Олег Мороз: «Если не Беатриче, то хотя бы Вергилий»

Интервью Софии Паклиной с Олегом Морозом

Одним из самых мифологизированных преподавателей на факультете журналистики является Олег Николаевич Мороз. Интересен он тем, что рассказывает о себе немного, но достаточно для того, чтобы понять, что «профессор Мороз» – личность разносторонняя и интересная. Олег Николаевич Мороз родился в 1970 году. Окончил филологический факультет КубГУ. Критик, литературовед, доктор филологических наук, профессор. Автор книг и многочисленных публикаций о русской и зарубежной литературе ХVIII – ХХ веков. Мы поговорили с Олегом Николаевичем и узнали о нём чуть больше.

С.П.: Здравствуйте, Олег Николаевич! Недавно услышала в коридоре от первокурсников словосочетание «профессор Мороз». Что вы чувствуете, когда к вам обращаются «профессор»?

О.Н.: Ничего особенного я не чувствую. Слово «профессор» говорит мне только о том, что я уже старый.

С.П.: Вас это расстраивает?

О.Н.: Я скорее иронически отношусь к этому превращению. Когда-то меня профессором не называли, сейчас называют. Что можно сказать, глядя на себя через призму изрядного числа лет, которые как бы воплощаются в этом слове? Профессор – человек основательный, деловой, благообразный, с бородой такой «козлиной». У меня такие ассоциации (смеется). Некоторое сходство со мной есть, не поспоришь.

С.П.: Я читала интервью, где вас спрашивали о том, почему вы на каждой паре задаете вопрос: «Что произошло хорошего?» Был ли студент, с которым вы согласились?

О.Н.: Ну вот студенты присутствуют, я с ними постоянно говорю о хорошем. (Обращаясь к студентам магистратуры.) Соглашался я с вами когда-нибудь или нет?

Студент: «Про футбол когда-то соглашались».

Иван говорит, что соглашался. Но вообще вопрос не в том, чтобы студенты «угадали», что мне нравится, с чем я согласен, или, напротив, ни с чем не соглашаться, иронизируя над их рассуждениями. Я всего лишь слушаю, что скажут, интересно, как вы, студенты, сами себе объясняете то, что считаете хорошим, насколько эти объяснения внятны, мне внятны. Почему-то считают, что в моём вопросе есть подвох. Иногда вопрос – это только вопрос, как говорил один писатель. У меня, впрочем, всегда. Услышать о новом, о том, что прошло мимо, чего не знаешь (хотя казалось бы – ну что я могу не знать?) или даже не понимаешь – любопытно и эмоционально непредсказуемо. А нравится мне или не нравится – это дело десятое.

С.П.: Я знаю, вы ценитель кинематографа. Слышала от студентов, что вы любите фильмы ужасов, это правда?

О.Н.: Я не знаю, как к искусству можно подойти с меркой «люблю – не люблю», у меня не получается. Со временем, когда ощущения одной и той же вещи изменяются, с чувствами вообще становится плохо. Что-то бывает интересно, что-то не интересно. Понимать важнее, чем умиляться; и если я становлюсь всё более сентиментальнее, а это, как ни странно, так, то именно потому, что лучше понимаю.

Что касается фильмов ужасов, то тут, как всегда, имеет место недоразумение: говоришь одно, а голову попадает другое, что-то своё. Фильмы ужасов – это последнее что я стал бы смотреть, и то – только по принуждению. Речь идёт, как я понимаю, о фильме режиссёра Кена Рассела «Готика», упомянутом по случаю, уже и не помню – по какому. Вообще-то там изображается компания знаменитых английских литераторов: Байрон, Перси Биши Шелли, Мэри Шелли, Джон Полидори. Фривольная компания, каждый со своей мучительной фобией. «Готику» можно считать в некотором отношении фильмом ужасов, но нужно понимать, что это эстетика 1970 – 1980-х годов, и там совсем иные представления о том, что есть ужасное и как его требуется показывать. Скажу так: есть разница между страхом и ужасом в кино; страх – физиологичен (хотя, конечно, он чистое воображаемое), ужас – онтологичен, для его чувствования в персонаже необходима эмпатия, сопереживание в интеллектуальном режиме.

Уж не знаю, какой я там ценитель кинематографа. В советском детстве мы смотрели кино каждый день перед сном, это была наша гражданская обязанность, почётная и практически обязательная. Впрочем, интерес к кинематографу появился только когда мне стало уже за двадцать; до этого я его презирал (вероятно, на фоне литературы). Меня захватило психологическое кино с уклоном в символико-аллегорическую пластику. Собственно говоря, без этого изображение чувств, мыслей и проч., что касается «внутреннего человека», – обезьянничество с претензией.

