиентура сомневается в его медицинских способностях... Он был неунывающим человеком, со своеобразным юмором, каждый раз придумывал для себя профессии одну за другой, лишь бы его обожаемая жена Тоня не сердилась на него, старался изо всех сил хоть что-нибудь принести в дом…
Разумеется, он был честным человеком, и в своем положении не способным на ка- кие-нибудь крайности, как говорится «чтил законы», но иногда решался на то, чтобы чем-нибудь спекульнуть. Но в то время коммерсанты были «большими специалиста- ми», и среди них дяде Коле делать было нечего. Тем не менее, он иногда рисковал, чего-то там выгадывал, но жена, видя его неразворотливость, устраивала ему скандал на этой почве. И я (в то время мальчишка, нередко приходил к своей бабушке Саше) был свидетелем их объяснений и видел вместе с соседями, как дядя Коля со своим гардеробом улепётывал через улицу в свой дом, который пока ещё у них не отобрали. А дня через три-четыре, не больше, когда страсти утихали, этот «Тарквиний новый» вечером, тайком, чтобы никто не видел, с этим же гардеробом пробирался обратно в хату бабушки Саши, к своей обожаемой жене Тоне. У всех наших родственников, да и просто соседей эта пара была «притчей во языцех», но что поделаешь – любовь есть любовь и нипочем ей мирские пересуды!.. Жизнь брала своё... Насколько я помню, по рассказам нашей необъятной родни в Отрадной, они всю жизнь так жили – от разво- да до развода… Тоня продолжала портняжить, воспитывать дочку, но приблизились события «того самого года», когда начались разговоры про коллективизацию и инду- стриализацию, про раскулачивание и «ликвидацию кулачества как класса»... Люди дальновидные, предприимчивые и такие, кому терять было нечего, быстро сориенти- ровались, сообразили, высчитали наперёд и предусмотрели каждый своё возможное будущее в новой жизни, своё место и работы, и жительства, и вообще своё положе- ние. Кто чувствовал за собой какие грешки и грехи немедленно смотались, уехали, убежали, а куда – никто не знал. Первыми такими «смывшимися» были, конечно же, те, у кого сохранились кое-какие ценности. Например, такой была наша «богачка» – старшая сестра матери, уехавшая в Абхазию. Были и такие, кто предчувствовал, что их раскулачат. Они, забрав всё ценное с собой, бросали всё свое хозяйство и с детьми скрывались тайно, и никто не знал, куда они уехали. Многие покинули родные ме- ста, бросив всё, из-за боязни пострадать по причине несогласия с новыми порядками. И, как показало время, все такие смельчаки и предприимчивые сделали правильно, покинув родные места. Они впоследствии прижились в далёких от родной Кубани местах, не пострадали ни в период раскулачивания, ни во времена коллективизации, ни во времена искусственного голода 1932-1933 годов, остались живы и здоровы, пе- режили 37-й год, войну с фашистами (погибших на войне не будем считать) и дожили свои годы благополучно до самой, как говорится, своей естественной смерти...
В нашей семье «тот год» ознаменовался тем, что у отца стало намного меньше рабо- ты, так как всё, как по мановению волшебной палочки, вдруг исчезло из магазинов – никаких материалов, мануфактуры, а также и продуктов питания. Как-то вдруг и на базаре не стало ничего. И поскольку пошли разговоры о колхозах и артелях, то отцу первому пришлось подумать – где, в какой артели ему работать?..
Портные (их меньше было, чем сапожников) не сумели организоваться в артель, и наш отец поехал в Армавир, поступил там на фабрику «Швейпрома», на конвейер. Там не надо было быть мастером высокого класса. На конвейере один рукава пришивает,
 

второй – пуговицы, третий – подкладку, продукция получалась быстро изготовленная и дешевая. Отец еле-еле на пропитание себе там мог заработать. Жить пришлось ему, как говорится, на два дома. В Армавире отец снимал комнату (мы же семьей не могли к нему переехать) и, проработав на этой фабрике с полгода, он приехал домой. Рабо- тать портным он уже не смог. Финотдел такой налог ему «запрограммировал», что он не стал принимать заказы, бросил портняжничество и поступил (прежде всего из-за продуктовой карточки на муку), по знакомству, в МТС счетоводом. Работать на МТС, только что организованную в Отрадной, счетоводом, через год поступила и мать, сна- чала ученицей-машинисткой, потом стала сама печатать, она так там и проработала до 1934 года, как и отец.
Семьи портных – сестер отца – Тони Бесединой и Любы Животковой, в компании с нашими родственниками организовали сельхозартель «Плуг и Молот» во главе с ку- чером стансовета, бывшим дьяконом, но работать в ней им не пришлось, так как само собой понятно – «соцпроисхождение» у них было не то… И, не долго раздумывая, семьи тёти Любы и тёти Тони решили «рвануть когти» куда подальше и как можно быстрее, пока не поздно, не дожидаясь пока тот самый год нагрянет...
Решили продать свой дом Животковы, и на период подготовки в дальнюю дорогу и для того, чтобы выполнить принятые ранее заказы, по-честному рассчитаться с клиен- турой – они переехали жить в наш дом. У нас была большая комната («зал», как мы ее называли), изолированная от наших других комнат, временно они там и поместились. Это было ещё до того, когда наш отец уезжал в Армавир работать на швейке.
У нас была домработница Сима – молодая женщина 25-27 лет. Она была не отрад- ненская, жила у нас дома, как член семьи, уже не один год. Тётя Люба, принятые от модниц заказы, материалы, конечно, привезла всё из своего дома к нам. У отца тоже было много принятых заказов-материалов, которые в ожидании очереди на пошив лежали в кладовой, бывшей лавки в нашем доме. Сима это всё, конечно, видела и знала, что и где лежит. В одну ночь, когда родители были в гостях у наших родствен- ников (она знала, что все нескоро возвратятся домой, а пошли все взрослые вместе) нас, детей, она долго не укладывала спать, затеяла с нами игру в лото допоздна... Когда мы уже начали, как говорится «носами клевать», спать захотели, Сима быстро уложила нас всех – и все заказы-материалы на пальто и костюмы, как у тёти Любы, также и отцовские, выгребла все до единого, и на подводе с дружком каким-то быстро
«смылась» в неизвестном направлении. Пока мы спали, а родители были в гостях, она просто обворовала отца и Любу. Так её и не нашли потом.
Наутро отец с Любой пошли в милицию, но пришлось отцу и Любе с заказчиками рассчитаться честно, куда пошло много денег за проданный дом Любы.
Через неделю семьи Животковых и Бесединых уехали на Дальний Восток. Бывший дьякон с кучей детей обосновался во Владивостоке, а Беседин с Тоней и дочкой её уехали на Сахалин, в Александровск, где он стал работать завскладом в «Интеграле», а Тоня портняжила… Там они благополучно пережили «тот год», который для всех оставшихся на Кубани ознаменовался раскулачиванием, коллективизацией и голодом, о которых они знать ничего не знали.
Животков, бывший дьякон, сам устроился на работу, на судоремонтный «Дальза- вод». Жил там безвыездно, ни с кем из наших родственников не держал связи. Всех дочерей выдал замуж за рабочих и инженеров «Дальзавода», появились внуки, что не особенно нравилось его жене, курортной портнихе, которая его дочерей по-преж- нему ненавидела. Как и следовало в таких случаях, дочери поставили перед отцом вопрос ребром, он их послушал и отправил Любу-портниху к её родной дочери Су- санне, которая к тому времени уже жила в Ростове-на-Дону в качестве жены дирек- тора Ростовского треста совхозов, который был заместителем погибшего на войне первого мужа Сусанны директора этого треста. Так тётя Люба остаток своей жизни –
 

с 1940 года до 1970 прожила с родной дочкой, умерла, как говорится, своей смертью, не изведав на Кубани всех бед голодного тридцать третьего года. Её бывший муж также благополучно прожил у дочерей, которые и до сих пор там живут большими семьями, ничего так и не узнав про кубанские горести «того года».