С.П.: Какой из последних просмотренных фильмов показался вам интересным?

О.Н.: Фильм польского кинорежиссера Ежи Кавалеровича «Мать Иоанна от ангелов». Это такая экзистенциальная притча по мотивам одноимённой повести Ярослава Ивашкевича, большого любителя Достоевского и Кьекегора, как я выяснил позже, и вообще весьма неординарного писателя. Дело происходит в женском монастыре, в женщин вселяются бесы, и вот церковное начальство присылает святых отцов, сначала одного, потом другого, чтобы изгнать злых демонов. Одним словом, давно я не испытывал таких сильных впечатлений от кино.

С.П.: Почему?

О.Н.: Это старый чёрно-белый фильм, сделанный, по-моему, в начале 1960-х (не без влияния киноэстетики Теодора Дреера, прославившегося ещё в эпоху немого кино). Снят он совсем не так, как снимают сейчас. Нет этого мельтешащего перед глазами, как испорченный советский телевизор, экшена, этого нелепого натурализма, пытающегося одновременно и слиться с действительностью, и спародировать её. Действие разворачивается тягуче-медленно, как бы вытягивая главное из подтекста. Кадр выстраивается очень своеобразно, как средневековая книжная картинка, которую нужно прочитывать по отдельным деталям, расположенным в разных сторонах, в некоем порядке, и при этом разом. Кадр очень бедный, или, точнее, аскетический, в нём много как бы пустых пространств, но они преображаются гармонией композиции, удивительной симметрией людей и вещей, притягивающихся друг к другу и в то же время отталкивающихся. Тут разом и холод, и отчуждение, о которых, собственно и идёт речь в фильме, и блистательная красота трагедии, без которой мир ничего не стоит. Ну и по содержанию этот фильм нетривиальный. Рассказанная в нём история, с одной стороны, очевидным образом антиклерикальная, она выставляет католическую церковь, вообще религию, в чёрном свете, а с другой – вполне вписывается в горизонт религиозного мышления, может быть, правда, неортодоксальный, и тем не менее. По-моему, никакого противоречия в этом нет. Главное – это многомерность человека, его чувственное и воображаемое, создаваемые ими конфигурации парадоксальной реальности. Реальности, конечно, ужасной, но художество, изображающее этот ужас, удивительным образом передаёт красоту, существующую в мире вопреки всему. Вот тут испытываешь подлинное очищение. Это сильное кино, хотя заканчивается всё очень плохо.

С.П.: Перейдем к литературе. Вам ближе научная литература или художественная? Что, по-вашему, имеет большую ценность для человека?

О.Н.: Художественная литература – это одно, научная – совершенно другое. Понятно, что первостепенное значение имеет искусство, это жизненная реальность, в которой наше существование обретает подлинность. Это воссозданный воображением мир, разыгранная заново жизнь, но разыгранная так, что в ней есть место человеку, его мысли о себе, и она более отчётлива, более ярка, даже на её трагедийности лежит отпечаток человеческого достоинства. Находясь внутри жизни, трудно жизнь мыслить. Её можно знать, можно уметь лавировать в ней и иметь выгоду, но понимать её крайне сложно. А искусство – это способ посмотреть на мир, на себя со стороны, с которой на нас смотрят боги; для этого они и дали нам поэзию. Литературоведение, критика – это тоже по-своему важно, это попытка найти практическое измерение событиям духовной жизни, приспособить их к своей повседневности, чтобы сделать её иной, более основательной, что ли. Хорошо, если критик не обманывается относительно того, что делает, но часто бывает по-другому – тогда слова критика поглощают его жизнь, замещают её, делают мыльным пузырём, и его действительность становится Датским королевством: слова, слова, кругом одни слова.

С.П.: У вас есть некий литературный идол? Кого из писателей вы цените больше всего, может, берете жизненные уроки?

О.Н.: Нет. И не было. В разное время разные книги, разные писатели имели важное значение для чувств, мыслей, поступков. Когда живёшь долго, многое меняется. В молодости любой значительный поэт буквально всё расскажет тебе о тебе, и это прекрасно, лишь бы ты разговаривал с ним как с другом, а не как с учителем жизни. В том возрасте, когда «года клонят к суровой прозе», воспринимаешь всё совершенно по-другому. Берёшь книгу и ловишь себя на мысли, что уже не раз читал подобное, и эта книга хуже, чем прежние. Поэзия, которую молодые гонят косяком, поражает наивностью и не пушкинской глуповатостью: то, что им кажется откровением, всего лишь особенности возрастной психологии или тривиальности современных эмоциональных матриц.