Мне пришлось со всеми встретиться во Владивостоке в 1959, 1963, 1967 годах во время гастролей Магаданского театра оперетты, в котором я работал. Я виделся по-родственному, по-домашнему, у всех Животковых дома, и с самим отцом, и со все- ми детьми. Вспоминал, как наша Симка обворовала наших портных, и многое другое. В своих воспоминаниях о мачехе тёте Любе все дочери просто не находили слов для характеристики бывшей «мамы». До того они все были обозлены на неё, что имени её не хотели слышать. Связи с ними я не поддерживаю в настоящее время. Они все хорошо живут во Владивостоке, в хороших квартирах, всем обеспеченные...
Семья Бесединых, проработав на Сахалине первые три года по договору, приеха- ла в отпуск в Краснодар в 1934 году. Мой кумир, летчик дядя Шура, в тот год жил в Краснодаре с новой женой, но у него места для семьи не было, и Беседины на время устроились жить на квартире в станице Пашковской, которая в то время была ещё не в черте Краснодара. Они хотели остаться на Кубани, но ещё слишком «свежи были розы» – последствия голода ещё не совсем выпали из памяти населения. Только что открыли «Торгсины», на базарах ничего не было, по карточкам выдавалось очень мало муки, а про продукты и говорить нечего – жизнь ещё была очень «разбалансирована». Появился коммерческий хлеб, что было ошеломляющей новостью после голодного, страшно голодного, трагически голодного 1932-1933 гг.
Эта жизнь никому не нравилась, все метались, разъезжали, искали, где получше, а Беседины написали моим родителям про Дальний Восток – там, мол, сами видели и жили, и настоятельно просто требовали, советуя отцу и матери продать бабушкин домик, в котором мы жили, и приезжать в Пашковку, откуда вместе с ними ехать на Дальний Восток. Это было для нашей семьи слишком неожиданным предложением, с которым мои родители на первых порах никак не могли согласиться, и не приняли его, вернее – не торопились дать ответ в Пашковскую, хотя сложилась такая обстановка в нашей жизни, что надо было что-то придумывать для выхода из нелёгкого положения, в котором оказалась не только наша семья портных Смирновых, но и других ремес- ленников, мастеровых людей, наших родственников. Но в нашей семье сложилась очень сложная ситуация, требующая разумного и скорого решения.
Когда мы жили в своём доме, напротив дома бабушки Мутер – она жила с самой младшей дочкой – сестрой моей матери Шурой, которая по окончании педучилища, не приступив к работе, внезапно умерла, после бани в июне продуло голову ветром. Случилось острое воспаление мозговой оболочки – менингит, – через два дня все- го – смерть. Бабушка Mутеp перешла жить к дальним родственникам отца матери моей, так как в домике бабушки Саши, где мы жили, просто не было места – всего две небольших комнатки, а у нас семья вместе с бабушкой Сашей – 7 человек. Поэтому предложение немедленно ехать на Дальний Восток было слишком серьёзным и труд- но разрешимым.
Я уже школу закончил, и после неудавшейся попытки поступить в лётную школу, разобидевшись на свою судьбу, пошел работать счетоводом-учеником, а потом пере- шел в Отделение Госбанка. Брат Саша поступил в овцеводческий техникум на станции Прохладная на Северо-Кавказской железной дороге, сестры ещё были школьницами 5-7 классов. Долго тянулись домашние советы и совещания, в которых принимали участие и наши многочисленные родственники. Вопрос отъезда и продажи домашно- сти (огород с садиком, беседка в саду и два сарайчика), разумеется, и сам домик ба- бушки Саши (она-то ведь хозяйка всего), как распорядиться этим всем «хозяйством», как предложить бабушке Саше в её 70 с лишним лет расстаться со всем и ехать ку-
 

да-то в поисках нового пристанища, неизвестно в какие условия, и вообще, – податься к чёрту на кулички в поисках какого-то счастья, какой-то новой хорошей жизни, кото- рая, тем не менее, по рассказам Бесединых, была там намного лучше жизни на Куба- ни. Кстати сказать, сама бабушка и наши родители, верили рассказам, но всю жизнь жили в одном и том же месте, и в том же окружении родственников, многочисленных знакомых, которые за длительную жизнь знали друг друга от первых дней рождения до самой смерти, сжились, как говорится «вплотную во всех проявлениях» и вдруг – надо куда-то уезжать, чего-то искать, на что-то надеяться, а самое главное – ехать в такую даль!.. Никто из наших родственников и знакомых дальше Армавира – и то не все – никуда не уезжали, сидели «сиднями» по своим домам. Просто не было необхо- димости ездить. И вдруг, пришлось решать… Как бросить всё-всё – вплоть до могил дедов и прадедов. На кладбище уже давно у каждой семьи и фамилии были свои отдельные, отгороженные места с могилами умерших. Со всем этим предстояло рас- ставаться надолго, если не навсегда. Все эти вопросы надо было решать, и как можно быстрее, так как из Пашковской Беседины торопили наших, требовали ответа, так как их отпуск подходил к концу, а ехать без них – нашему семейству самостоятельно, да в такую даль, дело было немыслимое, поэтому бесконечные домашние «собрания» с участием нашей родни целыми днями, вечерами и даже ночами, по обсуждению пред- стоящего отъезда, иногда доводили женщин до слёз, проходили бурно и решение ни- как не могли вынести, всё упиралось в какие-нибудь непредвиденные обстоятельства. Мама наша плакала, нe стесняясь никого, – ей просто немыслимо было оставить свою Мутер, которая от поездки категорически отказалась и, как она сказала, – я вас благо- словляю ехать, буду за вас молиться, а обо мне не печальтесь, я у своих не пропаду, ез- жайте с Богом, чем успокоила нашу маму. Но всё равно она плакала... Сестренки мои были рады поездке, были на всё согласны, а я страшно хотел ехать хоть куда-нибудь и уговаривал отца с матерью, как только мог.
Брат Саша написал, что он не хочет прерывать учёбу в техникуме и не хотел менять место жительства, в каникулы его принимала к себе бабушка Маня, сестра бабуш- ки Саши, которая согласилась и на продажу своего домика, и на поездку с нами без всяких рассуждений, заявив при этом: «Поедем, я чувствую, что хуже не будет. Если бы там было плохо, Тоня с Колей Бесединым обратно туда не поехали бы сами и нас туда не звали бы». Так она рассуждала, и к её разумному выводу отнеслись все добро- желательно, и в конце концов ответ в Пашковскую был отправлен положительный, после которого через неделю был получен от них подробный совет, что брать с собой из вещей и посуды и прочего домашнего «хлама», так как они уже были опытные в этом смысле и знали, что надо иметь с собой в такой длительной и дальней поездке. Куда именно, в какое место, поселок или город нам предстояло ехать, мы узнаем по приезду в Пашковскую, где теперь обосновалась наша вроде как бы «штаб-квартира». Там Беседины сняли в аренду целый дом из двух больших комнат. В одной они сами жили, а вторую приготовили для нашей семьи – наши родители, бабушка Саша и нас трое – две сестренки мои и я... И как только был решен вопрос с продажей домика – было несколько вариантов и, разумеется, наши выбирали для себя подходящий – рас- прощавшись со всеми остававшимися нашими родными, наш «колхоз», как я назвал нашу семью, уехал в Пашковскую…
Конечно, было очень грустно расставаться с родным местом. Видел я, как мама плакала, а сестренки, глядя на неё, «вторили» ей, отец молча переживал всё это ме- роприятие, он всё шутил, и по каждому поводу находил место какой-нибудь шутке или хохме – он вообще был всегда большим шутником и весельчаком, – и в эти дни старался всех успокоить и как можно развеселить, что ему удавалось...
Бабушка Саша на всё смотрела философски, относилась к таким большим пере- менам в своей жизни очень спокойно, чем положительно действовала на всех нас.