Другое дело, есть писатели, которые высвечивают твою собственную экзистенцию. Для меня это, конечно, Андрей Платонов. Не то чтобы он сформировал меня, скорее – дал мне самого себя обдумать. То, что читаешь – это проекция собственного взгляда на себя. То, что не близко, ты просто не воспринимаешь, то, что отзывается, становится чрезвычайно важным; а думающий человек смог это сказать, назвать словами, дать язык для твоей собственной речи, помог начать этот диалог. Платонов до сих пор остаётся для меня важной фигурой. Хотя я ценю и других авторов, совсем на него не похожих. И даже тех, которых мне не близки ни идеологически, ни психологически. Иногда полезно доказывать то, во что ты не веришь, сказал когда-то Ларс фон Триер, и в этом я с ним совершенно согласен.

С.П.: В данный момент вы пишете что-нибудь масштабное? Может, научную работу или книгу?

О.Н.: Да, к сожалению, только масштабное у меня бывает. И чем дальше, тем больше меня смущают мои масштабы. На моей могиле надо будет написать: «Он умер под бременем своих масштабных замыслов!» (смеётся). Я постоянно что-то записываю на клочках бумаги, их горы и горы, строю различные планы и прочее. У меня много не доведённых до окончания статей, иногда даже и не начатых, монографий, и я уже путаюсь, за что схватиться в первую очередь. Берусь, потом опять бросаю. Хорошо, что периодически попадаются люди, обязывающие меня сделать какой-нибудь текст в срок.

С.П.: Вы больше преподаватель или всё-таки критик?

О.Н.: Я не считаю себя ни преподавателем, ни критиком. Я считаю себя литературоведом, который ведёт ещё и преподавательскую деятельность. Я рассказываю на занятиях только то, до чего сам додумался; трудно представить, смог бы я годами пересказывать учебник или даже стопку учебников. Моё преподавание напрямую зависит от моих знаний, а их ниоткуда не возьмёшь, кроме как из разборов произведений. А это уже не столько работа, сколько образ жизни. Читаешь, потому что выучили родители, думаешь, потому что это привычка, пишешь, потому что не знаешь, что с этим ещё делать. Такой вот скучный, нудный, но богатый событиями образ жизни.

С.П.: Что вас вдохновляет?

О.Н.: Что меня вдохновляет?.. Да ничего меня не вдохновляет! Делаешь, чтобы тебя окончательно не одолели твои слабости. Вот сигарета вдохновляет. Вдохнул – стало легче жить на белом свете, выдохнул – тяжелее, вдохнул… выдохнул… вдохнул… выдохнул… (смеётся). Между этими действиями я и творю (смеётся), глядя в окно, так сказать, по ту сторону добра и зла.

С.П.: О чем мечтаете?

О.Н.: Я мечтаю о пенсии.

Было это лет двадцать назад. Спросил я как-то раз студентов, что в мире произошло хорошего. Они мне ставят песню какой-то группы: «Мы с тобой не доживём до пенсии, / Как Сид и Нэнси, как Сид и Нэнси».

Я им говорю: «Вы меня рифмами хотите соблазнить?»

С тех пор я и мечтаю о пенсии. Или даже раньше.

С.П.: А что будете делать на пенсии?

О.Н.: Думаю, то же самое, что и сейчас.

С.П.: А какие-то более масштабные мечты?

О.Н.: Ну какие могут быть масштабные мечты?.. Если бы мне, как Данте, явился какой-нибудь персонаж, типа Вергилия, и повёл по аду, по чистилищу. Куда уж масштабнее? Это было бы для меня в самый раз. Но об этом разве мечтают?.. В детстве, когда всё было впервые и внове, и мало что понятно, я, насколько помню, ничему не удивлялся, думал, что так и должно быть, даже не думал, а знал; а сейчас жизнь поражает буквально на каждом шагу; привыкнув ко многому и зная немало, я теряюсь в догадках о мотивациях людей, их мыслях, то ли они так сложны, то ли так элементарны… У каждого из нас должна быть своя «Комедия», то, что, как считал Данте, начинается плохо и заканчивается хорошо. Если не Беатриче, то хотя бы Вергилий.

С.П.: Спасибо!

08.07.2024