 

Она со своим мужем-портным прожила свою жизнь как могла, стойко перенеся все
«похождения» деда моего, умершего в запойной горячке с иконой Божьей матери в руках, и теперь на все была согласна и верила в то, что всё будет хорошо. Её успо- каивало то, что ни мой отец, ни Коля Беседин, не были склонны к «увеселениям Бахуса», и она вверилась им, чего нельзя сказать за дядю Шуру-летчика, к которому бабушка Саша ни разу не поехала даже в гости в Таганрог, где он жил, когда на вре- мя отпуска приезжал в Отрадную и проводил все дни со своим дружком Геврюней. Теперь, в Пашковской, встреча с ним нам всем предстояла, в том числе и бабушке Саше, – но она на это смотрела больше, чем философски и даже улыбалась, покури- вая свои папиросы.
Кстати сказать, если мамина мать, Мутер, была сверхбогомольна и фанатично ре- лигиозна, была ярким примером человека «сверхсвято» верившего в Бога, то бабушка Саша была полной противоположностью бабушке Мутер во всех отношениях: она была абсолютно неверующей, курила крепкие папиросы и к жизни относилась как- то слишком практически, верила только в то, что имела в руках. Кстати сказать, она и меня курить научила в ранние годы. Её принцип был таков: всё равно ты курить будешь, так лучше я тебе посоветую и научу, как это от родителей скрывать и как от- личать хороший табак от плохого...
В кругу всей нашей родни её называли просто мамаша. Под этим именем она и была известна на всю Отрадною, так же как и тем, что она одна была курящей жен- щиной во всей нашей обширнейшей родне.
Встреча с Беседиными в Пашковской была трогательная и радостная. Как никак, мы не виделись более четырех лет, которые для нашей семьи, как и для всех жителей Кубани, запомнились надолго. В бесконечных разговорах, которые велись в первые дни, наша семья только и говорила о том, как бы поскорее уехать «в те края», которые, по рассказам ничего не переживших за эти страшные годы Бесединых, казались нам всем сказочными. Я отлично помню, как Беседины не верили рассказам моих родите- лей о страшном голоде в Отрадной, хотя приукрашивать события тех времён не было никакой надобности. Но всё же Беседины не верили рассказам, потому что это было и без того невероятно, а тем более для Бесединых, проживших эти голодные годы в Александровске на Сахалине, где никто и во сне не мог увидеть тех ужасов, которые пришлось пережить нам всем, кубанцам...
Мы же, вся наша семья, разинув рты, слушали рассказы Бесединых, и в свою оче- редь не верили им, хотя они рассказывали обычные сведения о жизнь на Сахалине, ничего не приукрашивая. Мы не представляли себе, как это может быть – для всех хлеба вволю, и что о снабжении продуктами питания жителей Сахалина даже разго- воров никаких не было. Трудно себе представить такие картинки из нашей жизни вре- мён коллективизации и голода 1932-1933 гг. на Кубани. Даже сейчас, воспоминая то время, несмотря на молодость, я крепко запомнил то выражение лиц, которое было у Бесединых, слушавших жуть о голоде на Кубани, и такие же недоумённые выражения лиц моего отца, матери и бабушки Саши, когда они слушали обыкновенные рассказы о не такой уж и отличной жизни на Сахалине, там была все же карточная система (но это я понял позднее). Кстати сказать, именно в таких дальних краях, как Камчатка и Сахалин, всегда снабжение было лучше, чем где-нибудь в любой другой местности, городе или селе страны, и в те времена и после, и даже сегодня <…>.
Не мог удержаться от описания того невероятного состояния, в котором пребыва- ли мои родители и Беседины, рассказывая друг другу о том, что с ними произошло, потому что в раннем детстве мне пришлось своими глазами видеть, и конечно же за- помнить на всю жизнь, страшное выражение лица, даже ужасно страшное, которое до сих пор стоит пред моими глазами. Я помню его, отлично вижу, несмотря на то, что прошло с того времени ни мало ни много, а более 65-ти лет. Вот этот случай…
 

Как я уже писал, мы несколько лет жили в доме, который нашей семье сдал в аренду Бардаков Иван Иванович, казак и многосемейный хозяин, у которого была большая семья и очень большое, более чем зажиточное хозяйство. Он был одним из первых раскулачен во время коллективизации и сослан куда-то в Калмыцкие степи с женой и младшими детьми. Старшие его сыновья и дочери разбежались, как и множество подобных несчастных людей по всей стране, тем самым избежали гибели. А вот их отцу, Ивану Ивановичу, судьба предопределила самые страшные и самые жестокие испытания в его жизни, хотя теперь, после того, как нам многое стало известно из замалчиваемой до сего времени нашей истории, истории «построения социализма», и «генеральной линии», и прочих идей, исковеркавших жизнь всего русского народа, эти испытания покажутся и не такими уж непереносимыми.
Перед тем, как семью Бардаковых начали раскулачивать, уже по станице все вслух говорили, когда и кого будут «тямоньки» кулачить. Ивану Ивановичу, уже точно знав- шему, что не сегодня-завтра их будут выселять из дома, сообщили, что его старший сын Игнат, офицер, за участие в гражданской войне на стороне белых был расстрелян орга- нами ГПУ. Эта «новость», в дополнение к тому, что уже и так переполнило его душу го- рем и потерями всего, так на него подействовала, что у него от пережитого и еще пред- стоящего переживания, как говорится, от ужаса-горя глаза на лоб вылезли в полном смысле этих слов, просто вышли из орбит, и он стал слепым. Он, конечно, сразу слёг, не мог ходить, и его, лежачего, положили в бричку на кое-какой скарб-вещи, которые им разрешил «тямонькя» взять с собой, усадили его потрясенную, ничего уже не сообра- жавшую и совершенно отрешенную жену-старушку, усадили малолетних детей Васю и Валю и увезли… Кто в то время был рядом, и видел всю эту бытовую картинку времён коллективизации, наверное, на всю жизнь запомнил плачущих малолеток-детей, совер- шенно убитой горем их матери, ничего не соображающей и абсолютно отрешенной и мертвенно-безразличной от горя, и лежащего посреди телеги-брички (по-кубански) полуживого мужчины с вылезшими из орбит глазами, которые наводили ужас на всяко- го, кто мог смотреть на такое обезображенное и страшное лицо человека. Кто-нибудь, когда-нибудь видел по-настоящему «вылезшие глаза» у человека? Много таких людей найдётся? Таких очевидцев? А я вот видел, своими глазами, самолично, потому и за- помнил виденное на всю жизнь. И до сих пор отлично вижу это ужасное лицо, потому и не мог не написать об этом, вспомнив про «выражение лиц» моих родителей и родни. Кстати, с того рокового дня никто так и не знает, что же было дальше с этой высе- ленной из своего дома семьёй, куда их выслали?.. Вот такие «бытовые картинки вре- мен коллективизации», мало, очень мало известные теперешней молодежи и вообще
всем, оставшимся в живых после «всей этой великой эпохи»...
Самый старший сын Ивана Ивановича, Николай Бардаков, отделившийся от него ещё задолго до коллективизации, благополучно прожил свою жизнь в Отрадной и недавно умер, как говорится, своей смертью, а остальные его дети по старшинству: ещё один Николай, Костя, Гавриил, Ванюша – мой ровесник – и дочки Елена и Шура перед самим раскулачиванием, как сбежали из Отрадной, кто куда – остались живы и здоровы, и прожили свои жизни, как говорится, более или менее благополучно. Ва- нюшу я видел в 1935 году – он работал в Краснодаре электриком в универмаге, погиб при мотоциклетной катастрофе.
И до сих пор, когда я слышу разговоры, в которых звучат слова «выражение лица» или «лица потрясенные» – мне невольно, но всегда сразу вспоминается и ясно видит- ся в воображении то лицо, с вылезшими из орбит глазами, неповторимо СТРАШНОЕ, потрясающее…
И ещё одно выражение лица надолго врезалось в мою память…
Был в Отрадной один хороший мастеровой-сапожник – Попов, хороший знакомый моего отца. Старший его сын служил в армии, а младший – Шурка, был мой одно-
 

классник. Мы с ним с начальной школы учились в одном классе. Отец приучал их сапожничать. В артель «Кожкоопремонт» Попов не вступил, и как-то незаметно ку- да-то вовремя «смылся» вместе с семьёй, а старший сын после армии пошел работать в Армавирскую тюрьму, и был там дежурным по следственному корпусу.
В декабре 1937 года я находился в одной из камер тюрьмы, в которой нас было как селёдок в бочке – в полном смысле этого слова, так как в камеру, рассчитанную на 8 человек, насажали 86 человек! Теснота страшная, невыносимая жара – хотя был декабрь – все «враги народа» и разное жульё-ворьё (их называли «бытовики»), полу- голые, как собаки голодные, ждали своей участи и гадали: увидятся ли они со своими родными, так как по рассказам давно сидящих в этой камере (сидели по полтора-два года), никакого даже намёка не было на то, чтобы хотя бы одному передали передачу. А передача означала собой контакт с родными! Кормили, вернее, морили голодом: пол-литра утренней и обеденной баланды, в которой плавали буквально считанные крупинки овсянки или пшена и пайка хлеба в 600 граммов, да спичечная коробочка сахарного песку – вот и «всё меню». Все голодные и злые, как собаки, только и ждали, когда дверь камеры раскрывалась на кормежку, а вечером – на поверку. Зычным голо- сом дежурного охранника в коридоре корпуса раздавалась команда: «На поверку ста- нов-и-и-и-с-ь!» Через несколько секунд дверь камеры распахивалась и принимающий дежурство величественно, ни на кого не глядя, устремив взор на пол, в присутствии сдающего дежурного и двух охранников, быстро входил в камеру и, выслушав рапорт старосты камеры о количестве здоровых и больных в камере, отмечал карандашом что-то в своём блокноте, и также молча, и также величественно, как какой-нибудь король или царь на параде, удалялся, дверь закрывалась… И так каждый день.
Со дня моего ареста прошло больше двух недель – такие считались ещё новичками, таковым я и был. И вот в один из вечеров на поверке я узнал старшего сына сапожника Попова, по своей молодости и наивности, совершенно забывшись, где я, простодуш- но и даже с некоторой усмешкой, а вернее улыбкой, дерзнул с ним поздороваться, и негромко, хотя все слышали, сказал: «Здравствуйте, дядя Ваня, вы меня не узнали?..». Я это сказал после того, как он сделал отметку в блокноте и уже сделал один шаг для выхода из камеры. Услышав такое, он немного приостановился и бросил на меня – не знаю, узнал он меня раньше или нет, но знал меня он отлично, потому что я, как одноклассник его брата Шурки, очень часто бывал в их доме, и он знал и моего отца – именно бросил такой взгляд, такой огненный, кажется всё испепеляющий и в то же время такой злой, просто страшно злой взгляд, от которого мне хотелось провалиться сквозь пол, я даже испугался этого взора. Ничего он мне не ответил, и, кажется, чуть
быстрее обычного, также «с достоинством» удалился.
Этот взгляд надо было видеть! Он меня живого съел глазами – столько в нем было злобы и злости, её хватило бы, наверное, на всю тюрьму, чтобы испепелить каждого. Я потом часто тот взгляд вспоминал и сравнивал с тысячами таких «приветливых глазок», будучи уже «при деле», на прииске, это были взгляды приисковых охранни- ков с собаками и без – они назывались самоохрана… Звероподобные, таких трудно даже себе представить. Больше всех натерпелись горя все несчастные заключенные именно от этих выродков рода человеческого – самоохранников. Это такие же за- ключенные, только им дали в руки заряженную винтовку и сказали: «Хочешь быть живым – охраняй этих вот врагов народа»… И они ретиво зверствовали, ухищряясь в своих зверских выходках, соревнуясь между собою, чем и угождали лагерному и приисковому начальству.
Так вот, по тому взглядику дежурного по тюрьме Ивана Попова я понял, что он меня узнал в тот момент, несмотря на то, что выразил он этим взглядом по отноше- нию ко мне только удесятеренное презрение... По советам старых сокамерников, я с ним больше не здоровался.
 

25.09.2023